Музыка не воспроизводится

*  *  *

 

Олдскульный, ламповый, винтажный.

 

Раз угодили в квадратуру

квартово-квинтового круга,

где не расслышать ни черта,

то знай не пропускай удар и

не вздумай ничего бояться —

кому не светит быть звездою,

когда ритм-секция крута!..

 

А помнишь — не щадили жизни

для звуков рока? Отчего же,

воспитанный на драйве мэтров,

я ветра не летел скорей,

когда «Пинк Флойд» или «Кинг Кримсон»

(пусть не в классических составах)

буквально в паре сотен метров

рубили от моих дверей?

 

Зачем нестись далёко ль, близко ль,

неужто новых музыкантов

возможно истовей и дольше

любить, чем прежних, — а, друзья?

Зачем искать чего-то лучше,

когда опять без вариантов

лишь двести песен «Битлз», не больше —

и в них вся музыка моя?..

 

По внутреннему вновь эфиру

пущусь, где каждый вечно волен

разыгрывать коронный номер,

где хит синкопами прошит…

Уже обшарпанную лиру

настраивает Томми Болин.

Какая разница, что помер?

Смерть ничего не заглушит.

 

 

Попса

 

В метро, у входа-выхода, среди ползущих вниз

и вверх летящих лихо так стоит последний из

 

потрёпанных, потасканных, потёртых могикан,

с утра принявший наскоро без закуси стакан, —

 

кроссовочки кондовые, дешёвая джинсня,

гитарочка грошовая, фанерная фигня.

 

Вокруг спешат сограждане, их падает доход.

Как честно выжить каждому — и чёрт не разберёт.

 

Кругом такое деется — не разберёт никто!

А он ещё надеется. Да только вот на что?

 

Бесплодны репетиции — по чести говоря,

учился у традиции ты плохо, брат, и зря:

 

мелодия убогая, собачий бред — слова.

Ну чья от них дорогою вскружится голова? —

 

ни грана понимания, лишь зыркнут — и прощай,

любовь! — но ты внимания на них не обращай,

 

крути роман с гитарою, насилуй всё равно

мотив, как кляча старая, заезженный давно,

 

чтоб мимоходом кто-нибудь почуял, может быть,

что всё невоплощённое и вправду может быть,

 

что замысел, яснея, предначертывается,

что жизни наш собачий бред исчерпывается,

 

что мы, друзья-голубчики, не зря летим на свет,

что всё у нас получится, а может быть, и нет.

 

 

*  *  *

 

Знаешь, а границ, похоже, нет.

Никаких барьеров и пределов.

Каждый ясный звук уходит в свет.

И до гетто жанров нету дела.

 

Бах играет рок-н-роллы,

Элвис дарит баркаролы,

и звучит Прокофьев-блюз.

 

 

*  *  *

 

Два звездолёта,

случайно встретившись

на просторах Вселенной,

уплывают по своим траекториям.

 

Сигналам,

идущим навстречу,

требуется преодолевать

всё большее расстояние,

и время между вопросом и ответом

постоянно увеличивается.

 

Когда-нибудь

взаимно направленные реплики

будут бесконечно долго

парить сами по себе,

не дойдя до адресатов.

 

Но помыслы астронавтов,

обращённые друг к другу,

отменяют

пространство и время.

 

 

В жару

 

…и жалость, скомканным листом сгорая, сжалась,

и свежесть вяло перетлела в залежалость,

и ходят ходики туда-сюда на месте,

и едет-едет-не доедет царь к невесте.

 

Остатки вакуума пробуешь на ощупь.

Нет сил как хочется чего-нибудь попроще б.

Летят слова, лишившись букв, — прицельно мимо.

Зерцало корчит без лица гримасы мима.

 

Отбросишь том и схватишь пульт, а на экране

являют тот же милый вид, что был и ране:

средь сквернословия, плевков и зуботычин,

глядь, мелкопикселен и жидкокристалличен,

заводит страстный монолог живой покойник,

который помнит назубок седой поклонник.

И вроде то же говорит — и непохоже…

 

В «Дип Пёрпл» новый гитарист, других моложе.

В игре не спрятаться от происков Гаскойна.

В Европе мусорно. В Багдаде всё спокойно.

 

Закат сползает в ночь не стынущею лавой,

тысячещупальцевой гидрой многоглавой.

 

…в провалах огненных нет-нет да и приснится,

как перемёрзшее зерно клюёт синица.

 

 

*  *  *

 

В детстве

наша семья

дружила с одной парой —

Ильей Кузьмичом

и Ириной Семёновной.

 

Илья Кузьмич,

профессор-биолог

дворянских кровей,

успевший окончить гимназию,

в старости читывал

на сон грядущий

«Одиссею» и «Искусство любви»

в оригинале.

 

А Ирина Семёновна

работала учительницей математики

в средней школе,

но к моменту нашего с ними знакомства

вышла на пенсию.

 

Некогда у Ильи Кузьмича

была жена.

Он потерял её

лет за пятнадцать до встречи

с Ириной Семёновной

и остался один,

так как детьми не обзавёлся.

 

А Ирина Семёновна

до Ильи Кузьмича

замужем не была.

 

Мы приходили раз в месяц,

и помолодевший

восьмидесятидвухлетний

Илья Кузьмич

ставил пластинку Хинастеры,

заводя неспешные беседы

о том о сём,

и по ходу дела

демонстрировал гостям

книги с ятями и альбомы.

 

А Ирина Семёновна,

мягко улыбаясь,

разливала душистый чай,

угощала нас

фирменным блюдом —

мятным печеньем,

приготовленным по бабушкиному рецепту,

и куталась в длинную шаль.

 

Они прожили вместе

долгих три года.

 

А потом Ирина Семёновна

осталась одна.

 

В детстве

я не понимал этот союз.

 

В гостях у них мне всегда было

немножко неловко,

хотя и ужасно интересно.

 

Я и сейчас

не понимаю.

Но по-другому.

 

 

*  *  *

 

Слышать пора — без звука,

видеть уже — не глядя,

даже

не прикасаясь — трогать,

не поглощая — обладать.

 

Камни живут вне боли,

почки не ведают про корни,

гусеница не знает

бабочки лёгкий перелёт.

 

Воды стоят отвесно,

земли текут, не уставая,

можно столбом воздушным

горный хребет переломить.

 

Если ты правда хочешь,

значит однажды извлечётся

целым ядро ореха,

не потревожа скорлупы.