Петрикор и ходячее кладбище

1

 

Мама была ходячим кладбищем. Хотя Соня бы ей такое никогда не сказала.

Сначала стало печь уши. Соня повернулась на бок. Она лежала на своей кровати. Свет в комнате не горел. На полу валялись пустые блистеры, рядом стоял полупустой стакан воды. Кровь снова бросилась в голову, и Соня прикрыла глаза.

Было стыдно и немного страшно. Соня думала о том, что на ее месте сделал бы Паша.

— В комп бы поиграл, — сказал Паша, вошедший в комнату.

Соня с трудом улыбнулась. Поплывшим взглядом проводила Пашу до стола. Слушала, как включился ноутбук, запустилась какая-то игра. На потолке зашевелились цветные пятна. Показалось, что она лежит в лесу и это солнечные лучи тянутся к ней сквозь кроны.

— Я со школы не играю, — с нежностью проговорила Соня.

Паша сосредоточенно стучал по клавиатуре, клацал мышкой, разрубая двухмерную нежить. Рассеянно, не отвлекаясь от игры, бросил:

— От такой дозы ничего не будет.

Желудок свело спазмом. Соня легла на живот и свесила голову к полу. Но рвота не подступила, и тогда Соня снова повернулась на бок.

— Ты не понимаешь, Паш, все так, как надо.

Убаюканная рокотом клавиш, она прикрыла глаза.

— Все так, как надо. У меня получилось.

Лоб горел, тело сделалось мягким. Интересно, о чем тогда мама думала? Поняла, что это инфаркт? Поняла, что умирает? Она любила эту дурацкую фразу: «У меня сердце разрывается».

О чем она думала, лежа на полу? Она вообще могла думать?

— Жалко маму, — прошептала Соня.

— Жалко маму, — эхом повторил Паша.

Соня из последних сил приподняла голову и посмотрела на Пашу.  В свете монитора его лицо было обескровленно-голубым. И тогда в голове погасло.

 

Она проснулась через двенадцать часов. С трудом приподнялась. Штормило. Нутро сводило, как при тошноте, но рвота все так же не подступала. Хотела было встать, но кружилась голова. Тогда Соня взяла с пола стакан воды, опрокинула рядом со ртом. Вода потекла по подбородку. Подставила стакан обратно, прямо на книжку, лежавшую у кровати. Влажная печать окольцевала название — «Шаманизм» — и зацепила «Э» в фамилии.

У подушки жужжал телефон. Соня разблокировала экран, окинула взглядом множащиеся сообщения: девочки в рабочем чате решали очередной бестолковый вопрос. Накануне Соня написала, что не выйдет на смену, потому что внезапно заболела, попросила подменить. Сразу прилетело: «Блин, Сонь, опять?» И от другой девчонки: «Я могу. Выздоравливай». Соня тогда обошлась коротким «спасибо», отложила телефон и принялась выдавливать таблетки из блистеров.

Теперь висело непрочитанное от начальницы: «Сонь, привет. Мне тут девочки передали, что ты снова попросила замену. Я все понимаю, но это уже перебор. Нам в команде нужны вовлеченные люди...»

Голова слишком болела, чтобы вникать. Соня заблокировала телефон и снова легла. Она давно готовилась к этому дню, давно откладывала крохи с несолидной зарплаты. Достаточно оптимистично в ее положении. Главное, что пока остается немного денег и крыша над головой.

И Паша.

Паша вошел в комнату.

— О, очнулась-таки, — бесцветно произнес он. — Ну и дура.

А Соня глядела на него с нежностью. Те же, что у нее, хмуро-русые вихрастые волосы, те же зеленые с карим глаза. Даже родимое пятно — сапожок на щеке — точно такое же, только у Сони справа, а у Паши — слева. Да, совсем одинаковые. Как и положено близнецам.

Воспалившиеся губы растянулись в широкой улыбке. Соня с усилием проговорила:

— Кто обзывается… тот сам так… называется.

 

Встала все-таки вопреки вертолетам в голове и иглам в икроножных мышцах. Слишком хотелось скорее почистить зубы, смыть застоявшийся во рту ночной запах. Доковыляла до ванной, долго раскручивала колпачок на тюбике, долго выдавливала зубную пасту, вообще все делала так долго, что успела устать и пришлось сесть на край ванны. Смотрела на пятно на стене и бессмысленно водила щеткой по зубам, пока теплая пена капала на домашнюю футболку.

Затем, став чище и грязнее одновременно, вышла в кухню, где уже ждал Паша, и опустилась на табуретку. Снова свело икру, и пятка забарабанила по полу.

— Так теперь всегда будет? — спросила Соня.

Паша пожал плечами:

— Скажи спасибо, что слюни не пускаешь. Пока что.

А на дне желудка все лежал тяжелый ком. И мышцы сокращались, но ком не двигался с места. Соня доползла до раковины, выпила воды прямо из-под крана и, согнувшись, нажала пальцами под ребрами. Вода вышла наружу вместе с кислой слюной, а ком остался на месте.

Паша все это время стоял у батареи, спиной к окну, руки скрещены на груди, лицо белое.

— Теперь от маминой квартиры никуда не деться, — сказал он.

Соня хмыкнула и заковыляла к холодильнику. Бесконечность спустя она стояла у плиты с яйцом в руке. Стукнула ножом по белой скорлупке. Вместе со склизким прозрачным белком в сковороду плюхнулось два желтка.

Соня глядела на сдвоенный желток, задумавшись так глубоко, что перестала слышать собственные мысли. Затем схватила сковородку, доплелась до уборной и смыла яичницу в унитаз.

Потом, на кухне, вытащила пакет из пакета с пакетами, распахнула холодильник и принялась сбрасывать туда одно за другим: огрызок ветчины, брусок сыра, упаковку с оставшимися яйцами, молочную шоколадку. Подхватила со стола полупустую пачку сливочных вафель и также бросила в пакет.

С маминой смерти (а может, и раньше) Соню преследовал слабый-слабый запах. Он был едва уловимым, но все-таки был. Он походил на писк комара, летающего где-то поблизости в темной комнате. И потому особенно раздражал — этот вечно присутствующий, вечно подкрадывающийся, держащий в напряжении незваный гость. Соня все пыталась понять, что же это за запах. Иногда он казался ей сладковатым, в другие моменты — душным.

Поначалу она с ужасом думала, что пахнет от нее. Терла кожу сухой щеткой, затем мокрой щеткой с гелем для душа. Поменяла несколько кремов, шампуней и дезодорантов. Пару раз на встречах с Ингой спрашивала, не пахнет ли от нее, а потом спрашивать одно и то же стало неловко. Потому что Инга каждый раз отвечала «нет», а запах никуда не девался: ни дома, ни в метро, ни в свежеобработанном хлоркой подъезде.

Соня завязала пакет и бросила на пол. Посмотрела на Пашу. Паша молчал.

— Я все думала, — медленно проговорила Соня, — что ж это за запах. А сейчас поняла. Это мертвечиной воняет.

 

2

 

Руки Инги загарпунили Соню, втянули в квартиру, сцепились у нее на лопатках. От Инги, как всегда, пахло эзотерическим магазином. Соня поцеловала подругу в щеку. Затем обняла стоявшего рядом улыбающегося Сашу.

— С годовщиной, дорогие. Вы уж простите, что без ситцевых штор. Вот зато.

Протянула Инге букет розовых гвоздик.

— Мои любимые! — Инга широко улыбнулась, так что стала видна серьга в уздечке. — Спасибо, лапочка. Разувайся, мой руки и иди на кухню. Только тебя и ждем!

На маленькой кухне уже уместились как-то три человека: все Ингины и Сашины друзья, с которыми Соня не общалась. Соня сразу прицелилась на табуретку у окна, спряталась туда, закрылась в домике. Инга возилась с гвоздиками, для которых не нашлось вазы, зато нашлась бутылка из-под сидра (Инга собирала красивые бутылки и использовала их как подсвечники). Мельтешили ее руки в черных картинках, почти на каждом пальце — по паре колец. На шее болтался серебряный ом на кожаном шнурке.

— Курочка скоро будет готова, — объявила Инга. — Сонь, что пить будешь? Мы тут, извини, не дождались тебя, открыли вино.

Соня почувствовала, как дрогнула мышца в икре. Улыбнулась:

— Мне чай.

Ожил начатый без Сони разговор. Все, как всегда во время редких встреч, рассказывали, как поменялась их жизнь: кто нашел новую работу, кто записался на йогу. От включенной духовки, благовоний на подоконнике и дыхания было душно. Соню быстро разморило. Она вежливо улыбалась и кивала, не слушая.

Вдруг Инга окликнула:

— А у тебя что, Сонь? Давно не общались. Что новенького? Все там же работаешь?

— Нет, меня… Я уволилась. Буду искать что-нибудь ближе к специальности.

Гости заговорили один за другим:

— Удачи.

— Ну да, полгода с выпуска прошло, пора уже…

— А куда сейчас вообще с твоей специальностью?..

И, прижатая к стенке, надеясь перевести тему, Соня выпалила то, о чем не планировала говорить:

— Ко мне вот брат приехал.

Инга замерла с чайником в руках:

— У тебя брат есть? А почему я впервые об этом слышу?

Соня пожала плечами:

— Мы с ним раньше почти не общались. Можно сказать, не общались совсем.

Инга цокнула:

— Ну ты даешь, Сонь, женщина-загадка. А сколько ему лет? Младший, старший?

— Мой ровесник... Мы близнецы.

— Еще лучше, блин! — Инга стукнула чайником по столу. — И что ж ты о таком молчала?

Кто-то из гостей протянул с недоверием:

— Близнецы — и не общались? Это как? Между близнецами же наоборот особая связь. У них даже свой язык есть… как его…

— Криптофазия.

— Мы просто росли не вместе, — с улыбкой оправдывалась Соня.

Инга тем временем фотографировала гвоздики для сторис. Инга всегда делала фотографии для сторис.

— Ого… Но это даже интересно. Знаете, был такой эксперимент с близнецами, ну, на тему «что важнее: среда или гены». Взяли двух однояйцевых близнецов, которые росли в разных условиях, и сравнивали…

Принялись обсуждать научпоп и нейробиологию. Соня, вылавировавшая из разговора, вздохнула с облегчением.

Дзынькнул духовой шкаф. Инга обрадовалась:

— Готово!

Открыла духовку, и кухню заполнил запах печеной плоти. Водрузила на стол (Саша успел подставить разделочную доску) форму с блестящими, рыжими от маринада куриными голенями. Запах мяса смешался с запахом благовоний и превратился во что-то кисло-сладкое, от чего Соню начало тошнить.

Инга ловко раскладывала курицу по тарелкам.

— Сонечка, а теперь тебе!..

И Соня почти выкрикнула:

— Не надо! — Добавила с виноватой улыбкой: — Я теперь веганка.

Игорь хмыкнул. Инга вскинула брови — удивленно, но не обиженно:

— Что ж ты заранее не сказала? Мы бы тебе что-нибудь взяли. — И поспешно: — Давай закажем тебе что-нибудь? Саш, дай телефон…

— Не стоит, спасибо!

А неловкость все росла, и надо было что-то придумать.

— Можешь налить мне еще чаю? Очень вкусный. Это какой?

Не успела Инга ответить, как заговорила одна из гостей:

— Веганка? Я бы никогда так не смогла. Ну, это даже неестественно как-то… Все-таки люди испокон веков ели мясо, не зря у нас есть клыки.

Соня машинально провела языком по своим маленьким тупеньким клычкам. Гостья продолжила:

— Тем более это часть пищевой цепи. Жизнь из смерти, все дела.

— Не хочу об этом говорить, — прервала Соня. И опять попыталась перевести тему: — В конце концов, мы тут по другому поводу. Инга, Саш, как собираетесь праздновать годовщину? Поедете куда-нибудь?

Инга, как показалось Соне, с благодарностью улыбнулась. Она подлила Соне чаю.

— Не решили пока. Я хочу на ретрит, а Саша против.

— Потому что ты опять будешь плакать и захочешь сбежать на второй день, — рассмеялся Саша. — Ты без соцсети дольше суток не протянешь. Так что решим еще. А пока предлагаю всем вместе сходить на прерафаэлитов. На следующей неделе открывается экспозиция, всего на три недели. Пойдемте!

Закивали, мол, надо, надо. И только Соня сидела потупившись, все более и более чужая.

— Я не смогу, — произнесла она. — Уезжаю на следующей неделе и пока не знаю, когда вернусь. Идите без меня, окей? Только фотки пришлите!

Инга свела брови:

— Как жалко… А куда едешь?

Шевельнулся ком на дне желудка. Соня глухо произнесла:

— К маме.

 

3

 

— Как можно было не повестись: он был москвичом, начитанным и в красивом пальто. Я тогда только поступила на первый курс меда. В общежитии мой однокур постоянно играл на гитаре, и меня это так вдохновило, что я тоже захотела научиться. Я тому мальчику нравилась, так что он отдал мне свою старую гитару.

Мама с довольной улыбкой похлопала гитару по корпусу. Та отозвалась прозрачным звуком.

— А папа твой в книжном работал. Там постоянно тусила молодежь, устраивали буккросинг, хотя тогда еще слова такого не было. И я пришла, говорю, мол, мне самоучитель для игры на гитаре. И твой папа так улыбнулся… — Мама замолкла, лукаво прищурившись. Затем продолжила: — В общем, быстро заобщались. Я потом только узнала, что он был женат. Потом, уже когда месячные не пришли...

Мама с гитарой в руках сидела на Сонином столе, по-девичьи качая ногами в воздухе. Соня слушала и стирала пыль с полок, а сама косилась на включенный компьютер: на экране мигали уведомления из онлайн-игры.

— В общем, медицинский пришлось оставить, и я вернулась к маме, ну, на ту квартиру…

Она кивнула в сторону никуда, в сторону открытого военного городка, откуда они с Соней наконец выбрались. Где из развлечений были только солнышко на качелях и похороны дворовых кошек. Где не было женской консультации, так что приходилось ездить в соседнее село, в крошечную поликлинику, пузырившуюся старой краской.

— Не жалеешь? — спросила Соня.

Спросила, потому что сама ту, восемнадцатилетнюю, маму безумно жалела.

— Ты что, как можно!

Мама тут же соскочила со стола и чмокнула-клюнула Соню в лоб. Она всю жизнь такая была: резвая и быстрая. Конечно, молодая же еще. И откуда там инфаркт?

— Я никогда не жалела об этом. — И еще один поцелуй в лоб. — Никогда.

Потом, пока Соня убиралась, мама наигрывала и пела какую-то песню. Годы спустя Соня узнала, что это были Deep Purple.

Взрослая Соня, которую трясло в электричке, которая в полудреме вспоминала все это, опустила голову брату на плечо. Тот сидел рядом и молча смотрел в окно.

 

4

 

Высадились на конечной, после чего еще полчаса шли пешком: автобус до ворот городка не доезжал. Дорога вела по колдобинам мимо хвойного леса и незамерзающего сточного ручья, дальше — по щебню мимо бараков. Все бараки в городке были на один лад: деревянные, одноэтажные, узкие и очень длинные. Соне они напоминали поезда, а значит, каждой семье выделялось по вагону. У бараков обыкновенно разбивали пару грядок, растили цветы в клумбах из шин и иногда держали домашних птиц.

Соня шла мимо деревянной ленты, глазеющей окнами. Вдруг до нее донеслось кряхтенье. У барака, за оградой из огрызков поликарбоната, паслись гуси. Соня достала телефон, открыла чат с Ингой и Ингиными друзьями и стала записывать кружочек:

— Вот все, что вам нужно знать про это место. — Она улыбнулась и переключилась с фронтальной камеры на основную, навела фокус на птиц. — Гуси посреди улицы, у барака. Признайтесь — захотелось?

Она закончила кружочек и отправила сообщение, довольная. А затем подняла глаза и увидела, что сквозь темное оконное стекло за ней наблюдает темное лицо. Соня разглядела лишь сердитые складки морщин и поспешно зашагала прочь. Паша молча брел рядом.

Дорога к маминому дому лежала мимо перелеска. Соня помнила, что если свернуть на тропку меж деревьями и пройти вглубь, можно выйти к пруду. В последний раз, когда Соня его видела, он был маленький и зеленый, в нем не купались: взрослые пугали пиявками. Но за неимением альтернатив дети все равно собирались у воды с наступлением тепла. Сонины одноклассники тоже туда ходили. Сама Соня пруд не любила и в последние годы в городке избегала его.

Она перестала бывать там лет с семи, после очередной ловли лягушек. Собрались сразу парой дворов, запаслись консервными банками и полиэтиленовыми пакетами. Соня сидела около соседских девчонок, которые притащили эмалированную кастрюлю. Соседки были сестрами, старшая заставила младшую полезть в камыши на охоту. И та, несмотря на неуклюжесть, вскоре выпрыгнула из зарослей с полным воды кульком. Торжествующе вздернула руку: в прозрачном пузыре — мелкая зеленая мученица.

Набрали в кастрюлю воды, выпустили туда лягушку и прикрыли крышкой. Старшая сестра без толики сомнения рассказывала, что посадит лягушку в стеклянную банку и поставит к себе на письменный стол. Младшая начинала снова и снова: «Мы назовем ее… мы назовем ее…» — но никак не могла придумать имя.

Тут к ним подскочил мальчишка из соседнего дома.

— Девки, зырьте, чё есть! — И сунул им под нос раскрывшееся, как кошелек, тельце.

Оно лежало, словно распятое, у него на ладонях: перепончатые лапки по сторонам, рот распахнут. Тонкие желтые кишки блестели, будто лакированные. Желтые яичники заполняли все брюхо. Соседки завизжали, мальчишка заржал. За спиной у него смеялись его друзья, принесшие лезвия для безопасных бритв.

Соня бросилась прочь. А как добралась до дома, точнее, до мамы, смогла зареветь. И не могла перепуганной маме объяснить причину истерики: слова провалились куда-то.

Пару часов спустя Соня вернулась к пруду. Детей там уже не было.  В траве блестели брошенные консервные банки. В одной из них Соня нашла убитую лягушку. Кишки вывалились и запутались. Легкие, сердце и раздутые яичники были вскрыты. Через прорези в брюшную полость высыпалась икра.

Соня завороженно разглядывала бисерины несостоявшейся жизни. Затем, сев на корточки, принялась рыть ямку. Земля была сухая и плотная, не поддавалась, пришлось ковырять ее палкой. Под ногти забилась грязь, под кожу нырнула заноза.

Бесконечность спустя ямка — неглубокая, до первого дождя, но как получилось — была готова. Соня вывалила туда лягушку, присыпала землей и легла рядом. Она мурлыкала под нос песенку, которую придумывала на ходу. И ей чудилось, будто из-под земли до нее доносится дыхание, которое становится все слабее. Когда дыхание стихло совсем, Соня поднялась с земли и побрела домой.

И теперь, вспоминая все это, взрослая Соня шла быстрей и быстрей. Леденцом каталась мысль: раньше начнешь — раньше свалишь отсюда.  И она не останавливалась, чувствуя, как все новые и новые пары глаз прилипают к ней. Неизбежная судьба чужачки в маленьком городе.

За пару лет, нет, со времен Сониного детства городок не изменился. Все так же не было аптеки, все так же один магазин, разве что вывеска у него стала симпатичнее да рядом прибился пункт выдачи заказов.

Соня с опущенной, как у преступницы, головой нырнула в подъезд. Замешкалась только у двери в квартиру, перебирая связку ключей. И вдруг почувствовала виском, как сквозь глазок двери по левую руку ее сверлит другой, невидимый, глазок. Замерла, глядя на отчужденный застекленный кружочек. Скорчила рожицу и наконец распахнула дверь маминой квартиры.

И там, в крошечной прихожей, Соня наконец остановилась. Долго переводила дыхание. Впереди было самое сложное — войти в гостиную. Казалось, глянет — а там на полу все так же лежит мама лицом вниз, как лежала три года назад. Поднимет голову и спросит:

— Не стыдно?

Спазм в носоглотке.

Соня медленно вышла из прихожей и вздрогнула: на гостинном полу у батареи, обняв колени, сидела бежевая фигурка. Сморгнула — и фигурка превратилась в мамину гитару. Соня не глядя опустилась на стул в углу комнаты.

— Ты чего? — окликнул из прихожей Паша.

— Да просто…

И тогда-то Соня почувствовала запах. За три года закупоренности квартира превратилась в консервную банку, и запах в ней бродил и тучнел. Зажав нос, Соня подскочила к балкону, распахнула его, затем понеслась открывать окна на кухне, чтобы впустить сквозняк.

 

Соне было двенадцать, когда умерла мамина бездетная тетка.  И тогда они с мамой под язвительные соседские поздравления («счастливые наследницы!») собрали самое необходимое и перебрались под бочок к Москве: всего тридцать минут на электричке — и можно прыгать в метро.

Мамина гитара переехала вместе с ними. Потом, когда Соне исполнилось восемнадцать, снова оказалась в чехле, а остальные мамины вещи — в бауле. Мама собралась обратно и отнекивалась от Сониных возражений, мол, нормально, ты уже большая, тебе нужен свой уголок, да и та квартира простаивает без дела, я соскучилась. Но Соня не сомневалась, что мама лукавит. Потому что сама никогда не скучала по городку гробовых крышек у подъездов и распятых лягушек.

И теперь, когда пришла Сонина очередь возвращаться, мамина гитара была на месте, все было на месте, а мамы не было. В прошлый, трехлетней давности, приезд Соня ничего тут не тронула, лишь схватила бумажки, нужные для нотариуса. Да заодно распечатала заклеенные окна, чтобы избавиться от запаха залежавшегося тела. Так что все три года в квартиру сквозь щели задували ветра, но внутри было все так же сладковато-душно.

Соня стояла у распахнутого балкона. Кружевные занавески не шевелились.

 

5

 

На кухонном столе нашлись кружка с окаменелым чайным налетом, сахарница с остекленевшим песком. Рядом стояла пепельница в черных точках. Соня коснулась пальцем холодного пепла. След от маминой давно дотлевшей сигареты окрасил кожу. Мама всегда выбрасывала окурки, но пепельницу мыть забывала. И теперь Соня рассматривала ее как непрочитанное сообщение, на которое уже поздно отвечать.

Тут же хлопнула себя по щекам, распахнула шкафчики, полные посуды и старых круп. Нашла две пачки чая, соду, окаменелую соль. Початую упаковку мусорных пакетов, батарейки без упаковки, пару зажигалок.  И еще много, много свидетельств жизни, внезапно вставшей на паузу.  В этой законсервированной жизни, которая никогда не продолжится, было нечем дышать. Соня встряхнула мусорный пакет и принялась не глядя сваливать в него содержимое шкафчиков.

Перегоревшие лампочки, записочки с холодильника и магниты из пачек пельменей, скукожившийся трупик герани (сразу в горшке), мумия-календарь трехлетней давности, желтые платежки и выцветшие чеки… Пакеты вздувались и рвались, тогда Соня засовывала пакеты в другие пакеты и стряхивала в них все больше вещей — теперь почти не глядя. Она надела наушники, и вместе с музыкой ее захлестнуло злорадство. Она пританцовывала, беспощадно скидывая вещи. Вскочила на табуретку и, голося про себя, сгребла хлам с верхних полок. А когда пакеты закончились, соскочила на пол и стала танцевать.

Но сквозь удары по клавишам Фионы Эппл прорвался требовательный стук в дверь. Соня ожесточенно ткнула в телефон, выключая музыку. Крикнула:

— Сейчас!

И, натянув толстовку, чтобы выглядеть приличнее, пошла отпирать дверь. На лестничной клетке стояла молодая женщина с гулькой немытых волос и в сланцах. Тут же набросилась:

— Девушка, вы тут новенькая? Только въехали, да?

Соня опешила:

— Я собственница… А что не…

— Я живу под вами. У меня ребенок шести месяцев уже второй раз просыпается от вашего грохота!

Соня глянула на наручные часы: семь вечера. Женщина ждала.

— Извините, — медленно проговорила Соня, — не думала, что тут все так слышно.

— Тут все, — и еще раз с напором: — все слышно! Я поэтому и спрашиваю: вы новенькая? У нас весь подъезд живет по правилу, что после семи мы не шумим. Я уже в чат три раза написала, мне никто не ответил, пришлось к вам подниматься. Тут слышно каждый шаг!

Соня скомканно извинилась и спряталась за дверью. Зубы сжались. Пухлые пакеты глядели на нее с насмешкой.

Соня вытянула руку, показала большой палец и сфотографировала его на фоне мусора. Скинула Инге и ребятам в чат: «А у вас как дела?» Еще столько хотелось сделать, хотелось сделать все и как можно быстрее. Но после соседского выговора тело скукожилось, движения стали неловкими и будто извиняющимися. И только тогда Соня осознала, как же устала за день. Решила лечь спать пораньше. Хотелось заспать чувство, будто кто-то подслушивает за ней через стенку.

Паша спал на мамином диване, обняв колени, будто младенец в утробе.

Соня смотрела на брата. Смотрела на гитару у окна и на прозрачное пятно на полу, в сумерках обретающее очертания тела. Она нашла в шкафу плед с подушкой, перешла в кухню и постелила под обеденным столом. Лежать было жестко, и стало обидно за себя.

Решила отвлечься на скроллинг, но первым же постом в ленте была фотография Инги с ее подругой на фоне картин Уотерхауса. Красивые на красивом. Вдруг картинка превратилась в пиксельную мозаику. Над тремя полосками в правом углу экрана возникла буква Е. Соня вспомнила, как мама жаловалась на нестабильную связь. Говорила, мол, если трубку не беру, не волнуйся, сюда часто не дозвониться.

Стиснула зубы, переключилась на чат с Пашей и кинула:

— Спокойной ночи.

В ответ сразу пришло:

— И тебе.

Последняя полоска связи пропала.

 

Утро началось с боли в теле. Спать на жестком было непривычно и неудобно. Снилось что-то липкое, и оттого проснуться, как назло, было особенно сложно. Соня разлепила веки, и первым, что она увидела, были жабоподобные пакеты. Предстояло в несколько заходов донести их до мусорных контейнеров, а потом заглянуть в местный магазин и сообразить что-нибудь на завтрак. С собой у Сони были только кофе и пакет овсяного молока.

Долго лежала, уперев взгляд в побуревшие обои. И тут показалось, что сдвинулась секундная стрелка маминых настенных часов. Но стрелка тут же, будто опомнившись, вернулась на прежнее место. И, проснувшись окончательно, Соня услышала наконец звуки гитары за стенкой.

Поднявшись, она вошла в гостиную. Паша сидел на столе с маминой гитарой в руках. Улыбнулся Соне и принялся складывать аккорды один за другим.

— Deep Purple, — сказала Соня. — Ты тоже их знаешь? Может, ты знаешь все песни, которые играла она?

Паша не ответил и продолжил перебирать струны. А Соня отправилась чистить зубы, потом оделась, схватила по паре пакетов — трупов отмершего быта — и потащила к помойке. На улице было стерильно, как всегда бывает бесснежной зимой. Темные окна домов следили за тем, как Соня тащит мусор.

На скамейке у соседнего подъезда бок к боку, совсем по-воробьиному сидели два мальчика со смартфонами в руках. Оба напряженно тапали по экранам, перебрасывались словами:

— Окружаем его, окружаем!.. Да обходи!.. Да блин!

Соня хмыкнула. В детстве она часами сидела в онлайн-играх, отыгрывая множество сценариев в Second Life, выдавая себя за кого-то другого. Как-то создала мужской аватар в «Пара Па» и тут же увязла во внимании местных девчонок. Соня не завтракала в школе, чтобы потом задонатить отложенные деньги в игры. Красивый скин был важнее пиццы в столовке.

В играх Соня никогда не была Соней. Она придумывала новые личины, имена и жизни, потому что собственная жизнь казалась ей неполноценной. Мама ругалась, говорила, что у Сони игровая зависимость. Даже отключала компьютер от сети перед уходом на работу. Но маленькая Соня быстро сообразила, как это исправить.

В старшей школе времени на игры не осталось, Соня вовсю готовилась к поступлению на филфак. Чувство неполноценности никуда не исчезло, но КИМы неплохо отвлекали от маячащей пустоты. Поэтому были книги, экзамены, потом поступление, снова книги, автошкола от скуки и прочие губки, впитывающие время.

Соня остановилась перед мусорными контейнерами и подняла голову. В городке было так тихо, что пустота внутри начинала звенеть.

А когда Соня вернулась, у двери квартиры ее ждала молодая женщина. Соня приготовилась обороняться, решив, что нарушила очередное подъездное правило. Но женщина широко улыбнулась:

— Девушка, здравствуйте! Вы же отсюда, да? Я ваша соседка с четвертого этажа.

Соня кивнула. И соседка выдала без обиняков:

— А что вы собираетесь делать с квартирой?

Соня опешила. С сомнением проговорила:

— Продам. В ближайшее время буду искать риелтора...

Глаза соседки засияли:

— Не ищите! Я куплю, — боязливо оглянулась по сторонам. — Может, поговорим в квартире? А то тут все слышно… Меня Нина, кстати, зовут.

Соня отперла дверь и пропустила Нину вперед. Та остановилась среди мусорных пакетов и рассматривала стены с довольной улыбкой. Соня заглянула в гостиную. Паша лежал на диване с телефоном в руках.

Соня сказала:

— Не обращайте внимания на мусор, скоро всего этого тут не будет. Показать комнаты?

А сама все боялась, что сейчас Нина учует трупный запах, сморщит нос и ретируется. Но та бодро прошагала через гостиную, осмотрела оконные рамы и балкон. Паша не поздоровался, и Нина тоже его проигнорировала.

Перешли в кухню. Нина с довольным видом покрутила ручки крана. Опустила глаза и замерла. Соня проследила за ее взглядом и сжала зубы: под столом все так же лежало Сонино гнездо из пледа. Соня решила ничего не говорить. И Нина тоже ничего не сказала, только глаза блеснули насмешливо.

Вернулись в гостиную. Соня спросила про сумму, которую Нина готова отдать. Услышав ответ, покосилась на Пашу. Тот поднял руку, выставив большой палец вверх. И Соня снова обратилась к Нине:

— Не поймите неправильно… Но откуда такое желание купить… именно эту квартиру?

Нина провела ладонью по обоям с таким видом, будто уже стала собственницей.

— Так я давно планировала. Мы с мужем и детьми живем здесь в трехкомнатке, а с нами — мужнины родители. И я все думала, что хорошо бы старичков отселить. В идеале — куда-нибудь недалеко, чтобы всегда рядом и, если что, детей можно было в гости отправить… Я как узнала, что эта квартира освободилась, так сразу захотела вам позвонить. Но ни у кого вашего номера не нашлось. Я все эти годы спрашивала, но никто не знал, как с вами связаться.

Соня слушала, холодно улыбаясь. «Квартира освободилась» — теперь это так называется? И знала ведь, что соседка не со зла… Но все равно разозлилась.

Еще раз согласовали цену, пожали друг другу руки. Напоследок, уже выходя на лестничную клетку, Нина попросила никому из соседей ничего не рассказывать. И пока она говорила это, на нее таращились лупоглазые глазки соседских дверей.

Соня открыла чат с Ингой, помедлила. Погасила экран и вышла в гостиную.

— Ты чего отмалчивался? — спросила Пашу. — Не надо все на меня сваливать...

— Удачная встреча, да? — перебил он. — Соберем документы, и скоро об этом месте можно будет забыть.

— Забудешь тут, — буркнула Соня.

Подошла к окну и сделала глубокий вдох. Но воздух все так же не двигался.

 

6

 

На балконе громоздились горшки и пакеты сухой земли — следы маминой единственной попытки развести домашний огород. Пятилитровые банки ютились под клеенкой. Соня потянула за угол клеенки, и та рассыпалась в труху у нее в руках. Пыль осела на Сониных и без того грязных джинсах. После очередного дня расхламления Соня чувствовала себя измотанной и измазанной.

— Здесь тоже полно работы, — сказала она Паше, который вышел на балкон вслед за ней. — Но это потом уже.

Он кивнул и протянул ей пачку сигарет. Соня покачала головой.

— Не знала, что ты куришь, — сказала она. — Прям как мама.

Пожилые соседки нахаживали вокруг дома три тысячи шагов. Их взгляды приклеились к Соне и Паше, и головы поворачивались вслед за взглядом, будто их тянули за веревочку.

— Даже воздухом подышать нельзя, — хмыкнула Соня. — Чувствую себя животным в зоопарке.

Паша молча уселся на пол. Соня, улыбнувшись, села рядом. И, спрятавшиеся за балконной перегородкой, они стали невидимыми для прохожих. Заговорщически переглянулись и фыркнули.

— Все равно кто-нибудь да смотрит, — сказала Соня. — С других балконов или из окон дома.

Паша только махнул рукой.

Сидели плечом к плечу. Соня разглядывала родимое пятно на щеке у Паши. Пятно, похожее на Италию или на сапог. И теперь Соне казалось, что она может наклониться, прижаться щекой к Пашиной щеке, и их родимые пятна слипнутся: сапожок к сапожку, два сапога пара.

 

Вечером скомпоновались на кухне. Соня объявила:

— Гречка и консервированная фасоль.

Паша хмыкнул. Соня закатила глаза:

— А ты рассчитывал на сейтан в местном магазине?

— Да ладно уже.

Он разложил еду по тарелкам, налил себе и Соне чаю. Торжественно поднял кружку:

— Ужин имени Сингера-Роузена.

Соня рассмеялась. Чокнулись кружками, затем молча ели.

На телефон пришло уведомление: Инга отметила Соню в сторис. Соня кликнула «Посмотреть», и на экране развернулась совместная фотка с подписью «Год назад». Тогда у Инги еще были рыжие дреды, а у Сони — уже по-рыбьи мертвые глаза. Соня вглядывалась в собственное лицо, изображающее улыбку, затем перешла в настройки и кликнула «Удалить аккаунт».

 

6

 

Сделка состоялась на третью неделю после знакомства. К тому времени Соня отсидела положенные часы в ЖЭКе и взамен получила положенные документы. Нина получила справку о маткапитале и нашла нотариуса. Паша играл на гитаре.

За две недели Соня перекопала квартиру, собрала баул памятных мелочей (альбом с фотографиями; мамины дешевые, но любимые украшения; соковыжималка и прочие вещи, которые никогда не пригодятся). Старую одежду упаковала в коробку, наклеила бумажку «Вещи женские хорошие размер 44-46» и вынесла к мусорным бакам. Через час, когда Соня вернулась, чтобы выбросить очередной хлам, коробки уже не было.

В день сделки Нина написала с предложением поехать к нотариусу вместе. Соня не стала отказываться. И вот она сидела сбоку от Нины, Паша устроился на заднем сидении и всю дорогу не выпускал из рук телефон. Нина улыбалась, но было видно, что она волнуется. Разговор о возрасте детей, о том, нравится ли водить, — получался ломаным и неловким.

— С машиной удобнее, да? — бессмысленно проговорила Соня. — Можешь ехать, куда и когда захочешь. Я свои права до сих пор не использовала.

Нина бесцветно проговорила:

— Вдали от города без машины тяжко.

Ее взгляд был направлен в сторону дороги, но куда-то сквозь. Движения казались автоматическими.

— Без машины детей на занятия не отвезти: автобусы ходят раз в два часа, не подгадаешь. Или вот летом умер владелец нашего магазина, два месяца магазин не работал. Приходилось закупаться в городе, заодно старушкам-соседкам еду привозила. Они в основном хлеб заказывали: бабушки тут не разбалованные.

— Два месяца без магазина, — пробормотала Соня, — и без аптеки…

— Ну, аптеку у нас открывать невыгодно, людей же мало. Все уже привыкли... — И что-то в голосе Нины изменилось: — Не знаю, к чему все это идет. Но пока кажется, что только к разрухе. Трубы прорывает каждое лето. Если зима выдается холодной, то обогреватели приходится ставить в каждой комнате. А счетчики крутятся…

И напросилось закономерное «зачем тогда?» Но вместо этого Соня спросила:

— Давно тут живешь?

— Ну… пять лет, получается. Сначала с мужем снимали квартиру в Москве. Но он потерял работу, и жилье стало нам не по карману. Решили временно переехать к его родителям. Причем это была моя инициатива, мне его жалко стало. Потом карантин, и мы застряли. А потом я забеременела, и… смысл шляться по съемным квартирам с детьми?

И Соня вслушивалась, вслушивалась в эту знакомую историю, но не слышала в голосе Нины сожаления — только тоскливое принятие. Видела, как в беззвучном вздохе опала под свитером Нинина грудь.

Соня знала, что скоро они с Пашей навсегда оставят это место. А Нина останется тут, в городке, где жизнь застопорилась и потому не продолжается, а растягивается, как бельевая резинка.

 

В конторе Соня с Ниной поджимали губы, с серьезным видом кивали по делу и нет. Помощник нотариуса неразборчиво зачитывал пункты договора купли-продажи. Паша сидел, подперев голову рукой. От волнения у Сони свело икру, и нога застучала по линолеуму; пришлось вжать ступню в пол. Соня с Пашей переглянулись, и Паша улыбнулся. Соня нервно хихикнула. Помощник нотариуса глянул на нее исподлобья, кашлянул и продолжил читать.

На Сонин телефон пришло уведомление — сообщение от Паши: эмодзи гроб, череп, сигарета.

 

7

 

Законсервированная квартира ждала их весь месяц. Контуры мебели, затянутой пылью, казались размытыми. Соня втащила в прихожую баул, Паша бережно внес гитару и приставил к стене. Остановились, не разуваясь. Соня хотела перевести дух, но в воздухе стоял все тот же сладко-гнилостный запах. Снова шевельнулся ком в животе, желудок свело безрезультатным спазмом.

Соня из последних сил раскинула руки:

— Обними сестру.

И Паша закатил глаза, но все же улыбнулся и прижал Соню к себе. Они были одного роста и состыковались, как фигурки «Лего»: подбородок на плечо, плечо под подбородок. Соня зажмурилась и сделала глубокий вдох. От Паши пахло дешевым шампунем, которым они оба пользовались в городке.

— Маминой квартиры больше нет, — проговорила Соня. — Зато есть деньги. Чего бы тебе хотелось?

Она провела ладонями по Пашиным лопаткам. Он бесцветно проговорил:

— Я ищу свободы и покоя.

— Да-да, знаю… Я б хотел забыться и заснуть.

Она прикрыла глаза и только теперь, обнимая брата, поняла, до чего же устала. И тогда Паша сказал ей на ухо:

— Знаешь, нельзя всю жизнь таскать за собой мертвецов.

 

8

 

Зажужжал телефон, и вместе с ним зазвенела голова. На экране отобразилось имя Инги. Соня сбросила звонок злым тычком, легла на другой бок и поерзала, пытаясь вернуть удобную позу. Телефон зазвонил снова.

Тогда Соня заставила себя приподняться. Нажала отбой и перешла в чат с Ингой. Там висело двенадцать непрочитанных, последнее — «Ты как? Я начинаю волноваться». Щурясь, ловя растекающиеся буквы поплывшим взглядом, Соня напечатала: «Прости, занята. Все норм».

Ответ последовал сразу же: «Я могу заехать сегодня? Хочу поговорить».

Пару часов спустя Инга стояла на пороге, непривычно встревоженная и по привычке наряженная. Сунула Соне пакет:

— Не знала, чем тебя порадовать, так что взяла тофу, сидр и пало санто.

На кухне Инга сразу вскочила на стул, сложив ноги в позе лотоса.  И пока Соня варила кофе, говорила:

— Ну, ты меня тоже не пойми неправильно, но я же все вижу: аккаунт удалила, чаты не читаешь. Я, между прочим, скучаю по твоим кружочкам. Что на тебя нашло?

Соня пожала плечами:

— Просто в какой-то момент я от всего этого… устала.

— Я же чувствую, что что-то происходит, — не унималась Инга. — Расскажи, может, вместе разберемся. Без обид, но ты очень плохо выглядишь. Хочешь, вместе пойдем на лимфодренажный пилатес? Или погнали на гвоздях постоим, как раньше…

— Инга, — мягко перебила Соня. И, поставив перед гостьей кружку кофе, с нежной непреклонностью добавила: — Перестань.

Какое-то время сидели молча. Чтобы не пришлось говорить, Соня бессмысленно дула на кофе. Инга вытянула из шопера пачку аюрведических сигарет, покачала в руке, спрашивая разрешения; Соня кивнула. Затрещали листья дерева тенду.

Ингин взгляд замер на гитаре у окна (поставить ее в свою комнату Соня не решилась). Спросила:

— Учишься играть?

— Нет, это мамина. Я играть не умею. Зато Паша умеет.

— А, этот твой загадочный брат...

Инга прицелилась сигаретой в мамину пепельницу, которая с Сониного приезда стояла на кухонном столе. Соня в последний момент подставила руку, закрывая пепел трехлетней давности. Инга вскрикнула:

— Ты дура?! Я тебе чуть руку не прижгла!

— Извини, извини, — улыбнулась Соня. — Сейчас я тебе дам что-нибудь другое.

Она отыскала среди тарелок небольшое блюдце и поставила перед Ингой.

— Вот, туши сюда.

Инга молча, с поджатыми губами, вмяла сигарету в блюдце.

— Ладно, женщина-загадка, — наконец произнесла она. — Последний вопрос. Зачем в родной город ездила?

— Да ерунда… мамину квартиру продала.

— О! — Инга ухмыльнулась. — И как? Что с деньгами будешь делать?

Соня отвернулась к окну. Думала о том, что Паша ушел куда-то, пока она спала. Что Инга первым делом спрашивает о деньгах, а не о том, каково было оказаться среди маминых вещей, дышать этим воздухом, увязнуть в этом месте, как птица в мазуте. Хотелось обидеться, но Паша сказал бы, что это глупо. Все люди взрослые, и лирику лучше оставить для личного дневника.

— Не решила пока, — не оборачиваясь, проговорила Соня. И задумчиво добавила: — Куплю подержанную тачку. Сяду за руль и поеду куда-нибудь. И буду ехать, ехать, ехать…

 

9

 

С чего это все началось? Ну да, со встречи со Светланой весной четвертого курса.

— Сонечка?

Нежное прикосновение к локтю — а Соня все равно дернулась, как кошка, чуть не врезалась во впереди стоящего мужчину. Обернулась. За ней в очереди к терминалу метро стояла женщина с печальной улыбкой.

— Привет, Соня, вот так встреча. Узнаешь меня? — и напомнила: — Тетя Света, подруга твоей мамы.

Ну да, теперь-то вспомнила. Та самая гостья, которая последней осталась после поминок, все настаивала на том, что поможет Соне убрать со стола. В итоге вдвоем возились спиной к спине на тесной кухне. Светлана вытирала посуду и рассказывала, как они с Сониной мамой сдружились в медицинском колледже. Соня эту историю и так слышала, только от мамы. Слышала про бесконечные весточки-открытки и помнила, как мама, перетащив к себе стационарный телефон (провод натягивался через коридор, как скакалка), лежала на диване и хихикала в трубку.

Конечно, да, узнала. Всего-то два с небольшим года прошло. Всего-то — и стук земли по крышке гроба все еще рекошетил в Сонином нутре.

— Как я рада тебя видеть, — улыбнулась Светлана. — В последнее время часто о тебе думаю, даже собиралась написать.

К тому времени подошла Сонина очередь пополнять проездной. Соня быстро кинула деньги на «Тройку» и должна была бежать, чтобы не опоздать в институт. Но вместо этого осталась ждать Светлану. А та говорила:

— Я недавно перебирала вещи, нашла снимки твоей мамы, ее письма и открытки. Хочу тебе их подарить, пусть у тебя будут, все-таки память.  А себе я сканы сделаю. Ну что? Может, заедешь на чай?

Условились встретиться на выходных. И вот уже в конце недели Соня сидела в Светланиной гостиной, рыжей от тусклой лампочки, ковыряла пирожное, которое принесла в качестве гостинца. Светлана с грустной улыбкой перебирала фотографии, протянула одну из них — длинную узкую ленту — Соне:

— Вот, это мы после первой сессии. Отмечали с твоей мамой и еще одной нашей подружкой, нашли фотобудку.

— Я видела, у мамы в альбоме такой же снимок есть.

И Светлана широко улыбнулась:

— Она его сохранила?

Откинувшись на диван, она с нежностью взглянула на Соню:

— Ты такая молодец, Сонечка. Такая красивая, свежая. Ты же знаешь, мама тобой всегда любовалась, нарадоваться не могла. Она ж все переживала, что с тобой что-нибудь окажется не так… Ну, из-за братика твоего.

Соня замерла с ложкой, поднесенной ко рту:

— Какого братика?

Светлана вздрогнула. Они с Соней изумленно глядели друг на друга.  В конце концов Светлана сдалась первой — виновато опустила глаза:

— Ясно, мама тебе не говорила. Ой, она, наверное, сейчас злится на меня там…

— Нет уж, теперь продолжайте, — настояла Соня.

И Светлана заговорила, успокаивая себя бездумным перебиранием фотографий:

— Я думала, ты в курсе. У твоей мамы двойня была: ты и твой брат. Но она об этом уже после родов узнала, УЗИ в ее поликлинике не делали. С тобой все в порядке было, а вот братик твой замер на позднем сроке.  Но она его сама родила. Он вторым вышел, то есть младший, получается. — И будто спохватилась: — Но ты не думай, это не какая-то патология. Ну, то есть… такое случается. К сожалению, случается… и не то чтобы редко. Главное, что с тобой все хорошо!..

— А дальше что? — перебила Соня.

— А что дальше? — беспомощно переспросила Светлана. — Уже ничего нельзя было сделать, только пережить это. Я так боялась за твою маму!.. Иногда мне казалось, что она тронулась от горя: все говорила о мальчике как о живом, читала о том, как растят двойняшек. А потом как-то само прошло.

Соня молчала. Полупрозрачная пустота рядом с ней стала обретать очертания.

У Светланы раскраснелись глаза и нос.

— Она его, мальчика, Пашей назвала. Все говорила, мол, я теперь живу для Сони, а Паша и так всегда с нами.

И краем глаза Соня видела, как пустота с почти Сониным лицом еле заметно кивнула.

 

И все посыпалось. Получилось как в книге: постепенно, а потом внезапно. Сначала просыпаться стало тяжелее, потом Соня уже не хотела просыпаться. Читала Плат и Вурцель, раскапывая в их текстах себя, а потом взгляд перестал фокусироваться на строчках. Обновлялся чат курса, в личку стучалась староста:

— Сонь, тебя скоро деканат начнет искать.

Соня зарывалась с головой в махровый плед, будто под пледом ее не найдут ни деканат, ни сообщения, ни она сама.

Можно было бы прямо сейчас выйти в окно. Но для этого нужно было встать, пройти через комнату, открыть окно, забраться на подоконник… Сил на это не было. И было противно думать о суете, которую подняло бы ее тело. Противно портить настроение окружающим.

И Соня разговаривала с пустотой:

— Получается, тебя никогда не будет. Эта пустота никогда не заполнится.

Противно было думать о явках в деканат с повинной. Какую справку подать, чтобы закрыть пропуски? «Смерть близкого», случившаяся более двадцати лет назад? Отчислят ли ее прямо накануне выпуска? Не дадут диплом? Соня уже не верила, что сможет доучиться: сознание сплюснулось, как вакуумный пакет, и места для новых мыслей не осталось.

Телефон жужжал, жужжал. И Соня с неохотой поднялась с кровати. Чистой одежды не оказалось, так что она вытянула из корзины с грязным бельем черную тучеподобную толстовку и мешковатые джинсы, натянула на то, что было ее телом, и поехала на пары.

 

— А мне бабушка каждую ночь снится. Сначала меня это напрягало, а сейчас даже радует: как будто она ко мне в гости ходит.

Соня сделала вид, что листает соцсети, а сама прислушалась к разговору за спиной. До лекции оставалась пара минут, и однокурсницы на заднем ряду обсуждали смерть.

Второй голос подхватил:

— Ого, а это хорошие сны? Я бы хотела, чтобы мне папа чаще снился. Но он совсем редко приходит. И снится в основном всякая дичь. Может, можно что-то сделать, чтобы он во сне приходил?

— Хочешь стать медиумом?

Соня обернулась. Ингины рыжие де-дреды горели факелом, на шее блестел кулон в форме ома. Руки ее были увешаны крупными браслетами, которые постоянно звенели, потому что Инга всегда бодро жестикулировала, пока говорила, а говорила она постоянно.

— Я бы хотела общаться с мертвыми, мне близка вся эта спиритуальщина.

Инга замолчала и посмотрела Соне прямо в глаза. Улыбнулась:

— Сонь, все норм?

Только тогда Соня поняла, что, заслушавшись, в открытую разглядывала Ингу. Все четыре года совместной учебы они были подписаны друг на друга и здоровались при встрече, но не более. Так что теперь Соня растерялась, стала оправдываться:

— Извини, случайно подслушала вас. Мне просто тоже эта тема… близка.

После лекции она остановила Ингу в коридоре:

— Деловое предложение: кофе за мой счет. Что думаешь?

Она сама до конца не осознавала, чего ждет от их разговора. Но Инга согласилась, фотка двух чашек кофе осталась в архиве сторис, а у Сони появилась подруга.

Они продолжили общаться после выпуска: обсуждали смерть и читали тибетскую книгу мертвых, жгли аромапалочки и медитировали. Инга держала Соню за руки, когда та впервые встала на доски садху. Соня продержалась на гвоздях чуть больше минуты. Икры тряслись, и все хотелось встать поудобнее. Инга напоминала дышать глубже, дышать вдумчивее.  И Соня громко набирала воздух в легкие, думая лишь о том, что все это бестолково и к цели ее не приближает.

И цель все так же маячила где-то вдалеке, внутри было гулко, бодрствование было невыносимым.

 

 

— Не знаю, Сонь. — Инга отпила из бокала.

Встретившись после работы, они приехали к Соне и теперь пили вино, лежа на полу спальни. Соня тогда спросила, как же все-таки Инга общается с покойниками. Соврала, что интересуется из-за мамы. К тому времени с выпуска прошло полгода. Пришла бесцветная, бесснежная зима. Соня чувствовала себя мертвой.

Инга продолжила:

— Это же просто проделки подсознания. Я ведь не шаманка какая-то. Хотя жаль… Что там шаманы делают, чтобы отправиться в Нижний мир? Употребляют что-то? Имитируют смерть?

— Имитируют смерть, — эхом повторила Соня.

Закрыла глаза, перекатилась поближе к Инге и уткнулась в ее разрисованное плечо.

 

10

 

Соскользнула с дивана и прошелестела по полу очередная плотно исписанная страница. Соня повернулась на другой бок. Затекшее тело что-то прокряхтело.

Письма, которые отдала Светлана, пожелтели от времени, и бумага источнилась, как старая кожа. Соня водила пальцами по татуировкам, сделанным шариковой ручкой и маминым почерком. Почему-то казалось, что в комнате очень темно, хотя горела прикроватная лампочка.

Паша сидел за столом и рассеянно перебирал струны гитары.

— Береги себя, Светочка, — зачитала Соня. — Любящие тебя Лена, Соня и Паша.

Бросила письмо на пол. Оно плоско скользнуло на середину комнаты. Соня выудила из связки открытку.

— И тут тоже, — сказала она. — «Лена, Соня и Паша». Судя по дате, мне было… шесть? Да, шесть лет. Прикинь, как Светлане было жутко.

Соня перевела взгляд на Пашу. Он, улыбаясь, поднял правую руку. Подушечку пальца залила кровь. На корпусе гитары остался красный отпечаток.

— Кожа лопнула, — сказал Паша.

И тогда Соня, внимательно глядя на брата, произнесла:

— Медиатор... Медиатор нужен.

А потом откинулась на подушку и проговорила:

— Прости меня, Паш. Прости меня, если сможешь.

Легла на живот, свесила голову с кровати, и ее вырвало недавно выпитым чаем.

 

11

 

Маму хоронили в феврале, в самую бестолковую погоду. Мешались снег, грязь и солнце.

Уже в морге Соня поняла, что взглянуть на маму не сможет. Она все представляла, как должно выглядеть мамино лицо, что с ним сделалось после двух суток в тепле и как его поправили танатопрактики. В итоге так и не подняла глаз. Только кивала, разглядывая край савана и уголок белого гроба, пока работница морга показывала: «Вот, смотрите, ручки не связаны… Ножки тоже».

Вспоминала тот день, как позвонили из полиции, рассказали, что соседи жаловались на запах, что вызвали участкового, что «в общем, соболезнуем»...

После морга приехали на кладбище и шлепали по месиву. Тянуло сыростью, и Соне казалось, что не только мама — все собравшиеся скоро разбухнут и начнут гнить. Носильщики мялись, пытаясь понять, куда деть подставку для гроба: в сугроб или в грязь. В конце концов выбрали снег. И когда Соня подошла к маме, она почувствовала, как холодное и мокрое забилось в сапоги. Вот теперь надо поднять глаза… раз, два, три!

Но она стояла неподвижно, смотря под ноги. Стояла перед всеми, неспособная пошевелиться, не то чтобы подойти, наклониться для поцелуя. Ведь это невозможно, ведь тогда на маму придется посмотреть, а Соне почему-то казалось, что этого ни в коем случае нельзя делать. Даже думала подобраться вслепую, зажмурившись, но поняла, что так не получится.

Тогда Соня развернулась и, бросив носильщику: «Продолжайте без меня», — поспешила к ритуальному микроавтобусу. На ходу ее схватили под локоть. Голос прошептал: «Жалеть будешь!» Но тут же хватка ослабла: снизошли, что ли...

Соня зашла за катафалк. Там, спрятавшись от процессии, курил глава бригады сопровождения. Увидев Соню, он поспешно извинился и наклонился было к снегу, чтобы потушить сигарету. Но Соня кивнула, мол, все в порядке.

Бригадир кивнул на автобус:

— Хотите посидеть внутри?

— Нет. Лучше подышу воздухом.

Соня опустилась на корточки и обняла колени, не думая об испачканной куртке. Помолчали. Затем бригадир заговорил:

— Вы простите за непрошеный совет, но, может… все-таки пойдете к остальным? В конце концов это прощание. — Не получив ответа, добавил: — Я вас могу понять, сам мать похоронил четыре года назад.

Знобило — наверное, от сырости; и Соня вжала голову в плечи. Она стыла, как горгулья. И с трудом произнесла:

— Я правильно понимаю, что легче не станет?

Бригадир ответил не сразу:

— Станет по-другому.

Он отошел на пару шагов и выглянул из-за катафалка. Затянулся.

— Гроб закрывают, сейчас понесут к могиле. Последний шанс. Уверены?

Соня не двинулась с места. Она чувствовала, как от растаявшего снега в сапогах скручиваются и холодеют пальцы.

— Я боюсь забыть ее голос, — проговорила она. — Кажется, уже забываю. У меня ни одного видео, ничего. И лицо ее боюсь забыть. Боюсь, что увижу вон то… и никогда не вспомню, какая она была на самом деле.

Замолчала. Бригадир тоже молчал. И в тишине особенно явственным стал стук. Затем, парой секунд позже — второй. Стук. Стучали по крышке гроба горсти земли. Стук. Стук. А затем целая волна: копщики налегли на лопаты, и земля обрушилась в могилу. Деревянный стук становился все глуше, а затем прекратился. Были слышны всхлипывания и тихие разговоры.

Соня опустила голову на колени. Слезы склеили зажмуренные веки. Эхо стука перекатывалось, перекатывалось, перекатывалось по ее пустому нутру.

 

12

 

— С днем рождения, лапушка.

Мама поцеловала сонную Соню в висок. Восьмилетняя Соня хихикнула и уткнулась в теплое мамино плечо, птенцом свернулась в маминых руках.

— Ты уже совсем взрослая… Но мы все равно пойдем и купим тебе ту игрушку, да? — Еще один поцелуй. — Моя золотая. Моя золотая…

И только тогда, очнувшись от сна наконец, Соня поняла, что мамин голос дрожит. Тут же отстранилась:

— Мам, ты чего?

Мамино лицо было мокрое. И с мученической улыбкой мама произнесла:

— Ничего. Просто я люблю тебя… Люблю тебя так сильно, что сердце разрывается!

 

13

 

Зазвенел колокольчик над дверью. Продавец оторвал взгляд от смартфона и улыбнулся:

— Здравствуйте. Подсказать вам что-нибудь?

Соня впервые оказалась в магазине музыкальных инструментов и теперь растерялась. Внутри было тесно от синтезаторов и усилителей и тепло от тусклой желтой лампы. Стены были плотно увешаны акустическими гитарами. Густотой деревянных корпусов помещение напоминало то ли лес, то ли ритуальную лавку с гробами.

— Мне нужен медиатор, — наконец произнесла Соня.

— А, — разочарованно протянул продавец. — Вот они все, у кассы. Выбирайте, сколько хотите.

Медиаторы были свалены в круглую стеклянную вазу. Соня задумчиво провела пальцем по пузатому холодному боку. Затем запустила ладонь в самую гущу и вытащила первый попавшийся треугольник. Он был темно-зеленым с черными прожилками. Напоминал траву, сквозь которую виднеется мокрая почва.

Сфотографировала и скинула Паше. Тот сразу отправил палец вверх в ответ. Тогда Соня протянула медиатор продавцу:

— Вот этот.

Расплатившись, отправилась домой. Всю дорогу она сжимала медиатор в ладони, спрятанной в карман. И от тепла ее кожи медиатор тоже стал чуть теплым. Соня ехала в пустую квартиру, где никто ее не ждал. Соня была ходячим кладбищем.

 

14

 

Она выехала из города утром. Было пасмурно и тесно под разбухшим от скорого дождя небом. Соня ехала без маршрута, но с целью. Город остался позади, потянулась унылая двухполоска между полей. На задних сидениях лежали пристегнутая гитара и лопата из хозмага. (Когда покупала лопату, кассир засмеялся: «Грядки копать будете или труп прятать?» Соня улыбнулась и молча приложила карту к пинпаду.)

Машина, арендованная в каршеринге, поддалась не сразу. После долгого перерыва в вождении Соня нервничала, чувствовала себя не на своем месте. Не свое место она занимала всю жизнь.

Пара десятков километров, и стало легче.

А часа через два или три (она не засекала) Соня почувствовала наконец, что выдохлась. Тогда она свернула в поле на земляную дорогу, доехала до перелеска и остановилась. Отстегнулась, притянула к себе ноги и, обняв коленки, свернулась калачиком. Было тихо, только шепот ветра доносился через открытое окно.

Хотелось уснуть. Но не вышло, и Соня взяла телефон. Открыла чат с нейросетью, пролистала бесконечные сообщения: «Спокойной ночи», «Может, ты знаешь все песни, которые играла она?», фото медиатора… Очистила историю. Затем, закостенелая, вылезла наконец из машины, достала гитару с лопатой и отправилась в лес.

Все здесь напоминало родной город, точнее, лесок вокруг него и пруд с лягушками. Соня бережно отложила гитару в сторону, а сама взялась за лопату, прицелилась и воткнула в землю. Ударила по наступу ногой в резиновом сапоге, еще пару раз — земля поддавалась плохо, мешалась трава. Но отступать было некуда: обещала так обещала. Соня включила Фиону Эппл в наушниках и принялась с трудом, по горсточке, выкапывать могилу.

В конце концов яма вышла не такой глубокой, как хотелось, а времени ушло неожиданно много. Соня сидела на краю могилы и чертила ботинком спираль на дне. Руки облепила влажная земля, ногти венчали черные полумесяцы. Захотелось сделать что-то значимое, например закурить, но курить на похоронах казалось неуместным. Сняла наушники: не знала, что подобает слушать в такие моменты. Соня не знала, как провести обряд.

И поняв, что ничего больше не остается, она поднялась на ноги, взяла гитару и обвила руками деревянный корпус. Прижалась лбом к холодному грифу и поцеловала струны. Затем бережно опустила гитару на дно могилы.

Расстегнула куртку и достала из внутреннего нагрудного кармана медиатор. Только в этот момент осознала, до чего он маленький и холодный.

— Извини, только потревожила тебя лишний раз, — шепнула она.

Села на колени и бросила медиатор в резонаторное отверстие.

Становилось холоднее, заморосил дождь. Соня взяла в ладонь горстку черной земли и высыпала на гитару. Стук отозвался эхом в гитарном нутре.

Соня бросала горсть за горстью, затем поднялась на ноги и стала лопатой забрасывать землю обратно в яму. Теперь дело шло быстрей.

И когда яма была зарыта, Соня легла животом на взрыхленный холмик и прижалась к нему правой — той, что с сапожком — щекой. Казалось, из-под земли доносится легкое дыхание. И Соня запела — фальшиво, тихо и путая слова — колыбельную. Дыхание становилось все слабее и наконец умолкло совсем.

Соня не двигалась. Закрыв глаза, она вдыхала густой черный запах мокрой земли. И кроме Сони и этого запаха никого больше не было, ничего больше не было.