«Афиша Daily»,«Ведомости», «Вестник Европы», «Горький», «Звезда», «Знамя», «Коммерсантъ Weekend», «Культура», «Литературная газета», «Лиterraтура», «Москва», «Невский проспект», «НГ Ex libris», «Новое литературное обозрение», «Топос», «Урал», «Учительская газета», «Формаслов», «Esquire»
Николай Александров. Совет очень простой — не врать. Текст: Борис Кутенков. — «Учительская газета», 2022, № 6, 8 февраля <http://ug.ru>.
«Радует в первую очередь переиздание классиков. Примеров много. Серия „Литературные памятники” издательства „Ладомир: Наука” (например, замечательное издание, посвященное „Дракуле” Брэма Стокера, или не менее замечательное „Сказок” братьев Гримм, или „Мемуаров” Екатерины II, на самом деле радует практически каждая новинка „Литпамятников”). Несколько переизданий и новых изданий классиков („Стихотворения Виктора Гюго”, например) вышли в издательстве „Текст”. „Процесс” Кафки в переводе Леонида Бершидского в „Альпине Паблишер”, замечательные „Римские сонеты” Джузеппе Белли в переводе Евгения Солоновича в „Новом издательстве”, удивительные „Воспоминания” Левашовой-Стюнкель в Издательстве Ивана Лимбаха — всего не перечислишь. Огорчает явный недостаток серьезных литературоведческих работ (в юбилейный год Достоевского и Некрасова ни одной сколько-нибудь значимой работы о них не появилось). Хотя и здесь есть интересные новинки. Три тома Михаила Леоновича Гаспарова (из готовящегося шеститомника „Нового литературного обозрения”), книга о Николае Лескове Майи Кучерской (ЖЗЛ издательства „Молодая гвардия”). Из современной словесности я бы отметил два имени и два романа: „Грифоны охраняют лиру” Александра Соболева и „Алкиной” Романа Шмаракова. Широкой читающей публикой они не были замечены, а жаль. Наконец, моя личная радость — выход „Русских текстов” Юрия Львовича Гаврилова, легендарного педагога по истории 2-й математической школы и моего учителя. Многие словесники эту книгу уже знают. В центре ее портреты (порой совершенно неожиданные) русских литераторов — от Аввакума до Бродского — и исторические портреты. Эта книга (как и мемуарные рассказы Юрия Львовича „Любовь к родному пепелищу”) доступна в Интернете».
Марк Амусин. Арканар / Вестерос: трудно быть человеком. — «Знамя», 2022, № 2 <http://znamlit.ru/index.html>.
«Ситуации, в которые помещены герои романов и повестей Стругацких, — отнюдь не житейские, в которых могут раскрываться сугубо индивидуальные, „глубоко лежащие” свойства личности, человеческая органика. Нет, это модельные ситуации испытания: на остроту интеллекта, на верность принципам и идеалам, на нравственную стойкость. Перец и Кандид из „Улитки”, Роберт из „Далекой радуги”, Банев из „Гадких лебедей”, Малянов из „За миллион лет…” и многие другие — это все, скорее, представители рода человеческого, которым природа, история, обстоятельства бросают (посредством авторов, конечно) разного рода вызовы».
«Мысли, поступки, акты выбора героев Стругацких определяются не столько биографией, жизненным опытом (со всеми этими факторами мы просто не успеваем познакомиться), сколько нравственным, мировоззренческим багажом, которым их снабдили авторы».
Ольга Андреева. Черный квадрат Данилова. — «Культура», 2022, 24 февраля <https://portal-kultura.ru>.
«Читая роман Данилова [«Саша, привет!»], хочется последовать примеру охранника из екатеринбургского „Ельцин-центра” и что-нибудь героям пририсовать — ушки, усики, глазки, душу, судьбу».
«Дмитрий Данилов — один из тех редких современных авторов, который ищет ключ к загадке нашего времени не в философии, а в языке. Язык, пожалуй, единственный герой, который существует в романе без приставки „как бы”. Этот язык болезненно узнаваем. Все эти навязчивые повторы, мучительные блуждания в трех соснах простейших синтаксических конструкций и обязательные маркеры времени вроде „ну как-то так”, „вот это все”, „ну, короче, ты понял” — все это про нас».
«Когда-то Бродский, описывая стиль „Котлована” Андрея Платонова, говорил о грамматическом аде языка революции. Слова, лишенные смыслового дна и семантической конечности, обращают любой диалог в разговор по ту сторону времени и реальности. Данилов, в сущности, использует тот же прием. Это ад нашего с вами языка, в котором ни одна фраза не может быть доведена до конца, любая мысль упирается в сакраментальное „вот как-то так”, а любая попытка говорения — в не менее сакраментальное „не знаю, что сказать”».
«Шутка автора в том, что смысл его романа, как квадрата Малевича, возникает только в момент интерпретации».
Журнальный вариант романа «Саша, привет!» см.: «Новый мир», 2021, № 11.
Максим Артемьев. Ни в фольклоре, ни в классике. Чем провинились кабан и лось перед русской литературой. — «НГ Ex libris», 2022, 3 февраля <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.
«Кабан, самая популярная у современных охотников крупная добыча, в русской классической литературе почти и не упоминается. У Льва Толстого охота на кабанов описывается как экзотика, присущая Кавказу (рассказ для детей „Булька и кабан”), наряду с неизвестными в центре России черепахой и фазанами. То же самое касается лося — ныне самого известного копытного наших лесов. Он вообще не фигурирует ни в русском фольклоре, ни в классике. Тот же Толстой описывает лишь медвежью охоту („Охота пуще неволи”) и на волков (знаменитая сцена в „Войне и мире”). Но надо иметь в виду, что на медведя он ходил один раз в жизни, и не у себя в Ясной Поляне, а специально ездил в Тверскую губернию».
«В чем же причина? Чем провинились кабан и лось, столь известные сегодня обитатели русских лесов? Ответ прост. В XIX столетии в Центральной России почти не водились ни кабан, ни лось, ни косуля. Они были истреблены еще несколько веков назад, почему память о них и угасла в народе, а у писателей не имелось живых впечатлений. Но им еще повезло, зубры, туры и тарпаны были истреблены вообще подчистую. И после этого выведения крупной дичи остались, кроме птиц, лишь зайцы, лисы, волки да медведи. Но последние опять-таки водились не везде, а только в лесах севернее Москвы — от Твери, Ярославля и далее на север и восток».
«Вообще выбор животных народом для своих сказок и песен кажется весьма бедным и не поддающимся логике. Отчего-то нет в них бобров, барсуков, сусликов, выхухолей, ласок или выдр. Не фигурируют в них летучие мыши да и ящерицы со змеями, кажется (Бажова с его полозом не берем)».
Сергей Беляков. Ушедший Екатеринбург. Городские картинки. — «Урал», Екатеринбург, 2022, № 1 <https://magazines.gorky.media/ural>.
«Новый век привнес изменения даже в мир довольно консервативной маскарадной моды. Зимой 1913 года в этом лишний раз смогли убедиться посетители святочных маскарадов в клубах. В толпе примелькавшихся с прадедовских времен домино, летучих мышей, пейзанок и цыганок выделялись группки футуристов, встречались фигуры в костюмах, созданных под впечатлением городских событий, привлекших всеобщее внимание. Костюм художника, в котором явился на маскарад в Верх-Исетском народном доме один из гостей, сразу вызвал повышенный интерес публики. О принадлежности изображаемого персонажа к художническому цеху свидетельствовал белый халат, забрызганный красками, и большая малярная кисть в руке. Голову художника заменял огромный кулак. Довершали костюм таблички с надписями: на груди было крупно выведено „Гроза репортеров”, а на спине красовалось предупреждение: „Хорошо обо мне пишите, а плохо — нельзя!” Оригинальный костюм — своеобразное и весьма недвусмысленное послание, адресованное одному из участников инцидента, сообщения о котором облетели все местные газеты и даже попали на страницы столичного журнала. Главный герой скандальной истории, театральный художник Иосиф Белкин, напал на вышедшего из редакции журналиста Константина Никитина. Представитель прессы пострадал за свои неодобрительные — а по мнению Белкина, несправедливые — газетные отзывы о декорационных работах художника в оперных постановках».
Григорий Беневич. Свидетельство Т. Г. Гнедич. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2022, № 2 <https://magazines.gorky.media/zvezda>.
«О жизни и творчестве Татьяны Григорьевны Гнедич (1907 — 1976), легендарной переводчицы „Дон Жуана” Байрона, 22 месяца переводившей его в одиночке следственной тюрьмы НКВД (ее арестовали 27 декабря 1944 года), а затем отбывавшей — вместе с машинописью этого труда — „свои” десять лет лагерей, хорошо известно. Многие писали и о возникшем вокруг Гнедич в 1960 — 1970 годах неформальном кружке поэтов и переводчиков, составивших позднее цвет петербургской поэзии (достаточно вспомнить имена поэтов В. Ширали, В. Кривулина, Б. Куприянова, О. Охапкина, Ю. Алексеева, переводчиков В. Бетаки, М. Яснова, В. Топорова…). <...> В настоящей статье я хотел бы обратиться к нескольким из таких прошедших, на мой взгляд, испытание временем стихов Гнедич с тем, чтобы, во-первых, еще раз привлечь внимание к значимости ее поэтического наследия (увы, до сих пор лишь частично изданного), а во-вторых, для того, чтобы с помощью этих стихов и других источников поговорить о ряде непростых моментов ее биографии, в частности о таких, как отношения Гнедич с ЧК и НКВД, да и с советской властью в целом, что вдвойне интересно, если иметь в виду ее дворянское происхождение и, что называется, „нелегкую судьбу”, как и ее миссию в культуре в поздние годы».
Сергей Боровиков. Запятая — 14. (В русском жанре — 74) — «Урал», Екатеринбург, 2022, № 2.
«Знаю, как мало согласных есть и будет здесь со мной, но выскажу старое свое мнение: во всей постреволюционной русской литературе, которую мы по привычке называем советской, было лишь два в полном смысле слова великих драматурга: Эрдман и Вампилов. Ни такие мастера, как Арбузов и Розов, ни другие, ни даже сам великий Булгаков не были такими до мозга костей природными драматургами».
«Всех обезоружил НЭП». Вторая часть большого интервью с Натальей Громовой. Текст: Александр Когаловский. — «Горький», 2022, 25 февраля <https://gorky.media>.
Говорит Наталья Громова: «Тех, кто остался, вызывает к себе товарищ Троцкий — те же Сельвинский и Пастернак прошли через все эти разговоры, через общение с верхушкой власти. Потому что писатели и поэты в какой-то момент понимают, что управляется все сверху. Наши начальники советские выросли на литературе, они очень серьезно к ней относились. Они сами были публицисты, они понимали вес слова».
«Моя книга „Последняя Москва” — она про дом Добровых, Даниила Андреева, историю существования, доживания людей Серебряного века в новой советской реальности. Эти люди не существуют в этой реальности как прежде, то есть они не могут уже ни создавать кружков, ни преподавать нормально — они все время натыкаются на некие стены. Потому что не надо забывать, что, например, дневники Андрея Белого были арестованы, и он фактически вытаскивал и свою жену, и ее бывшего мужа, и все это привело его к ранней смерти. Также в это время существует Чулков, очень интересный человек, который определял целую эпоху — а он сидит в 20—30-е годы на Смоленском бульваре, дом восемь, и старается приспособиться к новой власти, но у него не выходит. И существует Софья Парнок. Это все люди, которые знают, что они обречены, но им надо выжить в новой ситуации».
Первую часть интервью см.: «Горький», 2022, 23 февраля.
Линор Горалик. «У меня есть одна задача — пытаться быть хорошим человеком». Беседу вела Мур Соболева. − «Афиша Daily», 2022, 17 февраля <https://daily.afisha.ru>.
«Много лет назад я написала роман, который назывался „Взгляните на птиц”, его действие происходит в Германии. Он структурирован как история Снежной королевы: сестра отправляется искать брата в апреле 1945 года. Этот роман был так плох, что я никогда его не издала. Я недавно прочла его и обнаружила, что это было чисто терапевтическое письмо: очень хорошо, что я написала эту книжку, но она не заслуживает внимания читателей. При этом то, как была устроена война для рядовых немцев, до сих пор волнует меня до дрожи, я очень много об этом читаю. Что такое быть представителями народа, развязавшего и проигравшего войну, волнует меня до дрожи. И сейчас отголоски этого волнения ушли в детскую книгу о Венисане».
«Я чувствую себя морской свинкой, которая слишком мало делает и слишком много ест. У меня есть одна задача — пытаться быть хорошим человеком. Хорошей дочкой, хорошим другом, хорошей хозяйкой моего пса Бублика. Имеют значение только живые существа, я же христианка. Моя голова постоянно думает, хорошо ли я пытаюсь быть хорошим человеком».
«[Вы боитесь остановиться?] — Очень. Тогда я останусь наедине со своими мыслями. Если они не связаны с картинками, текстами, людьми или работой, меня съедает такая хтонь, что я готова думать о чем угодно, только не об этом. Эта хтонь убивает меня буквально. Все мысли надо немедленно обращать во что-то».
Линор Горалик — о нелюбви к своим книгам, «Лолите» Набокова и литературе, которая помогла повзрослеть. Текст: Максим Мамлыга. — «Esquire», 2022, 23 февраля <https://esquire.ru/articles>.
«Такая книга у меня есть, это „Возвращение в Брайдсхед” Ивлина Во, которая всегда живет в моем сердце и ни с чем другим несопоставима. О ней я могу говорить часами. И она, и еще несколько книг — о том, как работает любовь, любовь в том числе страшная. Любовь не обязательно романтическая, а просто любовь человека к человеку. Еще среди них — „Смерть в Венеции” Томаса Манна и „Лолита” Набокова. Они и „Возвращение в Брайдсхед” не просто перевернули мое представление о литературе, но и, как мне кажется, обнажили передо мной механизмы любви и рассказали, какими они бывают возвышенными, чудовищными, пугающими, безжалостными. Меня это до дрожи интересует. Кроме того, „Возвращение в Брайдсхед” для меня — книга о том, как важно оставлять человека в покое и не давать своим благим намерениям приводить его в ад. Ну и, наконец, книги, которые я назвала, это для меня образцы какой-то небесной прозы, невиданной работы с языком и немыслимой поэзии. Я не могу вообразить себе, как они сделаны, и мне всегда кажется, что за этим, конечно, стоит воля Господня».
Алла Горбунова. Сумерки коммуникации. (В поисках другого мышления и субъекта поэзии). — «Новое литературное обозрение», 2021, № 6 (№ 172) <https://www.nlobooks.ru>.
«Я с большим интересом прочитала книгу Виталия Лехциера „Поэзия и ее иное”. Мне очень понравился анализ конкретных вещей, который проводит Виталий: поэтики черновика как вариативного, бифуркационного письма, или того, что означает чужая речь в современной поэзии, — или то, как Виталий пишет о других поэтах. Но у меня возникают проблемы с общей рамкой, которую Виталий накладывает на эти вещи».
«Когда я читала прекрасное и очень близкое мне описание поэтики черновика, меня смущало лишь одно: ощущение, что одно метафизическое суждение пытаются заменить другим, по сути тоже метафизическим, суждением. Процитированные в книге слова Г. О. Винокура: „Творческие усилия не знают никаких границ и никогда не находят себе успокоения” — это такая же догма, как то, что чистовик лучше черновика, единое лучше многого и т. д.».
«Я согласна с Виталием, что — не знаю, как это назвать, предположим — „онтологическая парадигма” или „идеал рациональности”, в том числе в отношении искусства и литературы, действительно изменились, но стоит ли понимать это изменение как в чем-то превосходящее в плане отношения к истине/опыту/раскрытию мира, чем то, как понимали это все раньше? Нет ли здесь прогрессистской логики, подразумевающей, что сейчас мы понимаем, как устроено творчество, лучше, чем те, кто мыслил „метафизически”? То есть мне кажется, что в книге Виталия прогрессистская логика смешивается с феноменологической оптикой».
«На мой взгляд, творческое усилие художника совсем не в том, чтобы воплощать в своем творчестве более новую и прогрессивную парадигму или бороться с ней, а скорее в том, чтобы стремиться, насколько это возможно, не позволить никаким парадигмам определять свое творческое мышление. Чтобы они ловили, но не поймали».
Игорь Гулин. В порядке опоздания. Как теперь читать современную поэзию. — «Коммерсантъ Weekend», 2022, № 3, 11 февраля <http://www.kommersant.ru/weekend>.
«Речь не только о том, что рынок превращает культуру в товар — востребованный или непопулярный. Речь прежде всего о другом: культура позднесоветской эпохи, и официальная, и неофициальная, была пронизана чувством крепкого порядка: автор знал, что творит в договоре с законом — историческим, государственным, божественным, культурным. Иерархия, к которой он принадлежит, может подвергаться пересмотру, осмеянию, но она безусловно существует. Идущие рука об руку капитализм и постмодернизм эти иерархии сметают. На их месте возникает пустота, невозможность любого авторитетного высказывания. Выход поэзии андерграунда из подполья не был выходом к читателям, жаждущим припасть к скрытому источнику красоты и мудрости. Этим читателям с головой хватило напечатанного большими тиражами Бродского, сразу представшего в роли последнего классика, некоторым — с пряной добавкой московского концептуализма, ставящего в истории поэзии окончательную точку».
«Перед людьми, пишущими стихи, всегда стоит вопрос (не только перед ними, конечно, но для поэтов этот вопрос особенно болезнен): какое право я имею на речь? почему возможно мое высказывание? Можно перечислить несколько магистральных вариантов ответа на него. Романтический — тот, о конце которого говорил Григорий Дашевский: я особенный, уникальная, не похожая ни на кого личность, и уже потому мои слова о себе ценны. Его более высокий вариант — профетический: я — избранный, любимец высшей поэтической силы (он может выглядеть архаично, но на деле дожил в русской поэзии до XXI века; последним великим поэтом-избранником была Елена Шварц). Другая, сниженная разновидность романтизма — меланхолико-ироническая: я говорю, зная, что речь, в общем-то, тщетна, и понимание этой тщеты возвышает меня. Классицистски объективный, антиромантический: есть некий порядок мира, а я — его свидетель и описатель. Милитантно-авангардистский: идет война, и я ее воин, мои стихи — акты боевых действий. Путь деконструкции: высказывание более невозможно, и я говорю именно потому, что указываю на эту невозможность, открываю истину после истины (в русской поэзии этот путь обозначен именем Аркадия Драгомощенко)».
«Жизнь, в которой всего намешано». К 130-летию Константина Федина. Текст: Анна Грибоедова. — «Горький», 2022, 25 февраля <https://gorky.media>.
Говорит Елена Трубилова, старший научный сотрудник ИМЛИ РАН: «Две книги масштабного фединского эпистолярия [«Константин Федин и его современники. Из литературного наследия ХХ века»] содержат около тысячи писем из фондов Государственного музея К. А. Федина (Саратов) и собраний крупнейших архивов страны с обширными преамбулами и комментариями ученых академических институтов (ИМЛИ и ИРЛИ РАН), СГУ и сотрудников музея. Круг адресатов Федина необычайно широк — Федор Сологуб, Анна Ахматова, Михаил Кузмин, братья-серапионы Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Михаил Слонимский, эмигранты Роман Гуль, Евгений Замятин, Алексей Ремизов и др. <...> В настоящее время к изданию готовится столь же уникальный и не менее увлекательный проект, плод нескольких лет работы того же коллектива ученых, — „Дневники Федина. 1920 — 1945 гг.”, которые впервые предстанут перед читателем во всей сохранившейся полноте, без купюр. Однажды Иван Алексеевич Бунин, который, бесспорно, был литературным ориентиром для Федина, сказал: „Нет ничего лучше дневников — все остальное брехня! Разве можно сказать, что такое жизнь? В ней всего намешано... Вот у меня целые десятилетия, которые вспоминать скучно, а ведь были за это время миллионы каких-то мыслей, интересов, планов...” Дневник Константина Александровича Федина — это и есть жизнь, в которой всего намешано. <...> Цель комментаторов — пройти „по следам” Федина, всматриваясь в его строки, анализируя события и факты, что волновали его, пытаясь понять, что зацепило, увлекло в них писателя, восстановить недосказанное. Многие из упомянутых в дневнике реалий сегодня непонятны, какие-то из известных современникам Федина имен канули в Лету, полемика тех лет может вызвать порой недоумение».
Как и для чего Лев Толстой решил написать «Анну Каренину». Литературный критик Павел Басинский рассказал о феномене одного из главных европейских романов. Текст: Мария Лащева. — «Ведомости», 2022, 29 января <https://www.vedomosti.ru>.
Говорит автор книги «Подлинная история Анны Карениной» Павел Басинский: «Или, например, вот очень важный момент: как показать [в кино] несчастье Каренина? Оно некинематографично. Вот несчастье Анны — оно эффектное, когда женщина молодая бросается под поезд — в этом есть романтическая красота. А там больше всех несчастен, безусловно, Каренин. Я считаю, что он не понят по-настоящему. Ну, например, все убеждены в том, что в романе старый, злой муж мучил эту бедную женщину, ну и понятно, она полюбила молодого человека. А он продолжал ее мучить дальше, этот муж, не давал ей развода. А на самом деле, если внимательно читать роман, он не просто давал ей развод, а давал ей развод на крайне унизительных для себя условиях: он готов был взять фиктивную вину измены на себя. По законам Российской империи развод был очень сложен, и оснований для разводов было не так много: пятилетнее отсутствие одного из супругов, физические недостатки одного из супругов (бесплодие) или измена. Но измену нужно было доказать, должны были быть свидетели, и изменившая сторона в будущем не имела права больше вступать в брак. А если у них были общие дети, то он или она теряли право воспитывать их, не могли с ними жить, не могли их воспитывать. Так вот у Толстого Каренин соглашался взять вину измены на себя. Но от этого отказывается Анна. Вот как это показать в кино? Это же пропадет вся интрига. Она станет настолько сложной, настолько жизненной и не киношной, что, конечно, этого все режиссеры избегают».
«Успех романа [«Анна Каренина»] был бешеный абсолютно, куда более огромный, чем „Войны и мира”. Тогда никому даже в голову не приходило, что „Война и мир” — это гениальное произведение. Когда друг и критик Толстого Николай Николаевич Страхов написал, что это гениальный роман, его же не просто обсмеяли — на него эпиграммы писали».
Борис Колымагин. Кочевое средневековье. В СССР авторская масса превращала поэтическое пространство в степь. — «НГ Ex libris», 2022, 3 февраля.
Среди прочего: «[Евгений] Бачурин известен в качестве барда и художника, но себя он считал прежде всего поэтом. Обращенный к миру искусства, он не чурался социальной проблематики. Диссидентские мотивы звучат в некоторых стихах. Например, в „Вальсе протеста”. Но этот протест выражен фигой в кармане. Помнится, на концерте в Доме художника на Кузнецком Мосту Бачурин пропел строчку „У нас свободы нет” совершенно авангардным способом. „У нас…”, затем следовало постукивание несколько раз по деке, и далее „нет”. Строчка повторялась. Народ все понимал».
Марина Кудимова. Жуковский был хорошим учителем. Текст: Борис Кутенков. — «Учительская газета», 2022, № 7, 15 февраля <http://ug.ru>.
«Если сравнить язык Державина, самого популярного поэта того времени, и язык Жуковского — это две разные планеты. Конечно, у Жуковского очень много архаизмов, и, естественно, он еще питается из языка XVIII века. Но интенция, которую он задал русскому языку, — это невозможно переоценить. Новаторство Жуковского еще и в переосмыслении роли эпитета. Он утвердил прилагательное как неотъемлемую часть фразового строения русской поэзии. Но мне кажется, что Жуковский, безусловно, работавший на стыке сентиментализма и романтизма, все-таки гораздо ближе к Ломоносову. Он осваивал размеры, которые привез из Германии и столь плодотворно утвердил в русской поэзии Михаил Васильевич Ломоносов. Что касается опять же бесконечного муссирования темы покоя и смерти, то не надо забывать, что Жуковский элегист».
«Кстати, если вернуться чуть назад, то колоссальное влияние поэзии Жуковского на себе испытал тот же Николай Алексеевич Некрасов. Особенно это касается трехдольников. Известен традиционный прием для студентов-филологов, когда на лекции по русской литературе XIX столетия преподаватели — в нашем вузе замечательный Станислав Борисович Прокудин — предлагали угадать автора. „Были и лето и осень дождливы; // Были потоплены пажити, нивы; // Хлеб на полях не созрел и пропал; // Сделался голод, народ умирал”. Все кричали: „Некрасов! Некрасов!” Но, конечно, это переложение Роберта Саути, которое сделал Василий Андреевич Жуковский, — „Суд Божий над епископом”».
«Если говорить о продолжении линии Жуковского в романтическом ключе, то это Иван Жданов, отчасти Аркадий Драгомощенко. Но если бы мне предложили о ком-то написать в сопоставлении с Жуковским, то я взяла бы именно Ивана Жданова и попыталась осмыслить эту мистическую стиховую ткань с невероятно таинственным сюжетом. Хотя, конечно, как поэт начала XIX века Жуковский высказывался гораздо более прямо. Если сдвинуться чуть назад, мне кажется, что у Бориса Поплавского есть романтико-сентиментальная нота Жуковского».
Олег Лекманов. Император. Гибель царской семьи в русских стихотворениях 1919 — 1930 гг.: примеры с комментариями. — «Вестник Европы», 2022, № 58 <https://magazines.gorky.media/vestnik>.
«Стихотворения 1919—1930-х гг. прямо описывающие расстрел царской семьи, можно разбить на три группы: ту, где царь и его семья воспеваются, а палачи проклинаются; ту, где палачи воспеваются, а царь и его семья проклинаются; и ту, где палачи так или иначе оправдываются, но и к царской семье проявлено вольное или невольное сочувствие. В первую группу входят достаточно многочисленные стихотворения русских эмигрантов. Все они не блещут особыми поэтическими достоинствами, поскольку за раскрытие темы цареубийства брались исключительно дилетанты».
«Однако каждый из авторов, которых мы включили в третью группу, находит возможность для того, чтобы выразить ужас по поводу расстрела царя и его близких. Главным маркером сочувственного отношения поэтов к жертвам страшного приговора становится во всех перечисленных стихотворениях само упоминание о семье Николая II, и, в первую очередь, о мальчике-царевиче (характерно, что Тюляпин обходится сухим перечислением в самом начале поэмы: „Вышли. / Тревогой подернулись лица. / Николай, / Александра, / квартет дочерей, / Наследник… / Всего — / одиннадцать”). При этом Антокольский и Зенкевич спроецировали строки о гибели императора и его сына на знаменитую балладу „Лесной царь” Гете — Жуковского...»
Александр Марков. Катартическая антология верлибра. — «Лиterraтура», 2022, № 191, 1 февраля <http://literratura.org>.
О книге: Современный русский верлибр: антология. Составитель Л. Р. Газизова. М., «Воймега», 2021.
«Иногда по антологиям можно было следить и за будущим литературы, а не только за прошлым: так, книга „Русские поэты” Ежова и Шамурина не просто давала панораму литературы от символистов до молодых пролетарских поэтов, но показывала, как будет развиваться советская поэзия дальше — не как проекты, последовательно выдержанные в определенной канонизированной эстетике, но как волны, несущие различные формы лиризма, открытые как раз этими школами начала века, как накат волны на волну. Можно ли будет такое сказать об антологии верлибра — покажет время, но в этой книге я вижу примерно то же обещание: верлибр не станет монопольной формой высказывания о текущем положении дел, взятого в готовые границы социального опыта или мировосприятия, в отличие от рэпа, который так функционирует, в нем так же будут сочетаться волны прежних открытий. Хотя история верлибра, в отличие от истории русской поэзии, не поделена на вехи, но понятно, что такие этапы были: например, принципиальная прозаизация высказывания, или спустя некоторое время, столь же принципиальная его многозначность, имеющая дело с паузами и некоторыми сбоями речи. Как символизм распространялся вместе с мыслью Ницше, а акмеизм — вместе с мыслью Бергсона, так в будущем и о верлибре будут говорить как о синхронной рецепции разных философий от Витгенштейна до Делеза; хотя, конечно, это не задача одной антологии».
Ирина Машинская. Ахматаева, трагическая русская поэтесса. О размывании облика и голоса в переводах. — «Знамя», 2022, № 2.
«Интересно, что с Мандельштамом и Пастернаком, мужской парой четверки, сдваивания образов и имен, о котором я сказала выше, не произошло. Во-первых, на англоязычном Западе Пастернак воспринимается в первую очередь как прозаик, автор романа; во-вторых, он, парадоксальным образом, еще менее переводим, чем сложнейший Мандельштам, и как поэт стоит особняком и даже — для искушенных читателей поэзии — несколько под вопросом (как и Пушкин). А вот английские переводы Мандельштама чрезвычайно разнообразны: достаточно сопоставить транскрипции Роберта Лоуэлла, Стэнли Кьюница, У. С. Мервина и недавние — Питера Франса, Кристиана Уаймана, Матвея Янкелевича и Джона Хая… Мандельштам расщепился на множество очень разных Мандельштамов, и это, на мой взгляд, все-таки лучшая судьба, чем машинальное сцепление с другим именем».
«Возможно, причина этого blurring, расфокусировки и двоения, лежит в методе большинства переводчиков поэзии на английский, в том числе русских, отдающих предпочтение буквальному смыслу текста в противовес его неповторимым формальным качествам, вплоть до экстремального случая набоковского „Онегина”, той самой „честной прозы” (honest roadside prose). Но эта „честная проза”, хотя бы и в столбик, точно так же, как и (парадоксальным образом, еще в большей степени) попытки переводчика зафиксировать текучий текст стихотворения с помощью специально подобранного связующего материала, „русифицируя” перевод для современного англофонного читателя, приводит к гомогенизации корпуса переводной поэзии, тем более — поэзии, принадлежащей к одному времени и одному кругу. Так сближаются далекие голоса, и два поэта — и даже их (вполне мифические) личности — сливаются для англоязычного читателя в один двоящийся нерезкий силуэт, Анна Марина Ахматаева, романтическая, трагическая русская поэтесса».
Константин Митрошенков. Андрей Платонов — критик-соцреалист. За что автор «Чевенгура» журил Хемингуэя и других буржуазных писателей. — «Горький», 2022, 21 февраля <https://gorky.media>.
«В этой заметке я хочу поговорить о трех критических статьях Платонова, опубликованных в 1938 году в журнале „Литературный критик” и посвященных произведениям современных ему западных писателей: Ричарда Олдингтона („Сущий рай”), Карела Чапека („Война с саламандрами”) и Эрнеста Хемингуэя („Прощай, оружие!”, „Иметь или не иметь”). За исключением романа „Прощай, оружие!”, с которым советские читатели познакомились еще в 1936 году, все перечисленные произведения были переведены на русский в 1938 году и опубликованы в журнале „Интернациональная литература”».
«Здесь стоит обратить внимание на использование Платоновым двух ключевых для литературной теории соцреализма понятий „случайного” и „необходимого”. Георг Лукач, коллега Платонова по „Литературному критику’ и один из ведущих советских литературных теоретиков 1930-х годов, в статье „Рассказ или описание” (1936) отмечает, что „никакой писатель не сможет изобразить жизненно что бы то ни было, если совершенно откажется от элементов случайности”, но проводит различие между „голой случайностью” и случайностью, поднятой „до уровня художественной необходимости”. <...> В нашем примере гибель Гарри — это чистая случайность (с таким же успехом Хемингуэй мог бы „утопить” своего героя), но сама его смерть — необходимость, продиктованная авторским замыслом: „Искусство писателя здесь очень велико: он окончил жизнь своего героя, не соответствовавшего требованиям борьбы с миром империализма...”».
Елена Невзглядова. Перечитывая «Анну Каренину». — «Звезда», Санкт-Петербург, 2022, № 2.
«Княгиня Щербацкая, глупая наседка, и князь Щербацкий, своей прямотой напоминающий старика Болконского; братья Левины, такие разные; m-lle Варенька, в которую буквально влюбляется Кити — оттого что та знает что-то такое, что важнее любовных отношений; Стива Облонский, легкомысленный женатый холостяк, и Сергей Иванович Кознышев, не решившийся жениться философ; княгиня Бетси Тверская, „Au fond c’est la femme la plus dépravée qui existe” („В сущности — это развратнейшая женщина”), и мать Вронского, светская дама с дурной репутацией. А какие замечательные „проходные” персонажи! — художник Михайлов, презиравший праздные разглагольствования об искусстве; Голенищев, озлобленный сочинитель труда под названием „Два начала”; княгиня Мягкая, которая говорила то, что думала, и тем забавляла общество; помещик Свияжский, не допускавший Левина в „приемные комнаты своего ума”… Какие живые эти действующие лица, почему-то узнаваемые при первом же прочтении. Откуда-то мы их знаем и радостно узнаем на страницах романа. Неужели Анны на самом деле не было на свете? Или Долли? Не может быть! Вероятно, это странное узнавание было необходимо и Льву Николаевичу при сочинении — так сказать, при знакомстве со своими персонажами. Поначалу Анна представлялась ему некрасивой, с низким лбом, вздернутым носом, толстой, а Вронского, который был еще „Балашовым”, он видел с кучерской серьгой в ухе. Со временем персонажи как бы в борьбе за настоящий облик приобретали свой естественный, хочется сказать, вид. Они как будто сами настояли на правдивом их описании».
Сергей Носов. Воздушные замки русской культуры. Культурологическое эссе. — «Невский проспект», 2022, № 4, март <https://magazines.gorky.media/library/nevskij-prospekt>.
«Едва ли хотя бы одна из сладостных грез русской литературы и культуры — от наивного действительно до детства „сна Веры Павловны” у Чернышевского до увлекающих своей таинственностью и необычайностью соловьевских видений Вечной Женственности — обладала той завораживающей мощью, которая придана Пушкиным русскому историческому кошмару, пережитому бедным Евгением и доконавшему его. Смысл сновидческого кошмара, обрушившегося на пушкинского Евгения, заключается в неком лишь по видимости ирреальном и потому лишь на вид безумном прозрении: пушкинский герой видит как бы во сне всю ту жестокую правду русской истории, до понимания которой он не дорос и, не вынося этой правды, погибает».
Олег Нехаев. Черт как приятель Гоголя. — «Москва», 2022, № 2 <http://moskvam.ru>.
«Среди современников наибольшее приближение к пониманию гоголевского ада и рая обнаружил у Владислава Отрошенко. Рассказывает он увлекательно, но зачастую с таким снисхождением к персонажу, будто пишет о родственной душе. У меня нет таких обширных познаний о Гоголе, как у него, и потому я дилетантски отстраненнее. Гоголь для меня намного-намного непонятнее».
«Ведь он [Гоголь] мог с легкостью утверждать, что „весь человек есть ложь”, „дрянь”, „большой плут”, с добавлением еще других разных мерзейших выражений, заменяемых даже в наше разнузданное время стыдливым многоточием... И вот на эту его особенность почему-то не хотят обращать внимание».
«Лев Толстой, прочитав „Выбранные места...”, записал в дневнике о Гоголе: „Он просто был дрянь человек. Ужасная дрянь”. А спустя тридцать лет его вновь заинтересовала эта же самая книга, и он поспешил сообщить в письме своему биографу: „Какая удивительная вещь! За 40 лет сказано, и прекрасно сказано, то, чем должна быть литература. Пошлые люди не поняли, и 40 лет лежит под спудом наш Паскаль”».
Александр Панфилов. Состояние очарованности. Исполняется 170 лет со дня рождения Николая Гарина-Михайловского. — «Литературная газета», 2022, № 7, 16 февраля <http://www.lgz.ru>.
«Тут речь идет об определенной художественной традиции, насчитывающей не так уж много имен. Одно из них — Михаил Пришвин, заметивший однажды: „Сколько в жизни ездил, искал, и в конце концов оказалось — искал того, что у меня было в детстве и что я потерял”. И еще: „Последняя правда, что мир существует таким прекрасным, каким его видят дети...” Благодаря детству взрослый человек хранит на дне памяти (быть может, как сновидение, в котором все нечетко и смутно) подлинный образ мира, не имеющий почти ничего общего с искаженной в логических представлениях „действительностью”. Русская литература всегда пыталась восстановить этот образ. В нем нет ничего придуманного; это либо трепетное „припоминание” собственного „вещего знания”, либо целомудренная остановка у черты, за которой начинается несказанное. В этом смысле Аксаков, Достоевский, Лев Толстой, Чехов, Бунин, Алексей Толстой, Шмелев, Пришвин, Платонов, Казаков предстают (с разными оговорками) как писатели одного ряда. И важнейшее место в нем занимает Гарин-Михайловский со своим „Детством Темы”. Эту повесть иногда причисляют к детской литературе, но это не вполне так. „Детство Темы” — повесть о детях, но не для детей, а для „потерявшихся” взрослых. Все мы, подобно Теме, когда-то самозабвенно играли в индейцев, спасали собак, пугали друг друга „страшными” рассказами, „пекли блинчики”, швыряя камни-голыши в воду, убегали в Америку или еще куда-нибудь… А потом забыли, что это такое. Знаменитые гаринские междометия ушли из нашей жизни. „Ах, какое чудное было море! Все оно точно золотыми кружками отливало и сверкало на солнце…” „Ах, как хорошо дышать! И Тема вздохнул всей грудью. Как хорошо бегать, смеяться, жить!..”».
Плач влюбленного Бога. Поэт Сергей Круглов о страстном помысле, который подсовывают под фантиком поэзии, страхе беспамятства и добродетели трезвения. Беседу вела Елена Константинова. — «НГ Ex libris», 2022, 3 февраля.
Говорит Сергей Круглов: «Впрочем, о таких вещах я сейчас особо много не думаю, сиречь об отношениях во мне священника и поэта. И тот и другой — это я. А я надеюсь стать когда-нибудь, с Божьей помощью, не разбитым на части, на маски, на роли падшим страдающим существом, а нормальной единой личностью, какой и был изначально задуман».
«Каких-то особых запретных тем или стихотворных приемов я не знаю, ведь Христу есть дело до всего, что касается человека… И Дух, вдохновляющий творчество, способен преобразить что угодно, напомнить о любви через самые неподходящие вещи, вспомним „Падаль” Шарля Бодлера. Где „порог” для меня лично? Наверно, там, где грех ради самого греха, где любование распадом ради распада. Там, где, говоря языком православной аскетики, образ, приходящий под видом стихотворного, на самом деле просто вражий прилог, явившийся не ради творчества, а чтобы испоганить человека, страстной помысел, который подсовывают под фантиком поэзии. Враг ведь не дремлет и свою работу воевать с человеком исполняет исправно. Такие вещи просто чувствуются — соединенным чутьем сердца и совести, и их надо учиться отсекать в зародыше».
Галина Пономарева. Осколки воспоминаний о Ю. М. Лотмане. — «Новое литературное обозрение», 2021, № 6 (№ 172).
«Тарту. 1980-е годы. Работаю в Тартуском университете и учусь в заочной аспирантуре. Вошла в квартиру в доме на улице Бурденко, где жили Ю. М. Лотман и З. Г. Минц. Вручила цветы Заре Григорьевне. Она равнодушно сказала: „Не в коня корм”. Тут же вклинился Юрий Михайлович: „Вы бы ей лучше бутерброд с колбасой принесли. А цветочки я возьму к себе в кабинет, если позволите”. <...>».
Ирина Роднянская. О литературных итогах 2021 года. — «Формаслов», 2022, 1 февраля <https://formasloff.ru>.
«В истекшем году мы располагаем (это — во-первых) полным на сегодняшний день собранием его драматургии: Данилов Д., „Человек из Подольска” и другие пьесы. М., ИД „Городец”, 2021. — 264 с. с илл. (Книжная полка Вадима Левенталя). А во-вторых — его новой прозой: романом, опубликованным в № 11 „Нового мира”, — „Саша, привет!” Свежеизданный сборник пьес, в немалой мере усвоенных российской сценой, но по-прежнему загадочных, оказался поводом для размышлений не только моих: вещь, давшая название книге и наиболее популярная из них, стала объектом философского рассмотрения в статье Т. Бонч-Осмоловской („Новый мир”, 2021, № 10), сборник же в целом отрецензирован в № 7 „Знамени” М. Мельниковой, которой замечен вызываемый порой этим чтением „леденящий ужас” (трудно возразить, хотя там сплошь комедии и лишь одна мелодрама). „Новомирский” же анализ приближается к разгадке, к какой мысленно пришла и я, — о мистической, условно говоря, подкладке этих пьес. Врывающиеся словно ниоткуда расспросчики и дознаватели подноготной центральных или же выхваченных из людской толпы лиц — это существа из мира духов, скорее всего, те, кого, в согласии с полуапокрифическими представлениями о посмертных мытарствах, встретит душа на своем пути в вечность: „Ангели бо грознии поймут тя, душе…” (из Покаянного канона). В „Человеке из Подольска” эта процедура перенесена в полицейский участок, в фарсе „Что вы делали вчера вечером?” интервьюер под конец сам же и подвергает телесному наказанию пустопорожние души, в комической мистерии „Сережа очень тупой” инфернальные почтовые курьеры устрашают благополучного интеллигента-технаря неведомой угрозой, но природу посетителей угадывает его отнюдь не „тупая” жена, сумевшая выпроводить преисподних гостей и не забывающая о тщательном мытье рук после их ухода (обряд очистительного омовения)».
«Что касается романа „Саша, привет!”, то это уже третье „приглашение на казнь” немногим более чем за век русской литературы (первое — „Рассказ о семи повешенных” Леонида Андреева, второе, понятно, — Владимира Набокова). Всякий раз это связано с разломом в социуме, и невольно задумываешься, не будет ли иметь столь четкий тренд продолжения. У Данилова получилась антиутопия, крепко зацепленная за две приметы текущей реальности: первая из них — всенародные мечтания о возвращении смертной казни „хотя бы” для коррупционеров и педофилов, вторая — лицемерная гуманность политкорректного неолиберализма, подчас превосходящая архаическую жестокость. Неожиданно для себя я, читая, ощутила такую принудительную идентификацию с осужденным героем, что едва опомнилась… Словом, Дмитрий Данилов — мыслящий художник, и претворяемая воображением область его мысли — философская антропология, этически выверенная христианством. Неплохим комментарием к ней может послужить интервью писателя в № 1 „Вопросов литературы” за 2022 г. („Россию будет не узнать…”)».
Роман Сенчин. Живет человек… (Борис Екимов. Жить хочу… — «Новый мир», 2021, № 8) — «Урал», Екатеринбург, 2022, № 2.
«Борис Екимов — уникальное явление в нашей литературе. Ровесник Юрия Коваля, Леонида Бородина, Людмилы Петрушевской, Венедикта Ерофеева, он на протяжении полувека описывает в основном одну и ту же местность — историческую область нашей страны под названием Задонье».
«Борис Екимов, кажется, никогда не гнался за острыми сюжетами. Давала их жизнь — брал и преобразовывал в прозу. Не давала — мог написать и „тихий”, „пейзажный” рассказ. Но основное его внимание сосредоточено на том, что происходит сейчас, — в 70-е он писал о 70-х, в 80-х — о 80-х и так далее. И потому я без удивления встретил в новом его рассказе „Жить хочу…” приметы нашего ковидного времени — маски, дезинфекцию, пресловутую самоизоляцию. Да, встретил без удивления и без раздражения, которое иногда испытываю, читая прозу „на злобу дня” (впрочем, я и сам грешу этим). У Екимова „злоба дня” всегда органична и необходима — очень мало нынче писателей, которые бы пытались в художественной форме запечатлеть еще неостывшее, колючее настоящее. Большинство обращается в прошлое или заглядывает в возможное будущее. Там, видимо, уютнее и свободнее…»
Слово и культура. Кира Османова, Артём Скворцов отвечают на вопросы рубрики. — «Урал», Екатеринбург, 2022, № 2.
Отвечает Артём Скворцов: «Я не готов рассматривать верлибр в качестве мировоззренческой категории. Это не более чем одна из систем стихосложения, в русской поэтической культуре давно уже существующая наряду с прочими (тоникой, силлабикой, силлабо-тоникой…). Поэтому и поклоняться верлибру как некоему новому вероучению (третий век пошел, если считать от Михаила Собакина, уж куда новее!), и слать ему проклятия как адскому соблазну в равной степени кажется мне странным занятием. Ну, есть он и есть. Надо просто уметь им по необходимости пользоваться как одним из стиховых инструментов, вот и все».
«О своих стихах промолчу. Здесь, наверное, имеет смысл вспомнить лишь малую толику из стихов других авторов, что видятся образцовыми. Хотелось бы написать их самому — да вот незадача, они уже существуют независимо от твоей деятельности. „Послание К. из Лондона” Петрова. „К лагунам, как frutti di mare…” Вяземского. „Российский турист” Шумахера. „В крови и рифмах недостача…” Парнок. „Весна на кунцевской даче” Васильева. „Сон о рояле’ Левитанского. „Картина в Бостонском музее” Чиннова… В сущности, что мы есть как читатели, если не индивидуальная антология любимых текстов?»
«Советские литературоведы насильно запихивали в Некрасова революционный дух». Интервью с филологом Михаилом Макеевым. Текст: Константин Митрошенков. — «Горький», 2022, 17 февраля <https://gorky.media>.
Говорит Михаил Макеев: «Это не моя оригинальная идея — я ссылаюсь в статье [«Некрасовская текстология в XXI веке»] на работу Максима Шапиро, яркого исследователя-текстолога. Мысль довольно простая: любой писатель XIX века (будь то Некрасов или Пушкин), который хотел печататься в легальных изданиях, должен был принимать во внимание факт существования цензуры. Безусловно, это ограничение, которое не приносит радости писателю. Но мало ли у писателя ограничений? В конце концов, язык и жанр тоже ограничения. И что мы в таком случае будем исправлять у Некрасова? Не существует абсолютной свободы творчества, и мы не можем отделить внутреннюю ориентацию на цензуру от других факторов, неизбежно ограничивающих писателя. Если мы пойдем по пути устранения последствий автоцензуры и доведем его до логического конца, то будем вынуждены исправить весь текст. Начнется своего рода шизофрения: ведь в таком случае нам придется перевоплотиться в Некрасова и попытаться представить, как бы он писал, если бы цензуры не существовало. В этом заключается основное возражение против подхода Чуковского и его последователей. Я, конечно, не собираюсь защищать цензуру. Но в некоторых случаях бывает так, что цензурные ограничения подталкивают писателя к каким-то новым творческим решениям. Это можно сравнить со слаломом, где нужно на скорости обходить препятствия. Обхождение препятствий в таком случае — неотъемлемая часть самой „игры”».
«Мне кажется, что Некрасов недооценен как мыслитель. Он был не просто идеологом, транслировавшим определенные идеи и занимавшимся социальной критикой, но философом, которого занимала экзистенциальная проблематика, вопросы бытия и смерти».
Константин Фрумкин. О неформальной власти. — «Знамя», 2022, № 2.
«Термин, конечно, может быть любой, но хотелось бы подчеркнуть, что там, где речь идет о неформализованной власти, главным является не доверие, а „оценка силы” — то есть предположение, кто обладает наибольшим могуществом, которому надо подчиняться и с которым надо сотрудничать — и вытекающие отсюда „оценки рисков” и „оценки угроз”. Важнейший вопрос неформальной власти — знание, кто сильнее. Знание всегда ненадежное, всегда гипотетическое, ибо в мире неформальных отношений не публикуют имена тех, кто может вас уничтожить. Здесь слишком много „ошибок выжившего” и слишком много печального опыта, которым уже невозможно воспользоваться».
Константин Фрумкин. Культурное разнообразие, убегающее от рационализации. — «Топос», 2022, 14 февраля <http://www.topos.ru>.
«<...> Корень унификации культуры был более глубокий, чем „буржуазность” и „либерализм”: он имел к „либеральным” государствам такое же отношение, как и к тоталитарным. Вероятно, этот корень — рационализация, вызванная ростом масштабов стоящих перед обществом проблем, ростом населения на фоне, с одной стороны, исчерпания ряда ресурсов (природных, пространственных) и, с другой стороны, появлением специфических индустриальных средств к их разрешению. Макс Вебер считал рационализацию главной характерной чертой капитализма (а бюрократию — ее главным воплощением), но мы видим, что рационализация даже шире капитализма, хотя бы потому что социалистические революции устраивались во имя рационализации — во имя избавления от хаотичности капиталистического хозяйства. И тут возникает вопрос: если рационализация — всюду, то какие социальные силы вообще могут играть на стороне леонтьевского культурного разнообразия?»
«Читая о Пушкине, думаю о тебе». Биограф великого поэта принадлежал к тому же типу гения — легкому, открытому, многогранному. Беседу вела Валерия Галкина. — «Литературная газета», 2022, № 8, 23 февраля <http://www.lgz.ru>.
Говорит ученица и секретарь Ю. М. Лотмана Татьяна Кузовкина: «Еще нужно упомянуть о том, что биография Пушкина писалась в очень сложный для Юрия Лотмана период, когда он подвергался гонениям после того, как в его квартире был произведен обыск по делу Натальи Горбаневской (это произошло в январе 1970 года). <...> Например, слова о том, что по приказу Бенкендорфа внедрялись в святая святых, в Дом Пушкина и перлюстрировали его личные письма, были написаны в тот момент, когда перлюстрировалась корреспонденция самого Юрия Лотмана (мне доводилось изучать его дело в эстонском КГБ, и там есть отчеты о том, сколько писем перлюстрировано, от каких адресатов, с кем он имеет заграничные связи...)».
«И еще помню один смешной эпизод. В задачи секретарей входил разбор почты. Мы начинали день с просмотра большого количества корреспонденции. В 1990-е Юрию Михайловичу писали очень разные люди, в том числе было много сумасшедших, которые придумывали разные теории и присылали ему. И вот однажды я открыла письмо, начала читать вслух, и сразу стало очевидно, что это полная чушь... Лотман сказал: „Слушайте, ну это какой-то бред сумасшедшего! Давайте лучше вернемся к нашей работе”. Я отложила письмо и взяла очередную статью Юрия Михайловича, которая была в процессе создания, начала ее читать… Он внимательно слушал, а потом воскликнул: „Послушайте, ну это же тоже бред сумасшедшего!..”».
Составитель Андрей Василевский