Мы не имеем достоверных сведений о личном общении А. С. Пушкина с К. Ф. Рылеевым[1]. Предположительно знакомство их произошло в сентябре — декабре 1819 года[2]. К тому же или к следующем году относится предполагаемая дуэль между ними[3], но никаких достоверных сведений о ней тоже нет.
Но мы располагаем перепиской Пушкина с Рылеевым, происходившей в течение 1825 года и являющей собой документальное свидетельство их литературного и человеческого диалога. Существенным образом дополняет ее переписка Пушкина с А. А. Бестужевым[4], идейным союзником Рылеева и соиздателем альманаха «Полярная звезда», оставившего заметный след в истории русской литературы 1820-х годов.
Начало переписке положил Рылеев письмом Пушкину от 5 — 7 января 1825 года, в котором с переходом на короткое «ты» выразил восхищение развитием пушкинского таланта. Но тут же, в конце короткого письма, настоятельно советует ему взяться за гражданскую тему, обнаруживая тем самым желание сблизить творчество Пушкина с идеями декабризма:
Рылеев обнимает Пушкина и поздравляет с «Цыганами». Они совершенно оправдали наше мнение о твоем таланте. Ты идешь шагами великана и радуешь истинно русские сердца. Я пишу к тебе: ты, потому что холодное вы не ложится под перо; надеюсь, что имею на это право и по душе и по мыслям. Пущин[5] познакомит нас короче[6]. Прощай, будь здоров и не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения — и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы[7].
Завершающая письмо фраза («не ленись…») содержит, конечно, и скрытый упрек Пушкину за постепенную после высылки в 1820 года из Петербурга утрату критической по отношению к власти позиции. Таким образом, уже в первом письме, открывающем переписку, явлены элементы полемики поэта-гражданина, каковым позиционировал себя Рылеев, с поэтом (Пушкиным), ставившим перед собой чисто творческие задачи. На самом деле полемичность их позиций во взгляде на назначение поэта и поэзии обозначилась значительно раньше. Так, Рылеев в думе «Державин» (1822) утверждал, что поэт должен ставить «общественное благо» превыше всех других соображений:
Он выше всех на свете благ
Общественное благо ставил
<…>
О, так! нет выше ничего
Предназначения поэта:
Святая правда — долг его,
Предмет — полезным быть для света.
Служитель избранный творца,
Не должен быть ничем он связан;
Святой, высокий сан певца
Он делом оправдать обязан (курсив мой — В. Е.).
А в посвящении поэмы «Войнаровский» Бестужеву, на котором остановимся позднее более подробно, назначение поэта определено еще более четко:
Я не Поэт, а Гражданин.
Пушкин же в «Разговоре книгопродавца с поэтом», написанном два года спустя после думы «Державин» и предварявшем публикацию главы первой «Евгения Онегина», устами «книгопродавца» провозглашает иной взгляд на роль и предназначение поэта:
Поэт казнит, поэт венчает…
Пушкинское высказывание имеет совершенно другой смысл: поэт никому не служит, никому ничем не обязан и вообще в определенном смысле уподобляется монарху. Эта мысль о соразмерности значения поэта и царя для жизни общества, тема поэта-пророка пронизывает, как известно, все пушкинское творчество[8], начиная, быть может, с «Песни о вещем Олеге» (1822), которой специально коснемся чуть позже. Стихотворения «Пророк» (1826), «Поэт» (1827), «Поэту» (1830), «Эхо» (1831), «С Гомером долго ты беседовал один...» (1832), «Из Пиндемонти» (1836), «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» (1836) объединяет идея творческой свободы и независимости поэта даже и от народа. Поэт, по Пушкину, руководствуется лишь голосом свыше: «Веленью Божию, о муза, будь послушна…» И больше никому и ничему Поэт не обязан.
«Думы» Рылеева
При всем расхождении во взглядах творчество Рылеева с какого-то момента стало обращать на себя внимание Пушкина. Первыми в этом смысле, судя по пушкинской переписке с друзьями, явились стихотворения из «Дум»[9].
В письме Л. С. Пушкину [10] от 1 — 10 января 1823 года содержится критическое замечание в связи с опубликованной в «Новостях литературы» за 1822 год думы Рылеева «Олег Вещий», а именно по поводу строфы 14:
Но в трепет гордой Византии
И в память всем векам
Прибил свой щит с гербом России
К царьградским воротам (курсив мой — В. Е.).
Пушкин указывал здесь на историческую ошибку Рылеева, заменившего в своей думе щит Олега на герб России, которого тогда еще не существовало[11]:
…герб российский на вратах византийских — (во время Олега, герба русского не было — а двуглавый орел есть герб византийский и, значит, разделение Империи на Западную и Восточную — у нас же он ничего не значит) (13, 54).
Позднее, в черновике «Песни о вещем Олеге» Пушкин вновь отметил эту ошибку Рылеева, сделав примечание к слову «щит» в своем стихе «Твой щит на вратах Цареграда».
При этом следует обратить внимание на то обстоятельство, что черновик «Песни…» датируется 1 марта 1822 года, то есть появился два месяца спустя после процитированного письма брату, и, следовательно, можно предположить, что именно рылеевская дума в какой-то степени (может быть, соревновательный импульс) побудила Пушкина к написанию «Песни о вещем Олеге». Представляется возможность кратко сопоставить стихотворные произведения двух поэтов, написанные на общую тему.
В результате такого сопоставления выявляется различие в толковании смысла слова «вещий»: у Рылеева оно синонимично значению «мудрый», у Пушкина — слову «пророческий».
Другое, более важное различие состоит в том, что (при безусловном поэтическом превосходстве «Песни о вещем Олеге») Пушкин еще углубил сюжет, почерпнутый из «Повести временных лет»[12], введением в него линии «вдохновенного» кудесника:
«Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен;
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен…» (Прямая речь кудесника — В. Е.)
Кудесник предвосхищает образ Поэта, который сложится в пушкинском творчестве ко второй половине 1820-х годов: Поэт, как указано в предыдущем разделе статьи, никому и ничем не обязан, кроме Бога.
Что же касается исторической ошибки, Пушкин еще через три года, в письме от второй половины мая 1825 года, указал на нее уже самому Рылееву:
Ты напрасно не поправил в «Олеге» герба России. Древний герб, святой Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега; новейший, двуглавый орел, есть герб византийский и принят у нас во время Иоанна III. Не прежде. Летописец просто говорит: «Таже повеси щит свой на вратех на показание победы» (13, 175 — 176).
Хорошо известно, что «Думы» Пушкину не нравились. Они вышли в свет в начале марта 1825 года, а 12 марта И. И. Пущин, по просьбе Рылеева, послал экземпляр книги Пушкину в Михайловское.
«Думы» вызвала множество откликов. Сам Рылеев пояснял в Предисловии:
Цель моя та же самая — то есть распространить между простым народом нашим, посредством дум сих, хотя некоторые познания о знаменитых деяниях предков, заставить его гордиться славным своим происхождением и еще более любить родину свою. Счастливым почту себя, когда хотя несколько успею в своем предмете; еще счастливейшим, когда люди благомыслящие одобрят мое намерение — пролить в народ наш хоть каплю света[13].
Но и до выхода книги «Думы» публиковались в журналах и газетах («Новости литературы», «Сын Отечества», «Соревнователь просвещения и благотворения», «Русский инвалид» и др.) и вызвали всеобщий интерес. На их публикации откликнулись, в частности, П. А. Вяземский[14] в «Новостях литературы» (1823), А. А. Бестужев в «Полярной звезде» (1823), Н. И. Греч[15] в «Сыне Отечества» (1823), Ф. В. Булгарин[16] в «Северном архиве» (1823) и др.
На этом фоне резко выделяется неприятие «Дум» Пушкиным, высказанное не публично, а в переписке с друзьями и с самим Рылеевым.
Недостатком «Дум» представлялись Пушкину преобладание общих мест, неумение постичь дух изображаемой эпохи и нравоучительность, что он многократно отмечал, в том числе в уже упомянутом выше письме Рылееву от второй половины мая 1825 года:
Что сказать тебе о думах? во всех встречаются стихи живые, окончательные строфы «Петра в Острогожске» чрезвычайно оригинальны. Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест (Loci topici). Описание места действия, речь героя и — нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен (исключаю Ивана Сусанина, первую думу, по коей начал я подозревать в тебе истинный талант) (13, 175).
Отрицательное отношение к «Думам» Пушкин подтверждал в письме А. А. Бестужеву от 24 марта 1825 года:
Откуда ты взял, что я льщу Рылееву? мнение свое о его думах я сказал вслух и ясно[17]… (13, 155).
Рылеев знал об отрицательном мнении Пушкина относительно «Дум» и пытался защитить их в письме Пушкину от 10 марта 1825 года:
Знаю, что ты не жалуешь мои «Думы», несмотря на то я просил Пущина и их переслать тебе. Чувствую сам, что некоторые так слабы, что не следовало бы их и печатать в полном собрании. Но за то убежден душевно, что Ермак, Матвеев, Волынской, Годунов и им подобные хороши и могут быть полезны не для одних детей. (13, 150).
Мнение Пушкина о «Думах» уязвляло самолюбие Рылеева, свидетельством чему служит его сохранившееся в автографах стихотворение «Бестужеву («Хоть Пушкин суд мне строгий…»):
Хоть Пушкин суд мне строгий произнес
И слабый дар, как недруг тайный, взвесил,
Но от того, Бестужев, еще нос
Я недругам в угоду не повесил.
Моя душа до гроба сохранит
Высоких дум кипящую отвагу;
Мой друг! Недаром в юноше горит
Любовь к общественному благу! <…> (курсив мой — В. Е.)
Судя по этому поэтическому признанию Рылеева, за дружескими и любезными фразами личной переписки двух поэтов скрывались порой досада и раздражение.
Так Пушкин писал в это же время Вяземскому по поводу рылеевских «Дум»:
Зато «Думы» дрянь и название сие происходит от немецкого Dum (глупый — немец.), а не от польского (гордость — польск.), как казалось бы с первого взгляда (13, 183 — 184).
Но главной причиной неприятия Пушкиным «Дум» представляется явленная в них попытка поставить поэзию в услужение идеям, их внепоэтические, с точки зрения Пушкина, «полезные» цели. В письме Жуковскому[18] от 20 (не позднее 24) апреля 1825 года это высказано вполне определенно, хотя и смягчено шуткой о Дельвиге:
Цель поэзии — поэзия — как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а всё не в попад (13,167).
Поэма «Войнаровский»
Поэма Рылеева «Войнаровский» была воспринята Пушкиным с несравненно большим энтузиазмом, чем «Думы», а некоторые места поэмы вызвали восторженную реакцию.
Безусловное признание содержится в письме Бестужеву от 12 января 1824 года по прочтении отрывков из «Войнаровского», напечатанных в «Полярной звезде» за 1824 год:
Рылеева «Войнаровский» несравненно лучше всех его «Дум», слог его возмужал и становится истинно-повествовательным, чего у нас почти еще нет (13, 84 — 85).
Лестная оценка «Войнаровского» и в письме к брату от января (после 12) — начала февраля 1824 года:
С Рылеевым мирюсь — «Войнаровский» полон жизни (13, 87).
С этого момента находящийся в Михайловском Пушкин постоянно интересуется в письмах к брату «полярными господами» (как он называет Рылеева и Бестужева), а Бестужева торопит в письме от 24 марта 1824 года с присылкой полного текста поэмы Рылеева и делает еще одно важное признание таланта Рылеева, приправленное острой шуткой:
Очень знаю, что я его учитель в стихотворном языке — но он идет своею дорогою. Он в душе поэт. Я опасаюсь его не на шутку и жалею очень, что его не застрелил[19], когда имел тому случай — да чёрт его знал. Жду с нетерпением Войнаровского и перешлю ему все свои замечания[20]. Ради Христа! чтоб он писал — да более, более! (13, 155).
Правда, в письме Вяземскому от 25 мая и около середины июня 1825 года, частично процитированном чуть выше, Пушкин как будто бы ставит другую вновь явившуюся романтическую поэму, «Чернеца» И. И. Козлова[21], выше «Войнаровского», но при этом восхищается поэтической «замашкой» Рылеева:
…но в Рылееве есть более замашки или размашки в слоге. У него есть какой-то там палач с засученными рукавами, за которого я бы дорого дал (13, 184).
«Войнаровский» публиковался отдельными главами в 1824 году, целиком — в 1825-м. Рылеев, как отметили в свое время составители полного собрания его стихотворений, решал в поэме ряд важных общелитературных задач:
Его произведение получилось эпичнее, чем южные поэмы Пушкина: это было связное и подробное изложение событий, повествование, содержащее описания природы, быта, этнографические и исторические подробности. Этим поэма решительно отличается от дум, хотя думы и поэмы Рылеева имеют много общего. Но уже в «Войнаровском» Рылеев преодолевает односторонность дум, он стремится к широте художественной концепции, к правдивости психологических характеристик[22].
Нельзя не отметить художническую объективность Пушкина[23], положительно оценившего рылеевскую поэму, при том что историческая концепция Рылеева была прямо противоположна формировавшейся в это время пушкинской консервативной позиции: у Рылеева Мазепа национальный герой, у Пушкина (см. «Полтаву», 1828 — 1829) — предатель и изменник.
Как и в случае с «Песней о вещем Олеге» воспользуемся возможностью сопоставить рылеевский текст с пушкинским: момент казни Кочубея в «Войнаровском»[24] и в «Полтаве».
«Войнаровский»:
Тут в страшный недуг гетман впал;
Он непрестанно трепетал,
И, взгляд кругом бросая быстрый,
Меня и Орлика он звал
И, задыхаясь, уверял,
Что Кочубея видит с Искрой.
«Вот, вот они!.. При них палач! —
Он говорил, дрожа от страху: —
Вот их взвели уже на плаху,
Кругом стенания и плач...
Готов уж исполнитель муки;
Вот засучил он рукава,
Вот взял уже секиру в руки...
Вот покатилась голова...
И вот другая!.. Все трепещут!
Смотри, как страшно очи блещут!..»
«Полтава»:
Телега стала. Раздалось
Моленье ликов громогласных.
С кадил куренье поднялось.
За упокой души несчастных
Безмолвно молится народ,
Страдальцы за врагов. И вот
Идут они, взошли. На плаху,
Крестясь, ложится Кочубей.
Как будто в гробе, тьмы людей
Молчат. Топор блеснул с размаху,
И отскочила голова.
Всё поле охнуло. Другая
Катится вслед за ней, мигая.
Зарделась кровию трава —
И, сердцем радуясь во злобе,
Палач за чуб поймал их обе
И напряженною рукой
Потряс их обе над толпой.
Здесь явлено вполне достойное соперничество двух поэтов: романтическому «Смотри, как страшно очи блещут!..» противопоставлено полновесно реалистическое «…Другая / Катится вслед за ней, мигая» (курсив мой — В. Е.).
Новые рылеевские замыслы стали темой короткого обсуждения в переписке двух поэтов, Рылеев сообщил о них Пушкину в совместном с Бестужевым письме от 12 февраля 1825 года:
Очень рад, что «Войнаровский» понравился тебе. В этом же роде я начал «Наливайку»[25] и составляю план для Хмельницкого. Последнего хочу сделать в 6 песнях: иначе не всё выскажешь (13, 142).
В письме от 12 мая 1825 года Рылеев вновь упомянул о поэме «Наливайко», посетовав на отсутствие отклика Пушкина:
Ты ни слова не говоришь о «Исповеди Наливайки»[26], а я ею гораздо более доволен, нежели Смертью Чигиринского старосты, которая так тебе понравилась. В «Исповеди» мысли, чувства, истины, словом гораздо более дельного, чем в описании удальства Наливайки, хотя наоборот в удальстве более дела (13, 173).
Пушкин в ответном письме от второй половины мая 1825 г. высказался о поэме Рылеева довольно уклончиво:
Об «Исповеди Наливайки» скажу, что мудрено что-нибудь у нас напечатать истинно хорошего в этом роде. Нахожу отрывок этот растянутым; но и тут конечно наложил ты свою печать (13, 175 — 176).
Судя по дальнейшей переписке, одобрения своих новых начинаний Рылеев так и не дождался от Пушкина, которому «плановый» подход к поэтическому творчеству[27] не импонировал, он полушутливо сообщил об этом Бестужеву в письме от 30 ноября 1825 года:
Кланяюсь планщику Рылееву, как говаривал покойник Платов[28] — но я право более люблю стихи без плана, чем план без стихов. Желаю вам, друзья мои, здравия и вдохновения (13, 244).
«Евгений Онегин», «Цыганы», «Подражания Корану»
Начало эпистолярному общению двух поэтов положило приведенное выше письмо Рылеева от 5 — 7 января 1825 года.
В ответном письме от 25 января 1825 года Пушкин с благодарностью принимает предложенную Рылеевым дружбу, надеется на его одобрение «Цыган», но основное внимание обращает на критическое высказывание Бестужева по поводу главы первой «Евгения Онегина». Бестужев, как и Рылеев, ожидавший от Пушкина произведений на общественно значимые с их точки зрения темы, посчитал изображение светской жизни в пушкинском романе легковесным, не отвечающим масштабу его дарования. Пушкин, конечно, не мог эту критику принять:
Благодарю тебя за ты и за письмо. Пущин привезет тебе отрывок из моих «Цыганов»[29]. Желаю, чтоб они тебе понравились… Бестужев пишет мне много об «Онегине»[30] — скажи ему, что он не прав: ужели хочет он изгнать всё легкое и веселое из области поэзии? куда же денутся сатиры и комедии? следственно должно будет уничтожить и «Orlando furioso» («Неистовый Ролланд» — франц. — В. Е.), и «Гудибраса», и «Pucelle» («Девственницу» — В. Е.), и «Вер-Вера», и «Ренике-фукс», и лучшую часть «Душеньки», и сказки Лафонтена, и басни Крылова etc. etc. etc. etc. etc... Это немного строго. Картины светской жизни также входят в область поэзии, но довольно об «Онегине» (13,134).
В уже частично процитированном выше совместном с Бестужевым письме от 12 февраля 1825 года Рылеев соглашается будто бы с возражением Пушкина на критику Бестужеву, но, как говорится, заходит с другой стороны, ставя романтические поэмы Пушкина выше главы первой «Евгения Онегина»:
Благодарю тебя, милый Поэт, за отрывок из «Цыган» и за письмо; первый прелестен, второе мило. Разделяю твое мнение, что картины светской жизни входят в область поэзии. Да если б и не входили, ты с своим чертовским дарованием втолкнул бы их насильно туда. Когда Бестужев писал к тебе последнее письмо, я еще не читал вполне первой песни «Онегина». Теперь я слышал всю: она прекрасна; ты схватил всё, что только подобный предмет представляет. Но «Онегин», сужу по первой песни, ниже и «Бахчисарайского фонтана» и «Кавказского пленника» (13, 141).
При этом критические замечания высказывались и о поэме «Цыганы». В письме от конца апреля 1825 года Рылеев, рассказывая о посещении П. А. Плетнева[31] и встрече у него с братом Пушкина и В. К. Кюхельбекером[32], восхищается стихами Пушкина из «Подражаний Корану», восхищается «Цыганами», но делает замечание по поводу занятий Алеко, не соответствующих, по его мнению, замыслу поэмы:
…Лев[33] прочитал нам несколько новых твоих стихотворений. Они прелестны; особенно отрывки из Алкорана. Страшный суд ужасен! Стихи
И брат от брата побежит,
И сын от матери отпрянет
превосходны. После прочитаны были твои «Цыгане». Можешь себе представить, что делалось с Кюхельбекером. Что за прелестный человек этот Кюхельбекер. Как он любит тебя! Как он молод и свеж![34] — «Цыган» слышал я четвертый раз и всегда с новым, с живейшим наслаждением. Я подыскивался, чтоб привязаться к чему-нибудь и вот, что нашел, что характер Алеко несколько унижен. Зачем водит он медведя и сбирает вольную дань? Не лучше ли б было сделать его кузнецом. Ты видишь, что я придираюсь, а знаешь почему и зачем? Потому, что сужу поэму Александра Пушкина, за тем, что желаю от него совершенства. Насчет слога, кроме небрежного начала, мне не нравится слово: рек. Кажется, оно несвойственно поэме; оно принадлежит исключительно лирическому слогу. Вот всё, что я придумал. Ах, если бы ты ко мне был также строг; как бы я был благодарен тебе. Прощай, обнимаю тебя, а ты обними Дельвига[35] (13, 168 — 169).
Что можно сказать по этому поводу: конечно, «Подражания Корану» тематически ближе к декабристской поэзии[36], чем «Цыганы» и «Евгений Онегин», а замечание Рылеева по поводу «Цыган» Пушкин вспомнит через 5 лет в статье «Опровержение на критики» (1830) и ответит довольно едко:
Покойный Рылеев негодовал, зачем Алеко водит медведя и еще собирает деньги с глазеющей публики… Рылеев просил меня сделать из Алека хоть кузнеца, что было бы не в пример благороднее. Всего бы лучше сделать из него чиновника 8 класса или помещика, а не цыгана. В таком случае, правда, не было бы и всей поэмы… (11, 153).
Но критика главы первой «Евгения Онегина» была продолжена Бестужевым в письме от 9 марта 1825 года. Пушкинское повествование, по мнению Бестужева, не выявляет «резкие черты светского общества», не «колеблет душу», не «возвышает ее», «не трогает русское сердце», кроме того, Бестужев пеняет Пушкину на отсутствие сатиры в духе Байрона в «Дон Жуане»[37]:
Нет, Пушкин, нет, никогда не соглашусь, что поэма заключается в предмете, а не в исполнении! — Что свет можно описывать в поэтических формах — это несомненно, но дал ли ты «Онегину» поэтические формы, кроме стихов? поставил ли ты его в контраст со светом, чтобы в резком злословии показать его резкие черты? — Я вижу франта, который душой и телом предан моде — вижу человека, которых тысячи встречаю наяву, ибо самая холодность и мизантропия и странность теперь в числе туалетных приборов. Конечно многие картины прелестны, — но они не полны, ты схватил петербургской свет, но не проник в него. Прочти Байрона; он, не знавши нашего Петербурга, описал его схоже — там, где касалось до глубокого познания людей. У него даже притворное пустословие скрывает в себе замечания философские, а про сатиру и говорить нечего. Я не знаю человека, который бы лучше его, портретнее его очеркивал характеры, схватывал в них новые проблески страстей и страстишек. И как зла, и как свежа его сатира! Не думай однако ж, что мне не нравится твой «Онегин», напротив. Вся ее мечтательная часть прелестна, но в этой части я не вижу уже «Онегина», а только тебя. Не отсоветываю даже писать в этом роде, ибо он должен нравиться массе публики, — но желал бы только, чтоб ты разуверился в превосходстве его над другими. Впрочем мое мнение не аксиома, но я невольно отдаю преимущество тому, что колеблет душу, что ее возвышает, что трогает русское сердце; а мало ли таких предметов — и они ждут тебя! (13, 149).
Пушкин отвечает на критику Бестужева в письме от 24 марта 1825 года и предлагает закончить не представляющую для него, судя по всему, интереса полемику, свидетельствующую о полном расхождении во взглядах на поэзию:
Твое письмо очень умно, но все-таки ты не прав, все-таки ты смотришь на «Онегина» не с той точки, все-таки он лучшее произведение мое. Ты сравниваешь первую главу с «Дон Жуаном». — Никто более меня не уважает «Дон Жуана» (первые 5 пес., других не читал), но в нем ничего нет общего с «Онегиным». Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и сравниваешь ее с моею, и требуешь от меня таковой же! Нет, моя душа, многого хочешь. Где у меня сатира? о ней и помину нет в «Евгении Онегине». У меня бы затрещала набережная, если б коснулся я сатиры. Самое слово сатирический не должно бы находиться в предисловии. Дождись других песен.... Ах! Если б заманить тебя в Михайловское!... ты увидишь, что если уж и сравнивать «Онегина» с «Дон Жуаном», то разве в одном отношении: кто милее и прелестнее (gracieuse) Татьяна или Юлия? 1-ая песнь просто быстрое введение, и я им доволен (что очень редко со мною случается). Сим заключаю полемику нашу (13, 155).
Суть расхождения Пушкина с писателями-декабристами во взгляде, как уже указано, на цели и назначение поэзии. Они хотели бы от него: Бестужев — «колебать душу», «трогать русское сердце» не картинами светской жизни (как в главе первой «Евгения Онегина»), а предметами более важными в общественном плане; Рылеев — разработки исторических тем, связанных с «последними вспышками русской свободы»[38]. То есть они хотели, чтобы творчество Пушкина стало более актуальным в политическом смысле и тем самым публикации Пушкина в открытой печати и в списках содействовали бы их тайной политической работе.
Пушкину, переосмыслявшему во время Михайловской ссылки жизненный и творческий пути, советы по поводу выбора поэтических тем должны были представляться странными и неуместными, он работал в это время над «Борисом Годуновым», главами «Онегина» третьей и четвертой, а еще через год появился «Пророк», после которого, по известному определению Владислава Ходасевича, вся русская литература воспринимается стоящей «на крови и пророчестве». Все перечисленное справедливо относится к вершинным достижениям пушкинского творческого гения. Глубина постижения русской истории, течения современной ему городской и сельской жизни, пророческого назначения поэтического дара, явленные в перечисленных творениях, сделали Пушкина русским национальным поэтом. Рылееву и Бестужеву, предлагавшим Пушкину набор тем и объектов для изображения и всерьез озабоченным его творческим развитием, упомянутые поэтические свершения их гениального современника, к сожалению, еще не были известны. Как знать, быть может, они повлияли бы и на их собственные творческие устремления, и на их политические позиции.
Но Рылеев в письме от 25 марта 1825 года продолжает интересоваться творческими планами Пушкина, да еще задает несколько вопросов (оставшихся нам неизвестными), а в преддверии подготавливаемых декабристским заговором возможных событий собирается вместе с Бестужевым навестить его в Михайловском с намерением, как можно предположить, воодушевить его на более актуальные с их точки зрения поэтические свершения:
Не пишешь ли ты еще чего? Что твои записки? Чем ты занимаешься в праздное время? Мы с Бестужевым намереваемся летом проведать тебя: будет ли это кстати? Вот тебе несколько вопросов, на которые буду ожидать ответа (13, 157).
А в письме от 20 ноября (около) 1825 года Рылеев, исходя из своей общественной позиции, прямо призывает Пушкина быть не просто поэтом, но при этом и гражданином:
На тебя устремлены глаза России; тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь Поэт и гражданин (13, 242).
Призыв Рылеева есть дословное повторение завершающего стиха из посвящения поэмы «Войнаровский» А. А. Бестужеву:
Прими ж плоды трудов моих,
Плоды беспечного досуга;
Я знаю, друг, ты примешь их
Со всей заботливостью друга.
Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в них искусства:
Зато найдешь живые чувства, —
Я не Поэт, а Гражданин (курсив мой — В. Е.).
Эта декларация являлась для Пушкина едва ли не пародийной, что невольно сказалось в письме к Вяземскому от 10 августа 1825 года по поводу его эпиграммы на П. П. Свиньина[39], с пародирующей пафос Рылеева концовкой. Пушкин даже берется отредактировать ее[40].
По воспоминанию Вяземского, Пушкин «очень смеялся над этим стихом Рылеева.
Несмотря на свой либерализм, он говорил, что если кто пишет стихи, то прежде всего должен быть поэтом; если же хочет просто гражданствоватъ, то пиши прозою»[41].
Возникали еще и другие расхождения с Рылеевым, в частности, назовем это несоответствием жизненных ситуаций: Рылееву, находящемуся на свободе, скучно в Петербурге — Пушкину «скучно» в ссылке, но понятно, что природа скуки у Пушкина совершенно иная. Вот Рылеев в письме от 12 мая 1825 года сообщает ссыльному Пушкину:
Петербург тошен для меня; он студит вдохновение: душа рвется в степи; там ей просторнее, там только могу я сделать что-либо достойное века нашего, но как бы назло железные обстоятельства приковывают меня к Петербургу (13, 173).
Пушкин в письме от второй половины мая 1825 года отвечает деликатно:
Тебе скучно в Петербурге, а мне скучно в деревне. Скука есть одна из принадлежностей мыслящего существа. Как быть (13, 176).
Далее Рылеев в письме от первой половины июня 1825 года порицает Пушкина, гордящегося именами своих предков, которые вписаны в историю России[42], за смешной, по его мнению, аристократизм:
Ты сделался аристократом; это меня рассмешило. Тебе ли чваниться пятисотлетним дворянством? И тут вижу маленькое подражание Байрону. Будь ради бога, Пушкиным. Ты сам по себе молодец (13, 183).
Пушкин собрался ответить Рылееву письмом от второй половины июня — августа 1825 года, но нам не известно, ответил ли. До нас дошел лишь черновик письма, где указывается на сословное отличие русских писателей-дворян от общественного положения европейских писателей-разночинцев:
Ты сердишься за то, что я чванюсь 600 летним дворянством (NB. мое дворянство старее). Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость etc. Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут, а у нас граф Хвостов прожился на них. Там есть нечего, так пиши книгу, а у нас есть нечего, служи, да не сочиняй.
Интересна в этой связи просьба Пушкина к брату (письмо от конца января — первой половины февраля 1825 года) предложить Рылееву упомянуть их предка Абрама Петровича Ганнибала в «Войнаровском»:
Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы (13, 143).
Отмеченные выше принципиальные расхождения между Пушкиным и Рылеевым во взглядах на назначение поэзии, а также и упомянутые здесь частные расхождения по вопросам менее значимым — свидетельствуют, несмотря на товарищеские отношения, об отсутствии идейной близости Пушкина с декабристами, которая так навязчиво провозглашалась порою в отечественном пушкиноведении.
Память о Рылееве
Пушкин с тревогой следил за судьбой арестованных по делу о декабрьском восстании 1825 года, надеясь на смягчение их участи новым императором.
Так, в письма П. А. Плетневу от января (не позднее 25) 1826 года он сообщает:
…неизвестность о людях, с которыми находился в короткой связи, меня мучит. Надеюсь для них на милость царскую (13, 256).
Но надежды не оправдались. Рылеев был казнен 13 июля 1826 года в числе пяти заговорщиков[43], поставленных судом вне разрядов. В том же году (не позднее 22 ноября) это событие найдет отражение в пропущенной по цензурным соображениям строфе XXXVIII главы шестой «Евгения Онегина», связанной со смертью Ленского:
Исполня жизнь свою отравой,
Не сделав многого добра,
Увы, он мог бессмертной славой
Газет наполнить нумера.
Уча людей, мороча братий
При громе плесков иль проклятий,
Он совершить мог грозный путь,
Дабы последний раз дохнуть
В виду торжественных трофеев,
Как наш Кутузов иль Нельсон,
Иль в ссылке, как Наполеон,
Иль быть повешен, как Рылеев.
Таким образом, имя Рылеева упомянуто Пушкиным среди несомненно великих исторических имен.
[1] Рылеев Кондратий Федорович (1795 — 1825) — поэт, общественный деятель, издатель вместе с А. А. Бестужевым альманаха «Полярная звезда» (1823 — 1825), декабрист; в раннем детском возрасте был определен в Санкт-Петербургский кадетский корпус, по окончании которого в феврале 1814 г. был произведен в офицеры и стал участником заграничного похода русской армии. В 1818 г. вышел в отставку и женился, с 1821 г. служил заседателем Петербургской уголовной палаты, с 1824 г. — правителем и крупным акционером Российско-американской компании. С 1823 г. стал членом, а затем и руководителем Северного общества декабристов, один из главных организаторов восстания 14 декабря 1825 г., казнен через повешение на кронверке Петропавловской крепости 13 июля 1826 г. Литературная деятельность началась с публикации сатирического стихотворения «К временщику» («Невский зритель», 1820), направленного против всесильного фаворита царя А. А. Аракчеева (1769 — 1834), оно определило в дальнейшем гражданский характер поэтического творчества Рылеева.
[2] Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4-х тт., М., «Слово», 1999, Т. 1, стр. 161.
[3] См. ниже выдержку из пушкинского письма А. А. Бестужеву от 24 марта 1824 г.
[4] Бестужев Александр Александрович (1797 — 1837) — писатель (псевдоним Марлинский), литературный критик, издатель совместно с К. Ф. Рылеевым альманаха «Полярная звезда» (1823 — 1825), декабрист, был сослан в Сибирь, потом на Кавказ, где убит в стычке с горцами.
[5] Пущин Иван Иванович (1798 — 1859) — лицейский товарищ Пушкина, один из ближайших его друзей, декабрист, осужденный на вечную каторгу; с ним связаны многие стихотворения Пушкина, а также отдельные строфы и упоминания в пушкинских стихах.
[6] Пущин, как и Рылеев, член Северного общества декабристов, посетит Пушкина в Михайловском вскоре, 11 января 1825 г. По-видимому, Рылеев, как и в письме, возлагал на приезд Пущина определенные надежды на идейное сближение с Пушкиным.
[7] Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 17 тт. М.; Л., Издательство АН СССР, 1937 — 1959. Т. 13, стр. 39. В дальнейшем все ссылки на это издание даются в тексте: арабскими цифрами том и страница через запятую.
[8] См., например: Вацуро В. Э. «Поэтический манифест Пушкина («Записки комментатора». СПб., 1994), Виролайнен М. Н. «Культурный герой Нового времени» («Легенды и мифы о Пушкине». СПб., «Академический проект», 1994) и др.
[9] Сборник свободолюбивых стихотворений Рылеева на исторические темы, составленный в 1824 г.
[10] Пушкин Лев Сергеевич (1805 — 1852) — младший брат Пушкина, его постоянный корреспондент.
[11] В пушкинской переписке с братом содержится также предметная критика отдельных строк и даже слов, неверно употребляемых Рылеевым. Так, например, в письме от 4 сентября 1822 г. указано на неверное толкование слова «денница» в думе «Богдан Хмельницкий», напечатанной в том же году в «Русском инвалиде» и в «Сыне Отечества»: «Милый мой — у вас пишут, что луч денницы (утренней зари — В. Е.) проникал в полдень в темницу Хмельницкого. Это не Хвостов написал — вот что меня огорчило» (13, 44). А в письме от 1 — 10 января 1823 вновь иронизирует над Рылеевым: «Должно бы издавать у нас журнал „Revue des Bévues” («Обозрение промахов», франц.). Мы поместили бы там… полудневную денницу Рылеева» (13, 54).
[12] Это летописное предание привел Карамзин в главе V первого тома «Истории Государства Российского».
[13] Рылеев К. Ф. Полное собрание стихотворений. Л., «Советский писатель», 1971, стр. 419.
[14] Вяземский Петр Андреевич (1792 — 1878) — поэт, литературный критик, мемуарист, один из ближайших друзей Пушкина и его постоянный корреспондент, сотоварищ по литературной борьбе.
[15] Греч Николай Иванович (1787 — 1867) — писатель, журналист, редактор журнала «Сын Отечества», соиздатель совместно с Ф. В. Булгариным политической и литературной газеты «Северная пчела», неизменно противостоящей литературной позиции Пушкина и его окружения.
[16] Булгарин Фаддей Венедиктович (1789 — 1859) — писатель (автор популярных авантюрных романов), журналист, соиздатель совместно с Н. И. Гречем политической и литературной газеты «Северная пчела», сотрудничал с Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, политической охранкой; идейный противник Пушкина и его либерального окружения.
[17] Высказывание это содержалось в недошедшем до нас ответе Пушкина Бестужеву на письмо последнего от 9 марта 1825 г.
[18] Жуковский Вaсилий Андреевич (1783 — 1852) — поэт, переводчик, литературный критик, литературный наставник юного Пушкина, воспитатель будущего царя Александра II, заступник Пушкина перед царем Николаем I.
[19] Как было отмечено в начале, есть не имеющие убедительных подтверждений предположения о дуэли между Пушкиным и Рылеевым в сентябре — декабре 1819 г.
[20] Упомянутые замечания нам неизвестны.
[21] Козлов Иван Иванович (1779 — 1840) — поэт, переводчик, яркий представитель русского романтизма.
[22] Рылеев К. Ф. Полное собрание стихотворений. Л., «Советский писатель», 1971 (Вступительная статья В. Г. Базанова и А. В. Архиповой), стр. 24.
[23] Пушкин оценивал поэму Рылеева с поэтической стороны, а не как историк или публицист — эту способность Пушкина оставаться прежде всего поэтом исчерпывающе сформулировал Александр Блок в знаменитой Пушкинской речи 1821 г.: «Мы знаем Пушкина — человека, Пушкина — друга монархии, Пушкина — друга декабристов. Все это бледнеет перед одним: Пушкин — поэт» <https://ru.wikisource.org/wiki/О_назначении_поэта_(Блок)>.
[24] Очень понравился Пушкину палач с засученными рукавами в «Войнаровском» — см. выше письмо Вяземскому от 25 мая и около средины июня 1825 г.
[25] Поэма публиковалась в 1825 г. в виде трех отрывков в «Полярной звезде».
[26] Рылеев упомянул об этой поэме в совместном с Бестужевым письме Пушкину от 12 февраля 1825 г. — см. выше.
[27] См. выше отрывок из совместного письма Бестужева и Рылеева к Пушкину от 12 февраля 1825 г. («план для Хмельницкого»).
[28] Платов Матвей Иванович (1753? — 1818) — атаман войска Донского, участник войны 1812 г.
[29] Отрывок из «Цыган» Пушкин передал с Пущиным, приезжавшим к нему в Михайловское 11 января 1825 г.
[30] Эти письма не дошли до нас, но есть более позднее письмо Бестужева от 9 марта 1825 г. с критикой первой главы «Евгения Онегина» (см. ниже).
[31] Плетнев Петр Александрович (1792 — 1865) — поэт, литературный критик, друг Пушкина.
[32] Кюхельбекер Вильгельм Карлович (1797 — 1846) — поэт, литературный критик, лицейский товарищ Пушкина, декабрист, приговоренный за участие в восстании к каторжным работам.
[33] Брат Пушкина.
[34] Реминисценция из пушкинских «Цыган».
[35] Дельвиг Антон Антонович (1798 — 1831) — поэт пушкинского круга, литературный критик, издатель альманаха «Северные цветы» и «Литературной газеты», лицейский товарищ и один из ближайших друзей Пушкина; посетил Пушкина в Михайловском в апреле 1825 года (между 8 и 18 апреля).
[36] Особенно стихи «И брат от брата побежит», «А малодушным посмеянье», «Восстань, боязливый», «Блаженны падшие в сраженье», последний стих интересно сравнить со стихом из «Памятника»: «И милость к падшим призывал».
[37] Романтическая поэма Байрона, осталась незавершенной, публиковалась с 1819-го по 1824 гг.
[38] См. выше письмо Рылеева от 5 — 7 января 1825 г., с которого началась переписка.
[39] Свиньин Павел Петрович (1787 — 1839) — писатель, издатель журнала «Отечественные записки».
[40] Причиной для эпиграммы послужила статья Свиньина «Поездка в Грузино», проникнутая лестью в адрес владельца имения всевластного А. А. Аракчеева. Получившаяся в результате предложенной Пушкиным правки эпиграмма Вяземского получила следующий вид:
Что пользы, — говорит рассчетливый Свиньин —
Нам кланяться развалинам бесплодным
Пальмиры древней иль Афин?
Нет, лучше в Грузино пойду путем доходным:
Там, кланяясь, могу я выкланяться в чин.
Оставим славы дым поэтам сумасбродным:
Я не поэт, а дворянин! (курсив мой — В. Е.)
А заключает Пушкин свое письмо следующим примечательным для нас пассажем, приписанным Дельвигу, строго разграничивающим поэзию и общественную (политическую) деятельность:
«…главная прелесть: Я не поэт, а дворянин! и еще прелестнее после посвящения „Войнаровского” — на которое мой Дельвиг уморительно сердится» (13, 204).
[41] Пушкин. Письма. Под редакцией Б. Л. Модзалевского. М., Л.: «Госиздат», 1926. Т. 1, стр. 484.
[42] Сам Рылеев являлся потомком известного, хотя и не столь древнего, как у Пушкина, рода, возникновение которого можно отнести ко второй половине XVI века. Известны предположения, что предки Рылеева были среди опричников Ивана Грозного, хотя никаких документальных подтверждений тому нет. Доподлинно же известно, что один из Рылеевых был при Екатерине II обер-полицмейстером Петербурга. Возможно, в определенном смысле Рылеев искупил собственной судьбой государственную благонадежность некоторых представителей фамилии.
[43] Казнены были П. И. Пестель (1793 — 1826), К. Ф. Рылеев (1795 — 1826), С. И. Муравьев-Апостол (1795 — 1826), М. П. Бестужев-Рюмин (1801 — 1826), П. Г. Каховский (1797 — 1826).
Есипов Виктор Михайлович — литературовед, пушкинист. Родился в 1939 году в Москве. Автор книг стихов (М., 1987; CПб., 1994, 2016, 2021, 2022), а также историко-литературных книг «Пушкин в зеркале мифов» (М., 2006), «Божественный глагол» (М., 2010), «От Баркова до Мандельштама» (М., 2016), «Мифы и реалии пушкиноведения» (М., 2018), «Пушкин и Николай I. Исследование и материалы» (СПб., 2019), «Переписка А. С. Пушкина с А. Х. Бенкендорфом» (СПб., 2020) и многих публикаций в журналах и сборниках. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.
Опубликовано в Журнале №10