«Вопросы литературы», «Год литературы», «Горький», «Два века русской классики», «Звезда», «Знамя», «Литературная газета», «Лиterraтура», «Москвич Mag», «НГ Ex libris», «Новое литературное обозрение», «Полка», «Русская философия», «Сибирские огни», «Сноб», «Фома», «Формаслов», «ANNA-NEWS.info», «Textura»
Анна Аликевич. Роза белая с черною жабой. Анна Аликевич о книге стихов С. К. К. (Сергея Кудрина) «Монах слез». — «Textura», 2025, 1 августа <http://textura.club>.
«Сегодня „философский минимализм” — одна из заметных поэтических тенденций, наравне с „новой нравственностью” выходящая на поверхность серьезной литературы. Как нарративный верлибр приобрел невиданное доселе влияние и распространение, так и „несерьезный” жанр, „прутковщина” требует внимания и осмысления. Для нас краткость в поэзии — это если и не хокку, то Владимир Вишневский с его „О, как внезапно кончился диван!” Это уже ставшее народным „И по одежке тотчас проводили!” В нашей „проевропейской” культуре, возможно, впервые мы относимся без шутки к подобному явлению. Афоризм, дидактический гном был еще в античности, он становился поводом для рассуждения на тему, мог обратиться в девиз или светский альбомный экзерсис, однако встать на одну доску с элегией или стансами такая вещь не могла. Безусловно, перемена места в литературе такой краткой формы — это восточное влияние, давшее таких поэтов по следам Арво Метса (лирический краткий верлибр), как Элина Чернева (изящный парадокс), Алиса Вересова (трансцендентная миниатюра), Николай Милешкин (дидактическая шутка) и др. К этой же плеяде я бы отнесла и Сергея Кудрина».
Арсенал птичьих голосов. Максим Амелин — о русской поэзии, об источниках вдохновения и о продвижении книг. Беседу вела Марианна Власова. — «НГ Ex libris», 2025, 14 августа <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.
Говорит Максим Амелин: «В любом языке есть такие темные углы или слепые зоны, которые прекрасно разработаны в других языках, и наоборот. Например, русский эротический язык так и не выработался. Над ним работали какими-то приступами: сперва поэты XVIII — начала XIX века, затем к нему снова обратились только в Серебряном веке, но дальше он так и провис. А, скажем, базовую философскую терминологию разработали Антиох Кантемир и Василий Тредиаковский, и до сих пор мы ею успешно пользуемся».
«Поэзия уже в новом тысячелетии выдержала несколько волн или нашествий младых стихотворцев разных видов и мастей, тех самых новых птичьих голосов. Некоторым из них даже улыбнулась удача в довольно денежных конкурсах. Но за редкими исключениями большинство из них схлынуло и кануло куда-то бесследно. Потому что поэзия — это не веселенькое времяпрепровождение, липки-фестивали, дебюты-лицеи, а серьезная постоянная работа, и цель этой работы — создание обладающего художественной ценностью поэтического произведения, пусть одного, но не похожего на тысячи таких же, спродуцированных прежде и продуцируемых в диких количествах ныне. А именно эта цель почему-то утратилась, а с ней и какая бы то ни было ценность поэзии вообще. <...> При этом ушла и „ремесленная” составляющая, то самое поэтическое мастерство, некогда культивировавшееся Николаем Гумилевым и Валерием Брюсовым и их последователями. Вот и выходит, что самим поэтическим веществом занимаются единицы».
«Я сочиняю в голове, на слух, а записываю уже либо готовый текст, который при записи несколько меняется, либо большой набросок. <...> Вообще главное для современного поэта — не написать лишнего».
Платон Беседин. Юрий Трифонов: столетие посередке. — «Литературная газета», 2025, № 34, 27 августа <http://www.lgz.ru>.
«И правда, Советский Союз 50-х, 60-х можно и нужно изучать по текстам Трифонова, как изучают Францию и Англию по книгам Флобера и Диккенса соответственно. Помню, я испытывал совершенный восторг от описания, например, интерьера квартир, а главное — от умения передать ту атмосферу в каждом запахе, в каждом отблеске, слове. Нечто похожее я встречал, пожалуй, лишь в рассказах и повестях Владимира Маканина».
В. В. Варава. «Неверие миру» («эллинство» и «пессимизм» на русской почве). — «Русская философия» (Русская христианская гуманитарная академия им. Ф. М. Достоевского), Санкт-Петербург, 2025, № 1 (9) <https://rush-philosophy.com/rf/index>.
Среди прочего: «Менее драматично, но не менее точно характеризует Леонтьева в своих „Очерках” С. А. Левицкий: „Леонтьев был крайним пессимистом в отношении всего земного. Мало того, он с каким-то злорадством утверждал этот свой пессимизм admajorem Gloriam Dei”. Кажется, что „русский Ницше” уже выходит за пределы „русского странничества”, русского антимещанства, и его „неверие миру” является столь сильным, что выносит его за границы русскости как таковой».
Алексей Вдовин. «Деревенский детектив»: «уголовные рассказы» о крестьянах 1850-х годов и истоки криминальной прозы в Российской империи. — «Новое литературное обозрение», 2025, № 4 (№ 194) <https://www.nlobooks.ru>.
«Как показал А. И. Рейтблат, отечественная разновидность детективного жанра появилась в 1860-е — первой половине 1870-х годов и была сложным образом связана с капиталистической урбанизацией и судебной и другими реформами в Российской империи. Именно в этот период формируется жанр уголовной прозы (романа или рассказа), в центре которой находился процесс расследования преступления и который стал своего рода протодетективом. Недавняя монография К. Уайтхед подтверждает и существенно расширяет наблюдения Рейтблата, уделяя особое внимание нарративным стратегиям, компаративному фону и способам конструирования следственного авторитета в уголовной прозе второй половины XIX века. Вслед за Уайтхед, я различаю жанры уголовной прозы и детектива, которые хотя и имеют точки пересечения, все же являются самостоятельными. Если понятие „детектив”, появившееся значительно позже, предполагает описание того, как решается некоторая загадка (не обязательно преступление), то наименование „уголовный роман/рассказ” циркулировало уже в подзаголовках и критике эпохи реформ и обозначало повествования о расследовании преступления».
«В теоретически стройной и подкрепленной многочисленными текстами версии происхождения российского уголовного романа есть, однако, фактографическая лакуна. Изложенная концепция никак не учитывает существование в 1850-е годы нескольких рассказов, в которых самым непосредственным образом в центре повествования находится расследование преступлений. Речь идет о рассказе А. Ф. Писемского „Леший” (1853) и как минимум трех рассказах ныне малоизвестного автора И. В. Селиванова».
Василий Владимирский. Задача решения не имеет. — «Полка», 2025, 28 августа <https://polka.academy/materials>.
«Прежде всего, проза Стругацких легко читается — и это не комплимент, а чисто техническая характеристика. Темп, ритм, интонации, типичные для разговорного стиля, иронические интермедии и отступления — все это неспроста. Начиная как минимум с 1961 года каждая строчка АБС — результат кропотливой, последовательной и, самое важное, совместной работы, что называется, „в реальном времени”. <...> Иными словами, практически каждая фраза Стругацких обкатывалась на языке, рождалась в результате проговаривания вслух, часто неоднократного, как итог обсуждения и живого диалога двух очень неглупых, начитанных, разносторонне эрудированных людей. Причем эрудированных по-разному: востоковеда, бывшего офицера Советской армии, переводчика с японского — и астрофизика, подвизавшегося в IT задолго до того, как это стало модно. В результате каждая строка не просто читается — но и звучит. Может быть, это и не уникальный случай в истории русской литературы, но чрезвычайно редкий. По крайней мере, никто из советских фантастов не пытался перенять практику этого проговаривания — по причине ее чудовищной трудоемкости».
«Все пять морей и тридцать две реки». Беседу вела Валерия Жинова. — «Полка», 2025, 25 августа.
Говорит Василий Молодяков — в связи с подготовленным им собранием стихотворений Бенедикта Лившица «Кротонский полдень» (издательство «Водолей»): «Лившиц — „трудный” поэт, его надо тщательно комментировать, причем я имею в виду комментарий реальный, а не филологический, на который я даже не замахивался, ограничившись отдельными наблюдениями, ранее не бывшими в печати. Чтобы правильно понимать стихи Лившица, надо много знать — знать то, что он знал, и видеть то, что он видел».
«Я в прямом смысле слова увидел своими глазами то, что Лившиц описал и что во многом оставалось непонятным. Например, стихотворение „Решетка Казанского собора” кажется набором слов или, выразимся деликатно, поэтическим экспериментом. Но когда вы воочию видите эту решетку, все становится понятно. Лучший комментарий к этому стихотворению — изображение решетки. Поэтому я поместил в книге открытку с ее изображением, сделанным в 1913 году, — это именно та решетка, которую видел и описал Лившиц».
«Лившиц очень точен в деталях, особенно в стихах о Петербурге, и никогда не писал „просто так”, „для рифмы”. Если в стихотворении „Адмиралтейство” фигурирует „пятый в облаке солдат”, значит, надо искать этого солдата именно в облаке, а не на фронтоне. Я нашел. Где — читатель узнает из моих примечаний, объем которых превысил четыре авторских листа, благо никаких ограничений не было».
Михаил Гундарин. Юрий Трифонов и «Метро́поль». Эпизод литературной жизни конца 1970-х годов. К 100-летию Юрия Трифонова. — «Сибирские огни», Новосибирск, 2025, № 8 <https://www.sibogni.ru>.
«А „недоговоренность” Трифонова-прозаика может и должна оцениваться, полагаем, не как „фига в кармане”, но как особенность творческого метода. Принципиальная эстетическая позиция, опирающаяся на опыт важных для Трифонова авторов — прежде всего Чехова. Вот несколько высказываний Трифонова, как представляется, вполне искренних: „Чехов совершил переворот в области формы. Он открыл великую силу недосказанного”. И еще: „Пробелы — разрывы — пустоты — это то, что прозе необходимо так же, как жизни. Ибо в них — в пробелах — возникает еще одна тема, еще одна мысль”. <...> Поэтому участие в „Метрополе”, полагаем, противоречило не столько гражданским, сколько эстетическим установкам Трифонова».
Н. И. Димитрова (Болгария). Философия общего дела Николая Федорова — несогласия и возражения в русской религиозной философии. — «Русская философия» (Русская христианская гуманитарная академия им. Ф. М. Достоевского), 2025, Санкт-Петербург, 2025, № 1 (9).
«Именно неопределенность конечного результата воскрешения вызвала множество скептических и негативных откликов. Уже Владимир Соловьев высказывал опасение: „Не будет ли это оживлением трупов?” — сомнение, которое впоследствии разделили многие другие русские философы».
Дома — это корешки книг. Николай Звягинцев о почерке архитекторов, царапинах на небе и мирах тысячелетней давности. Беседу вел Игорь Сид. — «НГ Ex libris», 2025, 21 августа.
Говорит Николай Звягинцев: «Да, [«Мой двадцать восьмой»] это один из моих главных сегодняшних проектов, и я рад, что скоро он „развиртуализуется”: в этом году выходит книга. Не повторяющая проект (это сложно, да и бесполезно), а переводящая его в другое измерение. Собственно, мой любимый маршрут московского трамвая под номером 28 — та самая точка отсчета, к которой привязано все остальное. Цель проекта — сделать краеведение пространством для творчества. Составляющие его тексты и видеоролики не только и не столько о трамвае. Они об архитектуре и городском пространстве; о том, как город соотносится с литературой, изобразительным искусством, музыкой, кино, задокументированной и устной историей. Здесь самое главное — именно эти связи в пространстве и времени, „собирающие” городское пространство. Я это вижу, я готов этим поделиться и, возможно, даже научить других. Проекту больше трех лет, он ежедневно пополняется визуализированным текстом о каком-то сооружении; таковых уже больше тысячи. Безумно интересно изучать авторские истории архитекторов, их почерк, пересечения, взаимное влияние: дома на улице обретают имена, на них можно смотреть, как на корешки книг на полке».
«Тотем — это очень личное. Скажу лишь, что чем больше я узнаю людей, тем сильнее люблю барсуков».
И. И. Евлампиев, И. Ю. Матвеева. Две версии портрета «человека усиленно сознающего»: «Записки из подполья» Ф. М. Достоевского как творческий отклик на «Отрочество» и «Юность» Л. Н. Толстого. — «Два века русской классики» (ИМЛИ), 2025. Том 7, № 2 <http://rusklassika.ru>.
«Два отмеченных совпадения — одинаковое убеждение писателей в том, что мечтательность является важным качеством, без которого человек не сможет найти путь к совершенству, и поразительно близкие по смыслу изображения конкретных примеров мечтательной любви героев — невероятно робкой в реальности и чрезвычайно смелой и откровенной в воображении, делает очень вероятным вывод о том, что Толстой, придавая это качество Николеньке в повестях „Отрочество” и „Юность”, использовал то его понимание, которое дал в своих ранних произведениях Достоевский, причем он выразил внутренние парадоксы мечтательности гораздо более откровенно и прямо».
«Но тогда и Достоевский, внимательно читая повести „Отрочество” и „Юность”, не мог не увидеть продолжения своих собственных размышлений о мечтательности, о ее роли в становлении личности, о ее конкретных формах, присущих человеку в разные эпохи его жизни; это и могло стать поводом к тому, чтобы в повести „Записки из подполья” дать художественный ответ соратнику по писательскому делу и по разгадыванию „тайны человека”».
«В результате, новый образ, разъясняющий категорию мечтательности, оказался совершенно непохожим на то, как это качество было изображено в известном раннем произведении Достоевского на эту тему. Хотя было бы неверно утверждать, что в 1860-е гг. писатель полностью отвергает идеальный, романтический образ мечтателя, найденный в „Белых ночах”; правильнее будет сказать, что в новую эпоху своего творчества он разоблачает именно „темную сторону” типа мечтателя, возможно всегда предполагавшуюся в его романтическом образе, но тщательно спрятанную в ранней повести».
«Если человек диссидент — это еще не значит, что он хороший писатель». Интервью с Евгением Поповым. Текст: Борис Куприянов. — «Горький», 2025, 5 августа <https://gorky.media>.
Говорит Евгений Попов: «Первое, что я хочу вам сказать, — я не диссидент и никогда им не был. Меня в диссиденты назначили, понимаете? Я вам еще скажу: я человек не умный, но наблюдательный. А семьдесят девять лет, прожитых в родной стране, дают многое увидеть. Я убедился в том, что живу правильно».
«Так вот, понимаете, в чем дело: когда мне говорили, что рассказы мои хуже антисоветчины, я все журналы обошел и направился в „Новый мир”. Встречаю Инну Петровну Борисову, красавицу. Я говорю: вы меня, конечно, извините, я понимаю, что не по чину беру, я молодой человек, студент, но я все журналы обошел, меня везде прогнали. Можно я у вас оставлю рукопись — может, кто-нибудь прочитает? Она засмеялась, говорит: оставляйте. И я вдруг получаю первую положительную рецензию от замечательной, любимой мной Инны Натановны Соловьевой. Она написала рецензию положительную, но рассказы все равно не печатали, каждый раз говорили: вы знаете, мы отдали рассказы, но сейчас они не пойдут, потому что сейчас пробивают Можаева, например, или Эренбурга. Это годами тянулось. Я знал и Анну Самойловну Берзер — прекрасная редакция была. И Ефима Дороша еще до этого. Вдруг, значит, 1976 год. Я тогда же приезжал в Москву, они мне давали читать „Раковый корпус”, еще не напечатанный, естественно, то есть я с ними контакт держал. И вдруг появляется дочка партийного писателя Тевекеляна Варткеса — Диана Варткесовна Тевекелян, заведующая отделом прозы. Она взяла и тут же меня напечатала, очевидно, я уже фантазирую, но, наверное, было так: тут у вас есть что-то ненапечатанное? Да вот, Попов какой-то из Сибири. — А что у него там — антисоветчина? — Нет. — Про социализм с человеческим лицом? — Нет. Про пьянь сибирскую. — Ну вот так, <...> напечатайте, и все. И напечатала. Я сам ее тогда даже не видел».
«У меня был опыт и официальной литературы, и андеграунда. В андеграунде я убедился, что там все то же самое, что в официальном Союзе писателей. Свои генералы, свои графоманы, свои стукачи — все то же самое».
Александр Жолковский. «Человек в футляре»: лабиринты сцеплений, плетение словес. — «Вопросы литературы», 2025, № 4 <http://voplit.ru>.
«1.1. На первый взгляд, сюжет ЧВФ прост, но, характерным для Чехова образом, он имеет разветвленные интертекстуальные корни. Перед нами:
— текст на вечную тему о соотношении действительного и воображаемого, жизни и долга, реальности и утопии;
— сказочно-абсурдное разрешение неразрешимой, казалось бы, ситуации, как в случае с ларчиком, который просто открывался, и золотым яичком, разбить которое смогла только вильнувшая хвостиком мышка;
— консервативный персонаж, пытающийся выйти за привычные рамки и терпящий унизительное поражение, подобно гоголевскому Акакию Акакиевичу и типовым персонажам басни;
— мутация „маленького человека”, жертвы (underdog) во властителя, мучителя (top dog) — как в „Крошке Цахесе”, а у Чехова в „Анне на шее”, „Смерти чиновника” и „Крыжовнике”;
— архетипический образ тирана-дракона, властвующего над городом и требующего женских/детских жертвоприношений (здесь — исключения из гимназии двух учеников);
— ритуальная казнь героя — сбрасывание со скалы (здесь — с лестницы);
— столкновение рационалиста с непредсказуемостью жизни в лице женщины, как в случае де Грие и Манон Леско, Алеко и Земфиры, Хосе и Кармен, Базарова и Одинцовой, князя Андрея и Наташи, Каренина и Анны, ростовщика и „кроткой”, а у Чехова — с женщиной-губительницей, как в „Попрыгунье”, „Душечке”, „Чайке”;
— конфликт героя с мужем, братом, родственником возлюбленной, как в случае Дон-Жуана и Командора, Ромео и Тибальда, Фауста и Валентина;
— перипетии нелепого сватовства/бракосочетания, как в „Браке поневоле” Мольера, „Женитьбе” Гоголя, „Женитьбе Бальзаминова” Островского и водевилях самого Чехова;
— обобщенно-характерологическое заглавие-мем, типа „Мещанин во дворянстве”, „Герой нашего времени”, „Русский человек на рандеву” и „Человек на часах”;
— традиционная нарративная структура, состоящая (как и в двух других рассказах маленькой трилогии — „Крыжовнике” и „О любви”) из гротескной вставной новеллы, рассказываемой авторствующим персонажем (здесь — учителем гимназии Буркиным), и реалистичной рамки в третьем лице, где рассказчик и его слушатели (здесь — ветеринар Иван Иваныч) пытаются, на фоне бытовой обстановки и вечной природы, извлечь из рассказанного моральные уроки».
Наталья Иванова. Юрий Трифонов: долгое пребывание в камере пыток. — «Знамя», 2025, № 8 <http://znamlit.ru/index.html>.
«Семидесятые, когда, казалось бы, безнадежность и уныние у Трифонова только нарастали, парадоксально стали для него временем набора высоты. И невозможного взлета.
Началось, как было свойственно его литературной природе, с рассказов.
„Голубиная гибель” — 1968.
„В грибную осень” — 1968.
„Я открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру. На кухне жарили навагу. Внизу, на пятом этаже, где жила какая-то громадная семья, человек десять, кто-то играл на рояле. В зеркале мелькнуло на мгновенье серое, чужое лицо: и я подумал о том, как мало я себя знаю”. — „Путешествие”, 1969.
„Обмен” — 1969.
„Предварительные итоги” — 1970.
„Долгое прощание” — 1971.
Роман „Нетерпение” — 1973.
„Другая жизнь” — 1975.
„Дом на набережной” — 1976.
Роман „Старик” — 1978.
Роман „Время и место” — декабрь 1980.
Такой работоспособности у Трифонова раньше не было. Травмированное прошлое было эстетизировано — и охватило всю советскую историю, включая происхождение большевизма, истоки революции, Гражданскую войну, двадцатые-тридцатые, поздний сталинизм. И „ближнее” время — оттепель и застой».
А. Д. Ивинский. Екатерина II и А. Н. Радищев: к вопросу о журнальных контекстах «Путешествия из Петербурга в Москву». — «Два века русской классики» (ИМЛИ), 2025. Том 7, № 2.
«Сконструированное Екатериной II пространство литературной жизни представляло собой сложную сеть неформальных связей между высшей властью и элитой, где поэтам отводилась роль своего рода „посредников”, „группы поддержки” политического и культурного проекта императрицы, в союзе с ней разрабатывающей новый культурный язык, необходимый для его реализации».
«Этими „модераторами” были крупнейшие авторы эпохи: М. В. Ломоносов, В. К. Тредиаковский, А. П. Сумароков, Н. И. Новиков, В. П. Петров, Д. И. Фонвизин, Г. Р. Державин, Е. Р. Дашкова, М. Н. Муравьев, Н. М. Карамзин. Как нам представляется, Радищев надеялся сыграть похожую роль, занять свое место на Парнасе, чтобы определять вкусы и участвовать в формировании литературной политики двора, но опоздал со своим главным произведением, и то, что было актуально и востребовано еще совсем недавно, парадоксальным образом привело его к катастрофе. „Путешествие”, которое в 1760 — 1780 гг. практически не выделялось бы на общем литературном фоне эпохи, в новом политическом контексте стало „крамольным” и „революционным”».
«Действительно, многие сюжеты, описанные в „Путешествии”, могли показаться современному читателю подозрительно знакомыми. Большинство из них он уже встречал в периодике своего времени. Более того, Радищев мог использовать журнал как жанровую модель для своего текста: это объяснило бы отсутствие в нем „всякой связи и порядка” [Пушкин] <...>».
«Один из главных идеологических просчетов Радищева — даже не инвективы против помещиков, а страницы, посвященные русской истории».
Виталий Каплан. «Солярис»: о чем оригинал Лема и что Тарковский в нем переосмыслил. — «Фома», 2025, 5 августа <https://foma.ru>.
«Скажу сразу: к Тарковскому как к сценаристу и режиссеру у меня никаких претензий. Он не внес в фильм какой-то явной отсебятины (за исключением разве что предыстории главного героя, Криса Кельвина). Все те вещи, которые он поставил во главу угла, действительно присутствуют в романе. Все эти проклятые вопросы, угрызения совести, попытки начать отношения с чистого листа и боль от понимания, что никакого чистого листа не существует, все эти размышления о том, чего мы (то есть человечество) хотим от космоса — все это в тексте Лема есть. Суть конфликта, на мой взгляд, в том, что вещи, важные для Тарковского, для Лема были антуражем, задним планом, он их ввел в текст для того, чтобы оттенить свою главную мысль. <...> Это писатель, который очень четко понимал, что именно хочет высказать, и явно артикулировал свою мысль — причем не только в самих книгах, но и за их пределами. То есть в письмах, интервью, публичных выступлениях».
«Я собирался в этой статье ограничиться только разбором романа Лема, но вынести за скобки фильм Тарковского не получается — потому что мировоззрение режиссера, мировоззрение в основе своей христианское, дает надежду там, где у Лема надежды почти нет. Да, Лем и Тарковский — они о разном, но оба все-таки размышляют об одном: есть ли надежда у человека (а шире — у человечества), который узнал печальную правду о своей душе. И вот о том, что Тарковский может противопоставить горькому, пессимистическому взгляду Лема, есть смысл сказать».
Рейн Карасти. В неизмеримом сюртуке. «Коляска» Гоголя. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 8 <http://zvezdaspb.ru>.
«А вот я сочувствую. И Чертокуцкому тоже сочувствую. Да, лжец, бахвал, фанфарон, человек без чести даже в условно-офицерском понимании („…он ли дал кому-то в старые годы оплеуху, или ему дали ее, об этом наверное не помню, дело только в том, что его попросили выйти в отставку. Впрочем, он этим ничуть не уронил своего весу…”), почти Ноздрев. И все-таки он мне нравится, я готов даже полюбить его. Может быть, тут срабатывает известный — особенно по кино — фокус соединения зрителя с героем-наблюдателем. Если жизнь показана глазами даже какого-нибудь гада, то мы невольно начинаем сближать его с собой, потом и жалеть, и чуть не любить, не желая признаться, что нас надули. Потому Макбет для нас лучше всех благородных рыцарей, восставших против него. Потому Раскольников и ближе, и симпатичнее, чем прекрасный человек Разумихин. И вовсе не надо тыкать его в Писание и показывать ему поучительные сны, он и так хорош».
«Мне нравится Чичиков, нравится, что он сорвал афишу и уложил себе в шкатулку; нравится, что полоскал горло молоком с фигой, которую потом съедал. Нравится Манилов, потому что позвольте этого вам не позволить, потому что несуразный, потому что разинь, душенька, свой ротик. Нравится Собакевич, потому что дрозд, потому что щи, моя душа, сегодня очень хороши, потому что не выдал Чичикова, потому что в четверть часа доехал осетра и тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку. Что мне нравятся Хлестаков с городничим, об этом и говорить нечего».
«Это, конечно, не отметает всех моралей и гневных сатир, но как будто несколько смягчает их...»
Книжные клубы сегодня. Чем живут литературные сообщества России. Отвечают Павел Быченков, Эльза Гильдина, Антон Ермолин, Анна Лужбина, Наталия Попова, Павел Сидельников, Гаянэ Степанян, Всеволод Федотов, Анна Шипилова. — «Знамя», 2025, № 8.
Говорит Анна Лужбина: «В книжных клубах я участвую с большим энтузиазмом, преимущественно — в качестве автора, но и психолога — по совместительству. Я заметила, что периодически меня зовут в те клубы, в которые авторов не приглашают — вероятно, чтобы поговорить на темы не только литературные. И чаще всего это очень дружные, поддерживающие сообщества, действительно напоминающие мне терапевтические группы. В них есть ведущий, организатор, но разговор выстраивается со всеми участниками. Есть клубы очные, есть онлайн, в зуме или даже в Телеграме, где все вместе читают по главе в день и сразу же обсуждают — прямо вот так, в сообщениях. Иногда по зуму просят подключиться именно автора, пока все участники присутствуют очно. География при этом может быть любой: например, недавно я так подключалась к очным клубам в Берлине и в городе Усть-Куте Иркутской области. Есть мероприятия более официальные, напоминающие творческие встречи — те клубы, которые, например, проводили в АСПИР. Есть клубы платные, есть даже, я бы сказала, элитные, а один раз меня позвали в клуб, организованный для офиса крупной компании. Как альтернатива книжному клубу для сотрудников существовала театральная студия. Современную русскоязычную прозу для обсуждения выбирают с большим удовольствием. Хвалят, ругают, сопереживают и негодуют — я рада быть причастной к этому. Хотя, будь я сама организатором, не стала бы приглашать автора: сложно говорить свободно, когда заглядываешь в печальные писательские глаза…»
Критик интересен субъективностью. Можно писать за деньги, если монетой не оплачивают нужное мнение. Беседу вел Роман Богословский. — «Литературная газета», 2025, № 32, 13 августа; на сайте — 14 августа.
Говорит Антон Осанов: «Моих сил хватит только на интуицию: русская литература движется к осознанию своего собственного интереса. В этом она следует за курсом страны. В ближайшее десятилетие наша словесность станет более частной, насущной, своей. Она упростится, но лишь затем, чтобы нащупать под собой новое личное основание».
«Метамодернизма не существует, у него нет своих оснований. Это был акционистский розыгрыш, в котором сейчас участвуют те, кому трудно признать, что его обманули».
«Я вижу задачу критика довольно просто: прочти, составь иерархию, предложи ее публике. Пользуясь случаем: Эдуард Веркин — лучший современный русский писатель».
«Самым сильным литературным критиком считаю Кирилла Анкудинова. Он находится ровно на том удалении, которое позволяет видеть литературный процесс во всей его протяженности и полноте».
Павел Крусанов. «Россия может существовать только в формате империи». Беседу вела Мария Коледа. — «ANNA-NEWS.info», 2025, 27 августа <https://anna-news.info>.
«— Как Вы понимаете „эстетику империи”?
— Если коротко — как сверхусилие, как стремление к невозможному. Для меня наглядным примером такого сверхусилия является Петербург — город, построенный на мечтах. Современные служебные государства Запада смотрят на вещи с точки зрения „кому это сейчас важно”. Империи способны смотреть на вещи с точки зрения „кому это будет важно через сто лет”».
Борис Кутенков. Избранные записи из телеграм-канала. — «Textura», 2025, 2 августа.
«Неотвязно думаю в связи с поминаемым [Алексеем Кубриком] и о претворении внутреннего литературного одиночества в педагогическую работу. Об этом на вечере никто не сказал, и я тоже: понятно, что такие мысли не из области верифицируемых суждений… Человек, не очень-то находящий себя в литературной среде (по моим ощущениям, таким был Кубрик), начинает со временем стремиться к младшему поколению. Это некоторая неизбежность нашего дела, и все же ее стоит отметить. Подобная инверсия произошла у покойной Вязмитиновой.
Там, где ученики, — там живая среда и отдача, в отличие от равнодушия коллег, большего или меньшего. Особенно у человека, который говорит словами „не в том значении”. Если более-менее близкое к тебе литературное поколение тебя не поймет, то „через поколение”, через два — те, кому 16-18, — непременно.
Конечно, и тут есть свои подводные камни: обрастание „младшими” таит в себе коварство выныривания из контекста. Мигрируя, очень легко поддаться некоему человеческому фактору, сбить вокруг себя компанию, которая будет оторвана от живого литературного процесса. По моим воспоминаниям, так происходило с некоторыми пожилыми мэтрами — уже не до иерархий, важнее „утеплять вокруг себя пространство”, как выразилась коллега. Все эти предисловия к начинающим… Второе — здесь один шаг до некоторой тоталитарности, эдакого „я знаю, как надо”. (Все это, конечно, не об Алексее Анатольевиче.) <...>» (12 февраля 2025).
Летнее чтение. Что читают писатели? Часть III. Подготовил Андрей Мягков. — «Год литературы», 2025, 1 августа <https://godliteratury.ru>.
Отвечает Иван Шипнигов: «В июле на даче прочитал „Мертвые души”. Был потрясен. Сначала выписывал с каждой страницы по две-три цитаты, потом бросил: там весь текст цитата („Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке...”). Теоретически я всегда понимал, что текст должен быть интересен на всей своей „площади”, в каждой своей фразе, и отдельные слова нельзя убрать без сожаления. Но только сейчас я узнал, что такой текст существует».
Первую и вторую часть опроса см. 2025, 26 и 31 июля; часть четвертая — 2 августа.
Литературные итоги первого полугодия-2025. Часть III. На вопросы отвечают Дмитрий Бавильский, Владимир Новиков, Ольга Балла. «Формаслов», 2025, 15 августа <https://formasloff.ru>.
Говорит Дмитрий Бавильский: «Резкое повышение цен на книги, сколь ожидаемое, столь неожиданное, как кажется, имеет массу неочевидных и весьма длительных, долгоиграющих последствий. Старые (привычные) цены не вернутся теперь никогда, они тупо продолжат расти, покупательская способность упадет и резко сузится. Остро возникнет и уже возникла проблема выбора и более тщательного отбора новинок. Между прочим, усиленно конкурирующих с букинистикой, тоже ведь дорожающей как на дрожжах. Впервые в жизни мне стали недоступны все необходимые книги (а еще весь общедоступный русский театр сразу) и максимально важно правильно выбирать новых жильцов на свои книжные полки. Тем более что импульсные покупки в магазинах, на которые, как правило, приходится большая часть стихийного расширения читательского кругозора, отныне для большинства преданно читающих невозможны».
«Как человек эпохи москвошвея бумажных изданий, я продолжаю болеть за ежемесячники, наблюдая, к примеру, драму переезда редакции „Нового мира” из своих исторических коридоров и кабинетов. Тех самых, обитых потемнелыми деревянными панелями, создающими сладковатый аромат, комнат, молча окликающих тени Твардовского и Солженицына, Лакшина и Берзер, Залыгина и Костырко. Кто-то еще помнит, что подобные прокуренные панели украшали коридоры классической „Литературной газеты” или любых других „центральных газет” и журналов. Время уходит вместе с интерьерами и обстановкой — здание, в котором советская „Литературка” просуществовала все свои золотые десятилетия, и вовсе снесли, ну а „Новый мир” попросили съехать из мемориального и намоленного, наполненного места, которое нужно бы не разрушать, но музеефицировать».
Говорит Владимир Новиков: «Юрий Буйда, увенчанный лаврами как романист, продолжает творить уже не первый свой „Декамерон”. Подборка рассказов „Красное слово” („Новый мир”, 2025, № 1), новеллистичная пьеса „Господин Кто Угодно. Рассуждения о богах и вакханках” (там же, № 4): Жизнь и Смерть здесь по-крупному выясняют отношения. Традиция „метафизического реализма”, основанная Юрием Мамлеевым, обретает новаторское продолжение. Эмоционально пронзительны и психологически достоверны рассказы Сергея Шаргунова „Буква ‘М’” („Новый мир”, № 2) и Романа Сенчина „На большой площадке” („Новый мир”, № 5). В обеих вещах просвечивает глубокий подтекст, мотив преодоления. Такая новеллистика не фрагментарна, она сулит новый эпос о нашем времени. О метафизичной повести Елены Долгопят „Брат” („Новый мир”, № 4) у меня были интересные разговоры со студентами журфаковской магистратуры. В области историко-документальной прозы впечатляющее событие — книга Игоря Дуардовича о Юрии Домбровском „Его страшный двойник” — в шестом номере „Нового мира” опубликована глава оттуда под названием „Организатор платных антисоветских курсов”. Личность и судьба Домбровского сегодня актуальны. Читаешь его невыдуманную драму — сердце сжимается, и так хочется верить, что человечность не перейдет в разряд „ненужных вещей”».
Говорит Ольга Балла: «Не то чтобы вот прямо удивил, но точно порадовал (и, разумеется, вызвал зависть и безнадежное желание делать так же) Дмитрий Бавильский своей очередной „Книжной полкой” в апрельском „Новом мире” (он пишет эти полки относительно редко, часто такое писать невозможно, но исключительно метко), — ах, утешение: основательный анализ восьми объемистых томов по истории и теории литературы и культуры (как справедливо заметил сам автор, „лучшие и самые интересные из сегодняшних книг — это прежде всего толстенные тома, дополнительно соблазняющие своей монументальностью”. О да, да, да), одного, зато очень нетривиального поэтического сборника да еще одной книжечки, популяризирующей философию. Бавильский, кажется, едва ли единственный у нас сейчас критик, систематически обозревающий серьезную теоретическую гуманитарную литературу (наряду с систематической же совершенно иначе устроенной деятельностью — анализом художественных выставок, статьи его о которых, существующие большей частью в Живом Журнале, я давно мечтаю увидеть изданными большой толстой книгой), и чтение его текстов весьма способствует устроению умственного пространства читающего».
Первую и вторую часть опроса см.: «Формаслов», 2025, 15 июня и 15 июля.
Юрий Милославский. Рукоположенный прошлым. К 100-летию Юрия Трифонова. — «Сибирские огни», Новосибирск, 2025, № 8.
«Из трех главных прозаиков-однопоколенцев Юриев второй половины ХХ столетия (Бондарев, Казаков, Трифонов) Юрий Валентинович наиболее автобиографичен, м. б., лучше сказать — мемуарен. <...> Поздний Трифонов, — в своей особого рода отстраненной элегической, при́́точной мемуарности, — сопротивопоставимый учитель, дерзну сказать, Лимонова, автора любопытнейших pseudo-мемуаров и pseudo-автобиографий. В основном корпусе лимоновских сочинений „вареное/готовое” последовательно представлялось в качестве „сырого” — как некогда выражался Леви-Стросс. „Вареные” персонажи получают „сырые”, подлинные имена; и автор расставляет своих „вареных”, приодетых в настоящие „сырые” одежды, среди коллажей, набранных из фотографий „сырых” объектов. Этот прием вызывал возмущение немалого числа „сырых”, чьи имена Лимонов, — ведущий свой рассказ, словно гусар на бивуаке с охотником на привале, — по мнению возмущенных, не должен был „трепать”, да еще и „тянуть одеяло на себя”, ведь „на самом деле все было не так”. Но рукоположенный на служение русской словесности собственным прошлым Юрий Трифонов был чужд памфлетно-разоблачительных настроений».
«Похоже на наши дни, не правда ли? И так же грустно…» Интервью с Натальей Ивановой о Юрии Трифонове. Текст: Сергей Князев. — «Горький», 2025, 28 августа.
Говорит Наталья Иванова: «Вообще годы застоя, длинные 1970-е, для него [Трифонова] стали акме, это был полнокровный расцвет через преодоление обстоятельств нашего места и времени».
«„Студенты” представляют интерес для исследований эстетики позднего соцреализма — „Утоление жажды” дает представление о том, как писатель ее преодолевает или думает, что преодолевает, через производственно-психологический роман. С „Нетерпением” другое дело — это роман о народовольцах как вынужденных преступниках, и его надо читать с послесловием для немецкого перевода „Нечаев, Верховенский и другие”, в параллель с „Бесами”, с комментарием. Помню шок от первой фразы (напомню, напечатано в „Новом мире” в 1973-м): „К концу семидесятых современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна”. И помню коктебельский пляж, где я эту фразу прочитала, и помню, как голубая обложка журнала перемещалась по рядам отдыхающих писателей. И переходила из рук в руки».
«Трифонов, конечно, немножко перебирал в своей иронии — и по отношению к таким эксцентричным персонажам из „творческой интеллигенции”, как Георгий Гачев (прототип Гартвига из „Предварительных итогов”). Слово „белибердяевщина” было пущено Трифоновым в оборот пораньше доступности Бердяева. Наверно, зря — не мог удержаться».
Анна Разувалова. Выстраивая дистанцию: рецепция соцреалистической эстетики в публицистике писателей-деревенщиков 1970—1980-х годов (Сергей Залыгин и Виктор Астафьев). — «Новое литературное обозрение», 2025, № 4 (№ 194).
«Реконструкцию писательских стратегий растождествления с соцреализмом и оснований критики советского проекта стоит предварить еще одним замечанием: сделав первые литературные шаги в соцреалистической культуре, Залыгин и Астафьев вплоть до перестроечных времен предпочитали обходиться без обсуждения раннего этапа своего творчества и феномена соцреализма как такового. 1970-е годы в определенном смысле были для них периодом молчания о теории и практике соцреализма, но молчание это обернулось выработкой замещающих, адаптированных к условиям подцензурной культуры форм рефлексии о репрезентации реальности и модусах отношения к ней. Мы предполагаем, что для Залыгина, Астафьева и значительного числа советских интеллектуалов соцреализм в 1960-е и позднее, в 1970 — 1980-е годы, еще оставался конституирующим Другим, — не столь значимым как авангард или модернизм, но все же довольно важным, чтобы в имплицитной полемике с ним формировать собственную версию реалистической эстетики, основанной на „опыте” и „правде” и обнаруживающей, как полагали ее приверженцы, исключительную зоркость в отношении подрывающих традицию культурноидеологических феноменов».
Рыцарь и капитан. Как дружили, спорили и умирали Блок и Гумилев. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 14 августа <https://snob.ru>.
Говорит Валерий Шубинский: «Поведение Блока [в 1921 году] было поведением тяжело больного человека. Жар, боли, помутившееся сознание. Перед этим — раздражение, вылившееся в странную статью „Без божества, без вдохновенья”, направленную против акмеизма. А Гумилев перед арестом был полон планов — творческих и организационных. Его подпольная деятельность закончилась еще весной, теперь он думал о литературе. Создавал Дом Поэта, например. Только что совершил поездку в Крым и Москву, почувствовал, что к нему приходит слава. После ареста он вел себя очень здраво, легенды о его неуместной откровенности на допросах не подтверждаются документами, он признавался только в том, в чем нельзя было не признаться».
«У Блока с Гумилевым был глубокий эстетический спор, тянувшийся десять лет. Но при том — взаимно уважительный. То есть Гумилев, при всех расхождениях, перед Блоком преклонялся, а Блок его спокойно уважал. <...> Но поэтов втянули в борьбу из-за председательства в Союзе Поэтов. И с учетом физического состояния Блока, влиявшего на его психику, все это вылилось в злосчастную статью, о которой я упомянул. Ее потом подняли на щит в СССР, поскольку Блок был канонизирован, а наследие акмеизма на словах отвергалось».
«Он только достиг своей вершины к концу жизни. А все эти „Капитаны” — это был, в сущности, детский сад. Это стихи для подростков. Настоящий Гумилев — не тот, что вошел в массовую культуру».
«Теперь об очень многом нельзя писать так, как хочется» — писатель Роман Сенчин. Беседу вела Мария Башмакова. — «Москвич Mag», 2025, 29 августа <https://moskvichmag.ru>.
Говорит Роман Сенчин: «Если мы говорим о беллетристах в самом широком смысле слова, то в идеале, конечно, нужно свои политические пристрастия и социальные проблемы помещать в ткань романа, повести или рассказа. Но мало кто избегал и избегает захода или ухода в публицистику, а то и в самую настоящую политику. Я в 2011 — 2015 годах писал очень много статей, в том числе и так называемых общественно-политических. Потом заставил себя прекратить, хотя иногда и срываюсь. И вижу, как глубоко публицистика в меня въелась, постоянно вылезает в беллетристике. Хотя когда пишешь даже тенденциозную вещь в художественной форме, происходит интересный эффект — ты невольно сам с собой споришь при помощи персонажей. Вернее, они заставляют тебя спорить с твоими убеждениями. Помню, я принес в один журнал рассказ, по моему мнению, вполне определенный. Там прочитали и спросили: „Это у вас памфлет или панегирик?”».
Утопии и реалии. Сколько сейчас в человеческом социуме бобров, соловьев, петухов и павианов? Беседу вела Елена Елагина. — «Литературная газета», 2025, № 31, 6 августа; на сайте — 12 августа.
Говорит Александр Мелихов: «Журнал должен быть зеркалом, где читатель видел бы свою жизнь исполненной значительности и смысла, которых она сама по себе не имеет. Дело литературы — возвышать, преображать страшное в красивое, скучное в интересное, а гадкое в смешное».
«Наши новые рубрики [в журнале «Нева»] стараются формировать эстетически привлекательный образ мира, в котором мы живем. Рубрика „Архипелаг Благородства”, например, рассказывает о разных благородных случаях, которым были свидетелями наши читатели. В „Нестоличной России” известные авторы представляют менее известных, в „Любимых уголках России” каждый может рассказать о своих любимых местах. Еще планируем рубрику „Красивая старость”».
«Мое дело не мечтать о золотом веке, а не упускать те таланты, которые без моей помощи могут затеряться в океане графомании, или, выражаясь мягче, художественной самодеятельности».
Cергей Чупринин. «Литературоцентризм умер, но литературоцентрики, слава Богу, живы». Беседовал Борис Кутенков. — «Лиterraтура», 2025, 7 августа <http://literratura.org>.
«Трудно поверить, но об истории русской литературной периодики в XX и уже нынешнем веке нет до сих пор ни развернутых концептуальных работ, ни академических исследований. Нет даже справочных изданий, свода документов и свидетельств. Это вызов, и свою книгу [«Журнальный век»] я рассматриваю… <...> Скорее как пролог или, воспользуемся старинным словом, пролегомены к тому, чем еще предстоит заняться».
«Тут, кстати, надо бы пару слов сказать о моем ноу-хау, а именно о том, что, начиная с серии авторских путеводителей по современному литературному пространству, а это еще рубеж 1990 — 2000-х, моим бескорыстным помощником или, как раньше говорили, моим «бюро проверки» стали социальные сети. Только спроси — и знающие люди тебе непременно ответят, часто перебивая и поправляя друг друга, — из Иркутска или из Мельбурна, из Киева, Хайфы, Ташкента, Чикаго, Ростова-на-Дону, Риги и Минска, — словом, отовсюду, где выходили и/или продолжают выходить литературные издания на русском языке. Поэтому первые же страницы „Журнального века” занимает перечень моих — еще раз повторю, бескорыстных, — „соавторов”».
Кирилл Ямщиков. «Подковал блоху детали»: сто лет Юрию Трифонову. — «Сноб», 2025, 28 августа.
«Сравнивая Трифонова с американцем, я имел в виду Трумена Капоте — прозаика такой же редкой силы и такой же незавидно куцей биографии. Родился на год раньше, умер на три года позже, чуть-чуть не дотянув до шестидесяти — и оставил после себя столько грустных, пронзительных рассказов о сородичах, что невозможно уяснить, откуда все это проросло и возникло. Подобно Трифонову, Капоте очень ловко обращался с документом, архивными источниками — сильнейшая его книга, „Хладнокровное убийство” (1966), целиком и полностью списана с настоящего преступления. Капоте подковал блоху детали, и Трифонов сделал это не хуже».
«Закономерно, что его проза так хорошо сохранилась и читается сегодня. Все потому, что Трифонов писал не столько в параллель, сколько наперед — предсказывая тенденции, изобретая форматы. Взять хотя бы рассказ „Серое небо, мачты и рыжая лошадь” — чистый автофикшен, детский поток сознания вперемешку с откровениями туриста: „Меня спросили: кого я хочу видеть в Хельсинки? Я сказал: стариков. Нет, не потому, что интересуюсь геронтологией, не из гуманных чувств и не оттого, что тут вышел в переводе ‘Старик’. Меня интересуют старики лишь потому, что они обладают памятью”».