Книга печалей

1

 

Книга печалей, книга печалей…

Мне говорят, что тебя нет,

Что ты это я. Но это неправда.

Ты — это ты и никто другой.

Вот провела по моей комнате

Лёгким трезвучием дверей и шторы,

И старой половицы, и сжался в комок

Лист, навеки вырванный из тетради.

Теперь летит себе по орбите

Моего стола, став его спутником.

Иногда и ты его навещаешь,

Листает сквозняк твои страницы,

Пока не дойдёт до какой-то закладки,

И вспоминаются печальные истории.

 

2

 

Вот, например, жила-была кошка,

А потом ещё жил да был воробей,

А под половицей тоже что-то было,

Но только если её не поднимать,

Не разглядывать, что там,

В особенности с фонариком,

А просто тихо лежать и слушать,

Как пела печь, когда её топили,

А дух тепла брюзжал по ночам,

Будто бабушка во сне ворчала.

Так много хочется тебе рассказать!

Только ты меня и поймёшь

И не станешь спрашивать, что ж тут грустного.

 

3

 

И так всю ночь проводим вместе,

А с утра пешеходы проливаются на тротуар,

Смывая с асфальта день вчерашний,

Тучей движутся на сегодняшний день.

Ему бы помочь, высунуться из окна,

Предупредить, чтобы он бежал

На все четыре стороны. Только я

Оплакиваю вместо этого книгу,

Мне её жальче, потому что день

Всё равно пройдёт, а она останется

С этой тяжкой ношей страниц,

Будет держать их, словно Кариатида,

Век, и другой, и, может быть, вечность.

С книгой у меня всегда спор,

Бессонные ночи, лютые терзания,

Война и мир. И сколько раз

Я поднималась на горний пик!

И столько же раз оставалась в тумане,

Читала, перечитывала, собирала черепки,

А время шло строевым шагом

Мимо окна, барабанило, трубило

И потом исчезало, стиралось в пыль

Под башмаками идущих строем.

И оставалась только она одна.

Над ней и плачу день и ночь.

 

4

 

Что за манера убивать героев

На последней странице их собственной жизни,

Доставшейся им с таким трудом,

С таким неимоверным усилием! Попробовал бы

Автор сам так выкарабкаться из-под пера,

Которым он норовит их проколоть,

Тогда б и вспомнил все десять заповедей.

А так — выходит сухим из чернил,

В чернилах по локоть, без зазрения совести.

Тебе зачтётся этот холокост!

Всех вас выстроят в ряд на полке,

Страницами к стенке, и, целясь в спину,

Будут критики расстреливать поодиночке

И складывать скопом в братскую могилу,

Откуда никому не удастся выбраться

С добрым или хоть с каким-нибудь именем.

Так и уйдёшь в топку мнений живьём,

В печь своего писательского ада.

А я ни за что так не поступлю

С книгой моей! Даже в лютое время,

Такое, как сейчас, например, когда

Никто не верит ни в какие книги,

И было бы проще простого взять

И бросить её в чернильный колодец

И, может быть, за это получить медаль.

Но все медали приносят печали.

 

 

5

 

Ночь уже который день.

Сидим, подперев рукой подборок,

И смотрим друг в друга, будто в колодец.

Ты в глубине, а снаружи — я.

Поэтому взгляд твой мерцает влагой

Тёмно-фиолетовой, а мой — сухой,

Воспалённый бессонницей и настольной лампой.

И на улицу я давно не выхожу.

У меня у самой тут проходной двор.

То то пробежит по тетради, то это…

Меня пугают небоскрёбы стихов,

Закрывающих небо там, снаружи.

Задёрну штору, не стану смотреть.

 

6

 

Что я хотела тебе сказать?

Мысли спутываются. Думалось о важном,

А получилось всё о каких-то пустяках.

Но ты не гонишь меня, а значит,

Значит что-то я всё же говорю

Дельное, нам с тобой понятное.

Слово — всё, а мы — ничто.

Роза пахнет розой только потому,

Что розой названа. В имени — жизнь,

Если оно сказано на великом и могучем.

 

7

 

Дождь уже которые сутки.

Тук-тук-тук. Двери закрыты.

А он всё хлюпает своими мокроступами,

Смывает следы. Скоро не поймёшь,

Где было дно морское, а где двор

Из ракушечника старого треснутого дома.

Там теперь живут одни лишь мокрицы,

Выползают из тёмной раковины парадного,

Где никогда уже не вкрутят свет.

Ищут море, а оно уползло

И потом кучерявилось на горизонте,

Пока не исчезло. Интересно, куда. 

И всё это ты навела мерехлюндию

На организмы, и они извиваются

Каждый на свой лад. Но ты предлагаешь

Посмотреть на это шире, и я смотрю,

И от этого становится ещё печальней и мокрее.

 

8

 

Всё, о чём мы здесь с тобой говорим,

Сугубо между нами и совершенно секретно.

Поезд наш пошёл под откос

Не потому, что все кому не лень

Жали на единый рычаг управления,

А потому что какой-то безграмотный анархист

Перевёл стрелки, и рельсы родословной

Слов, на которых держится мир,

Повели не туда… Если б ты видела,

Как раскидало их по частям,

Как стонали они, изувеченные

Этим адским актом! А потом

Их собирали по частям, склеивали,

Накладывали гипс, но ничего не срасталось,

И тогда их распихивали по разным приютам,

И каждый мог их потом усыновить,

Но только при условии, что он никогда —

Никогда! — не шепнёт им: «абракадабра!»

 

9

 

Вот моя самая большая печаль.

И пусть говорят, что я оторвана от жизни,

Но что есть жизнь? Жизнь — это Слово.

А если так, то оторвана не я,

А те миллионы частичек-слов,

Которые так и не срослись… О чём я?

О том, что иначе — молчание, молчание.

 

10

 

Сегодня было особое свечение

От луны, застрявшей в подушке облаков,

Будто кто-то вздумал придушить

Эту царицу неба и небес.

Чего уже только с ней не вытворяли!

И топтали ногами, и расстреливали в упор,

И портили репутацию, объявив на весь мир,

Что луна — это мёртвый осколок земли.

Всё проходит, пройдёт и это,

А она останется и будет сиять

Пустынникам беглым и караванам,

И тёмным морям, чтоб они приливали

И отливали в положенный срок.

И будут волны раскатываться и скатываться,

Как древний свиток в свечениях букв,

И будет пескам до рассвета сниться

Город в белой тунике с крыльями

И бликами лунности на их острие.