Избранные басни Исаака де Бенсерада (1612 — 1691)

О баснописце, который победил Шарля Перро и Лафонтена

 

Все началось с того, что по заказу Людовика XIV в 1665 году архитектор Андре Ленотр спроектировал для версальского парка лабиринт. Версаль в это время выполнял роль королевской летней резиденции, дворец же находился только в процессе строительства.

Первоначально предполагалось, что лабиринт станет местом проведения особо значимых праздников, каким было, например, устроенное за год до того празднество Услады заколдованного острова (1664), музыку к которому сочинил композитор, дирижер и скрипач Жан-Батист Люлли.

Впоследствии — в 1717-м и 1718 годах — по мотивам этого празднества были написаны знаменитые полотна Антуана Ватто «Паломничество на остров Кифера» и «Отплытие на Киферу», а уже в начале ХХ века мотивы праздника воскресил балет «Павильон Армиды» (1907), либретто к которому написал Александр Бенуа.

Тем не менее в 1669 году Ленотр переделывает проект, и главное изменение состоит теперь в том, что в лабиринте появляются фонтаны со скульптурами.

Идею фонтанов (как и солярную символику версальского парка в целом), согласно легенде, подсказал королю поэт и теоретик искусства, главный служащий сюринтендантства королевских строений Шарль Перро (1628 — 1703), впоследствии известный как автор «Сказок матушки Гусыни» (1697).

Именно Перро посоветовал Людовику XIV перепланировать лабиринт, украсив его тридцатью шестью (затем это число дойдет до тридцати девяти) фонтанами, каждый из которых своими скульптурами иллюстрировал бы басни Эзопа. Фонтаны подпитывались водой, подачу которой обеспечивала мощная гидравлическая система, созданная в 1672 — 1674 годах.

Праздничное пространство лабиринта сразу превратилось в пропедевтическое: отныне писатель, богослов и воспитатель Жак Бенинь Боссюэ стал приводить сюда Великого дофина Людовика (1661 — 1711), сына Людовика XIV, — дабы в увлекательной форме, разглядывая бестиарий фонтанов, преподать ему тот или иной урок. И все же в XVII веке функция басни была не только нравоучительной, но и развлекательной.

В те времена в парижских салонах прочно вошли в моду басни Эзопа^[1]. Перенесенные в боскеты версальского лабиринта, они свидетельствовали о желании создать в саду пространство галантной мифологии. К тому времени их уже перевели на французский язык. Первым переводчиком этих басен стал Жан Лафонтен (1621 — 1695), тот самый «Ванюша Лафонтен», «поэзией прелестной / Сердца привлекший в плен», — о котором Пушкин вспомнил в своем «Городке». Книгу басен, изданную в 1668 году, Лафонтен озаглавил «Избранные басни, переложенные на стихи г-ном де Лафонтеном», посвятив их шестилетнему дофину (именно они были впоследствии переложены на русский язык Иваном Андреевичем Крыловым).

И именно с этими переводами были изначально соотнесены фонтаны версальского лабиринта, словно бы служа их иллюстрацией. Фонтаны, ставшие украшением лабиринта, уже своих современников поражали артистизмом и одновременно натурализмом скульптур представленных здесь животных. Перед прогуливающимися посетителями парка они являли собой свинцовый бестиарий местной (и не только местной) фауны. Известно, что и сам молодой король увлекался бестиариями.

Успехом скульптурные группы во многом были обязаны работам брата Шарля Перро — Клода Перро (1613 — 1688), который сначала сделал зарисовки животных версальского зверинца, а в 1671 году опубликовал первый том «Мемуаров, служащих для создания естественной истории животных».

Несколько лет спустя после перепланировки лабиринта Людовик решает «оживить» версальские фонтаны, заставив их говорить. Для этого он задумывает снабдить их «сопровождающим словом», поясняющим сюжеты. Казалось бы, естественно было воспользоваться уже существовавшими на тот момент на французском языке переделками Лафонтена. Или — незадолго до того появившимися переложениями Шарля Перро.

Однако король — по причинам, о которых можно только догадываться, — поручает новый перевод своему любимому либреттисту Исааку де Бенсераду (1612 — 1691). Так в поэтическом состязании за право участвовать в эмблематическом освещении версальского лабиринта побеждает Бенсерад, обойдя во многом более искусного Лафонтена и более изысканного Перро.

Причина, по которой был отвергнут Жан де Лафонтен, носила, скорее всего, характер политический. Когда-то придворный поэт на службе суперинтенданта финансов Никола де Фуке (это Лафонтен сочинял стихи, прославлявшие  усадьбу Фуке Во-Ле-Виконт), Лафонтен оставался верным своему покровителю и после ареста Фуке разгневанным королем. Это обстоятельство составляло часть репутации Лафонтена.

Не слишком изменил ситуацию и задуманный Лафонтеном в середине 1660 годов роман «Любовь Психеи и Купидона», своего рода дифирамб — на этот раз — Версалю (как попытка реабилитироваться перед Людовиком). Действие изданного в 1669 году романа разворачивалось на фоне версальского парка, по аллеям которого прогуливались четыре друга. Они рассказывали историю Психеи и Купидона и одновременно восхищались версальскими садами. Пуантом этой — весьма изысканной — литературной мифологии стала поэтическая часть романа, где теми же словами, что и Версаль, но только в стихах описывался дворец Амура. Проблема, однако, заключалась в том, что сходный прием Лафонтен однажды уже использовал — в «Сновидении о Во»,  написанном им еще в бытность дружбы с просвещенным меценатом Фуке.

Если ревнивая память о причастности Лафонтена к Фуке и замку Во-ле-Виконт во многом объясняла нежелание короля способствовать тому, чтобы его басни, помещенные на табличках, поясняющих сюжет того или иного фонтана, обрели бессмертие, то ситуация с Шарлем Перро — к тому времени уже членом Французской академии — была несколько сложнее. Ведь именно Перро, сделав — уже после Лафонтена — новое переложение басен Эзопа, посоветовал превратить их в иконографическую и одновременно дидактическую программу версальского лабиринта.

То, что Шарль Перро взялся за новый перевод басен Эзопа, неудивительно. В 1675 году он работает над текстом под названием «Версальский лабиринт», где объясняет, в частности, идею фонтанов, дополняя свой рассказ свежими переводами басен Эзопа. На тот момент уже существовали гравюры Себастьяна Леклерка Старшего (1673 — 1714), на которых были изображены все имевшиеся в лабиринте фонтаны.

Так что словесные описания Перро во многом воспроизводили иконографию гравюр, выступая одновременно экфрасисами (описаниями — ред.) скульптурных групп. Свои переложения эзоповых басен Перро сопроводил галантно-ироничными нравоучениями, призванными служить руководствами более в любовных делах, нежели в нравственных.

Проблема, однако, по всей видимости, заключалась в том, что античный материал Шарль Перро использовал как предлог для остроумных заключений и литературной игры, которая нравилась дамам и придворным, инициированным в садовую и литературную мистерию. Проникнутые духом прециозности^[2], характерной для атмосферы французского двора, они давали возможность двойной интерпретации каждого сюжета — как это будет впоследствии обыграно и в его «Сказках матушки Гусыни» (1697).

В 1677 году «Версальский лабиринт» вышел вторым изданием, отпечатанным в Королевской типографии. Издание это получило широкое распространение и было быстро переведено на разные языки^[3]. Текст, отчасти повторивший издание 1675-го, на сей раз иллюстрировали цветные литографии Жака Байи — того самого художника, который раскрасил свинцовые скульптуры животных при фонтанах^[4].

Вот только басни Перро в этом втором издании были заменены… четверостишиями Исаака де Бенсерада — в поэтическом отношении менее замысловатыми и игривыми, но зато более точно передававшими то, что почиталось как оригинальный текст басен Эзопа.

Именно эти четверостишия были избраны впоследствии и для надписей, выбитых на бронзе и служивших в течение длительного времени subscriptio к фонтанам.

 

 * * *

Надо отдать должное этому ныне почти забытому поэту (которого современники ставили чуть ли не в один ряд с Корнелем) и любимому либреттисту Жана-Батиста Люлли, к перу которого прибегал в свое время молодой, влюбленный в Луизу де Лавальер король.

Равных в умении передавать содержание басни в одном четверостишии  Бенсераду не было (так же лапидарно переложил он и «Метаморфозы» Овидия, хотя его и упрекали потом в малой изобретательности). В своих переводах Эзопа (а поэт переложил в катрены в общей сложности более 200 басен) Бенсерад оставался, в отличие от Лафонтена и Перро, предельно верным смыслу оригинала, не пытаясь давать ему новое толкование.

Так, памятный многим сюжет басни «Лисица и журавль», превращенный Перро в предостережение неверному любовнику, представал у Бенсерада как классический пример антитезы «быть» и «казаться». Позволим себе для иллюстрации сравнить две версии:

 

Обманывать любовницу — ты знай — Рискованно конечно это. И чудом будет, как ты не скрывай, Что не отплатит тою же монетой.     (Ш. Перро, пер. Н. Муромской)

Лисица в гости пригласила журавля, А угощение дала на плоском блюде. Сама слизнула всё. Он клювом щёлк — а зря, Помимо крошек ничего не будет.      (И. де Бенсерад, пер. Н. Муромской)

 

 Скульптуры фонтанов и корреспондирующие с ними тексты должны были внушать нехитрую истину: внешность зверей (читай людей) и производимое ими впечатление — обманчивы. Но именно в исполнении Бенсерада Эзоп представал как подлинный гарант пропедевтического дискурса лабиринта.  Не случайно в 1684 году именно эта версия эзоповых басен оказалась включенной в книгу Клода-Франсуа Менестрие «Искусство эмблем, преподающее нравственный урок примерами из басен, истории и природы»^[5]. Функция эмблемы, утверждал в ней автор, в том и состоит, чтобы напоминать о содержании басен, оставляя их применение читателю.

Похоже, что этой функции Бенсерад соответствовал как никто другой.

И фонтаны, благодаря ему, подлинно заговорили.

 

* * *

Лабиринт исчез еще до революции, в 1775 году, когда была задумана перепланировка парка. Под влиянием новой моды строгие французские дорожки сменились аллеями-серпантинами английских садов. К 1766 году многие свинцовые скульптуры, некогда украшавшие фонтаны, оказались повреждены. Их попытались реставрировать, однако стоимость содержания уже казалась немыслимой. К этому времени оставались сохранными 330 животных и 194 скульптурных птиц, часть которых была перенесена в боскет Коллонады  (а некоторые хранились в подвалах дворца в ожидании лучших времен). На месте бывшего лабиринта возник так называемый Боскет королевы (Bosquet de la Reine), в котором Мария-Антуанетта могла уединяться и отдыхать вдали от назойливых взоров. Именно там в 1784 году и произошла (согласно существующей легенде) встреча королевы с кардиналом Луи де Роганом, который затем купил бриллиантовое ожерелье графини Дюбарри, заплатив за него заемными письмами с подделанной подписью королевы. Эта история стала сюжетом целого ряда романов: «Ожерелья королевы» (1849 — 1850) Александра Дюма-отца, «Марии-Антуанетты» (1932) Стефана Цвейга и «Графини Ламотт» (1932) Марка Алданова.

А от исчезнувшего лабиринта и украшающих его фонтанов-эмблем, задуманных Людовиком XIV и Шарлем Перро, ныне остались только тексты эзоповых басен Исаака де Бенсерада, а также иллюстрации Себастьяна Леклерка Старшего, позволяющие представить, как выглядел этот уникальный свинцовый бестиарий^[6].

 

Екатерина Дмитриева

 

 

 

Индюк и птицы

 

Индюк того, конечно, не забыл:

За безобразие его клевали птицы.

Каким бы совершенством ты ни был,

Всегда такое может повториться.

 

 

Петухи и куропатка

 

Терзали куропатку петухи.

Галантность где? Где тонкость обхожденья?

Друг друга — тоже бьют. Куда как все лихи.

Терпенье, куропаточка, терпенье.

 

 

Петух и лис

 

Лис петуху сказал, что вечный мир отныне

Меж ими заключён, пора спускаться вниз.

«…Чтоб сообщить — легки ль борзые на помине? —

Съязвил петух. — Куда ж ты, братец лис?»

 

 

Кот-«самоубийца» и мыши

 

Кот, притворившись мертвецом, мышей сожрал немало,

Потом измазался в муке (хитрец такой!).

«Но даже если ты теперь мешок с мукой, —

Мышь хитрая рекла, — не подойду. Ещё не доставало».

 

 

Орёл и лиса

 

Орёл с лисой — соседи, кумовья.

Но дружбы нет. Смущает искушенье.

Орёл лисят сожрал. Но точно знаю я,

Что и лиса орлят сожра́ла в нетерпенье.

 

 

Павлины и сойка

 

«Под нашими свои как смеешь прятать перья? —

Павлин обрушился на сойку. —

Из грязи выбившийся бойко

В грязь снова упадёт. Уж ты поверь мне…»

 

 

Обезьяна и её детёныши

 

В объятьях обезьяна задушила — не пойму —

Своих детёнышей… И это каждый знает:

Чрезмерная любовь к созданью своему

Созданье убивает.

 

 

Лиса и журавль

 

Лисица в гости пригласила журавля,

А угощение дала на плоском блюде.

Сама слизнула всё. Он клювом щёлк — а зря,

Ведь кроме крошек ничего не будет.

 

 

Журавль и лиса

 

Журавль лисицу тоже в гости пригласил,

А кушанье подал в кувшине с узким горлом.

Клюв за язык сполна ей отомстил.

Ай да журавль! Он поступил проворно!

 

 

Павлин и соловей

 

Павлин — Юноне: «О, твоя божественная сила

Пусть даст мне глас прекрасный соловья».

«Но ты красивей всех, — тебе замечу я, —

А всё иметь нельзя. И я бы не просила».

 

 

Попугай и обезьяна

 

Попугай говорит прямо как человек.

Но ему не бывать человеком вовек.

Так мартышка в костюме, да и в башмаках,

Человеком, конечно, не станет никак.

 

 

Обезьяна-судья

 

Лису и волка судит обезьяна.

И вот решает так: «В конце концов,

Приговорю обоих подлецов,

Ведь оба же они не без изъяна».

 

 

Крыса и жаба

 

Болото наше поднимает дух:

Вот жаба с крысою затеяли беседу…

Тут ястреб с неба пал на этих двух,

И собеседники как раз пришлись к обеду.

 

 

Заяц и черепаха

 

Кто не знает, что заяц наш — парень-рубаха;

С черепахою раз он пошёл по делам.

Уж не знаю, как вышло всё там, —

Только раньше у цели была черепаха.

 

 

Волк и журавль

 

Журавль достал из горла волка

Застрявшую там кость. Да только мало толка:

«…Я вот, решаю, кум, мне съесть тебя иль нет», —

Таков был благодарности ответ.

 

 

Коршун и птицы

 

Однажды коршун птичек пригласил на праздник,

Пернатых малышей вниманьем одарил.

Как только появились — вот проказник, —

Деликатес из них сварил.

 

 

Kозёл и лисица

 

Козёл с лисицей, будучи на дне колодца,

Решенье вместе приняли тогда:

Лисица о рога козлины обопрётся…

Но только выбралась, сама наставила рога.

 

 

Совет. Крысиный суд

 

Что крысы с кошками враги, а не друзья,

Известно завсегда, летит во все концы.

«…А может, на котов повесим бубенцы?»

«Зачем советуешь, раз выполнить нельзя?»

 

 

Лягушки и Юпитер

 

Лягушки квакали и квакали в болоте.

Юпитер зашвырнул бревно. Хохочут: «Вот те на!»

Тогда он аиста прислал вместо бревна.

Лягушек, господа, вы больше не найдёте.

 

 

Лиса и виноград

 

Удовольствия стоят дорого. А у кого же они чисты?

Виноградные гроздья большие — картину садись и пиши.

А лисица, она не может ни гроздья достать, ни листы.

Говорит: виноград ещё зелен, ну просто воротит с души.

 

 

Лиса и ворона

 

Воронье карканье лиса хвалила так умело,

Расхваливала так вороний голосок,

Что наконец несчастна птица спела.

Из клюва выпал сыр. Вкуснейший был кусок.

 

 

Престарелый лев^[7]

 

Лев одряхлел. И надобно заметить,

Что окружён он злобой тех, кто в подчиненье был.

Ах! Величайшая беда на свете:

На старости иметь врагов, при этом не имея сил.

 

 

Городская мышь и полевая

 

Мышь городская в красоте живёт,

Мышь полевая — в простоте. Прошу заметить разность:

Одна изысканных манер от кавалеров ждёт,

Другая ценит безопасность.

 

 

Осёл и его хозяин

 

Осёл к хозяину ласкался, но однако,

Решил, что надобно ласкаться как собака.

Копыта на́ плечи ему он взгромоздил,

Хозяин стал лупить осла что было сил.

 

 

Лев и крыса

 

Лев ловит крыс, но не чинит вреда.

Ведь вдруг в силках застрянешь, что тогда?

Сеть кто-то сможет перегрызть. И надо знать:

От малого к великому приходит благодать.

 

 

 

Муромская Наталья Григорьевна — поэт, прозаик, переводчик. Родилась в сельской местности недалеко от Арзамаса. Публиковалась в Москве, Пскове, Нижнем Новгороде, а также в Румынии. Автор книги стихов для детей «Плывет кораблик белый» (М., 2014) и сборника «Стихотворения и проза» (М., 2021). Переводила Ламартина, Мильвуа, Суме, Дюсиса. В 2018 году выпустила книгу переводов французских стихотворений Александра и Василия Пушкиных. Сотрудничает с рок-группой «Эпитафия» (песни на стихи Н. Муромской вошли в альбомы «Перевернутый мир», «Заложники системы» и «Крик», звучали в теле- и радиоэфирах).

Живет в Москве. В «Новом мире» публикуется впервые.

 

Дмитриева Екатерина Евгеньевна — филолог, критик, переводчик, прозаик. Родилась в Ленинграде. Окончила Псковский государственный педагогический институт. Доктор филологических наук, член-корреспондент РАН, главный научный сотрудник ИМЛИ РАН им. А. М. Горького и Института русской литературы (Пушкинский дом).

Автор книг и монографий, посвященных русской и западноевропейской литературе и культуре. В том числе: «Жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай»  (М., 2003, 2008 — в соавторстве с О. Н. Купцовой), «Гоголь в западноевропейском контексте: между языками и культурами» (М., 2011), «Литературные замки Европы и русский „усадебный текст” на изломе веков (1880 — 1930-е годы)» (М., 2020), «Второй том „Мертвых душ”: замыслы и домыслы» (М., 2023). Автор романа «Пусть ищут ее корабли» (2013) и повести «Париж: лавка древностей» (2021). Переводит с французского и немецкого языков. Живет в Москве.