Старик и лес, или Трагедия о Кожаном Чулке

Среди трех с лишним десятков романов Джеймса Фенимора Купера (1789 — 1851) есть морские и военные, американские и европейские, историко-приключенческие, социальные, сатирические… И все же по-настоящему его прославили книги об охотнике Натаниэле Бампо, он же — Зверобой, Соколиный Глаз, Следопыт, Кожаный Чулок. О них и поговорим в год 200-летия выхода «Последнего из могикан» и 175-летия ухода из жизни его автора.

 

Баллада о вольном стрелке: история, рассказанная с конца

 

Книг этих — пять: «Зверобой», «Последний из могикан», «Следопыт», «Пионеры» и «Прерия» (перечисляю в порядке хронологии описываемых в них событий). Все они повествуют об освоении Северной Америки в XVIII и в самом начале XIX веков.

В те времена фронтир — граница между освоенным и диким, между территориями, уже занятыми бледнолицыми пришельцами, и землями, еще остающимися в руках коренных, краснокожих американцев, — едва отодвинулся от Атлантики. Поэтому действие романов происходит в пределах нынешнего штата Нью-Йорк (за исключением «Прерии», хронотоп которой — куда более западные земли начала XIX века). Их герои — «пограничники», люди фронтира, постепенно сдвигающегося к западу. Постоянный фон — конфликты между английскими и французскими колониями, в которые вовлекаются и коренные американцы, причем делавары^[1] поддерживают англичан, а ирокезы^[2] — французов. Союзы эти, впрочем, непрочны и ситуативны: используя индейцев как живую силу (прокси-войска, сказали бы мы сегодня), понаехавшие европейцы в то же время не прочь свести их под корень. Богатую пушниной и лесом Америку они считают ничейной — не индейской же? В итоге проиграют все, и прежде всего индейцы, а выиграют Штаты — страна, выросшая из английских колоний и отрезавшая пуповину, связывавшую ее с Великобританией.

Писалась пенталогия почти с конца. Первым делом, в 1823 году, Купер выпустил роман «Пионеры, или У истоков Саскуиханны», в котором Кожаный Чулок — старик-охотник, живущий у озера Отсего. Именно здесь отец писателя судья Уильям Купер в 1786 году приобрел участок земли и основал поселок, впоследствии превратившийся в городок Куперстаун. Тут и рос будущий писатель; мир «Пионеров» — мир его детства. Действие отнесено к 1793 — 1794 годам, когда самому Куперу было четыре-пять лет, а Штаты как государство только подошли к своему совершеннолетию.

Пути слов неисповедимы. Слово «пионер» — романского происхождения, оно родственно «пеону» — батраку или пехотинцу, другими словами — рядовому, безлошадному, маленькому, подневольному человеку. Однако в Америке пионерами звали тех, кто в XVIII — XIX вв. продвигался все дальше на запад, — первопоселенцев, первопроходцев. Их также именовали «баквудсменами» («люди глухомани», «люди девственных лесов») и «скваттерами», что можно перевести как «землезахватчики».

Позже в Советском Союзе пионерами назвали юных ленинцев, и вот почему. Еще в 1907 году британский полковник Роберт Баден-Пауэлл основал движение скаутов («разведчиков»). Идею ему подбросил канадский писатель Эрнест Сетон-Томпсон, который семью годами раньше начал занимательные и в то же время развивающие игры с подростками — учил их маскировке, навыкам выживания в лесу и т. п. Эту свою «зарницу» Сетон-Томпсон с оглядкой на первый роман Купера о Кожаном Чулке называл pioneering. Уже в 1909 году скаутство «импортировал» в Россию полковник Олег Пантюхов^[3], а в 1922 году в РСФСР родилась детская коммунистическая организация, перенявшая ряд традиций именно у скаутов. Это и салют, и галстуки, и даже песня «Ах, картошка, объеденье…», написанная редактором журнала «Вокруг света», отцом московского скаутизма Владимиром Поповым и подрихтованная под новые реалии поэтом Александром Жаровым. В то же время скаутинг объявили явлением реакционным и буржуазным (не случайно порочный тип Юра Стоцкий из «Кортика» Анатолия Рыбакова — бывший скаут). Встал вопрос о том, как называть юных коммунистов. Если менялось идейное содержание, должен был смениться и термин, так царские указы сменились декретами, министры — наркомами, а золотые погоны — петлицами. Формулировка ЮК-скауты («юные коммунисты-скауты») показалась неудачной. Тогда Иннокентий Жуков — скульптор-самоучка, педагог, литератор, деятель скаутского движения — и предложил «пионеров», восходящих к Сетон-Томпсону, а через того — к Куперу. Так слово в очередной раз сменило значение.

Вернемся к пятикнижию о Кожаном Чулке. Вторым по счету, в 1826 году, появился роман «Последний из могикан, или Повествование о 1757 годе». Говоря современным языком, это приквел «Пионеров». Бампо здесь — тридцать с небольшим.

В 1827 году Купер написал «Прерию», завершающуюся смертью престарелого Бампо, и надолго оставил своего героя. Лишь в 1840 году появился «Следопыт, или На берегах Онтарио», действие которого происходит в конце 1750-х (герою — под сорок). Наконец, в 1841 году вышел «Зверобой, или Первая тропа войны». События романа разворачиваются между 1740 и 1745 годами на том же озере Отсего, оно же Мерцающее Зеркало, где еще нет никаких поселков. Натти Бампо в этой последней и одновременно первой книге цикла — не более 25 лет.

 

Человек с ружьем: жизнь и смерть Натаниэля Бампо

 

Попробуем изложить биографию Натаниэля Бампо по порядку. Хронология у Купера часто «плавает», но, судя по всему, Бампо родился между 1720 и 1725 годами на атлантическом побережье Америки, в английских колониях. Дворянином не был, но намекал, что в свое время редкая фамилия Бампо звучала громче.

В раннем детстве Натти лишился близких; смутно помнил мать и сестру. Его воспитали делавары и офицеры британской армии. Из «Следопыта» мы узнаем, что сержант Дунхем впервые взял его в разведку двенадцатилетним; в «Пионерах» говорится, что Бампо рос в семье майора Эффингема. Английские военные дали ему «кое-какие теоретические сведения о военном искусстве» (видимо, и о теории стрельбы). Грамоте, однако, он так и не выучился, говорил, что все его образование — от делаваров.

Бампо — убежденный христианин, но храму предпочитает лес. «Что касается церквей, то, вероятно, от них должна быть какая-нибудь польза, иначе добрые люди не стали бы их строить. Но особенной необходимости в них нет. Говорят, это храмы господа бога, но, по-моему… вся земля — это храм для людей со здравым умом. Ни крепости, ни церкви не делают нас счастливее. К тому же в наших поселках все враждуют друг с другом, а в лесах царит согласие», — говорит он в «Зверобое». В «Следопыте» продолжает: «Случалось мне посещать богослужения в наших гарнизонах… Старался я вместе с другими чтить бога на гарнизонный лад, но так и не пробудил в душе ту светлую радость и сердечную теплоту, что сами приходят, когда я бываю в лесу наедине с моим богом. Там ты стоишь, словно перед лицом творца: все вокруг так свежо и прекрасно, словно только что вышло из его рук, и никто не донимает тебя премудростями церковных вероучений, которые только сушат душу. Нет, нет, истинный храм — это лес…»

В ранней юности делавары прозвали Бампо Правдивым Языком за неспособность врать, Голубем за быстроту, Вислоухим за чутье под стать собачьему и Зверобоем за охотничий талант (точнее, Оленебоем: у Купера — Deerslayer).

Бампо — заядлый охотник, но не хищник. «Пока мне не понадобится мясо или шкура, я зря не убью животное. Я могу убивать, это верно, но я не мясник», — говорит он в «Зверобое». Но тут же, пробуя ружье, убивает селезня, утку, орла… И лишь после этого раскаивается: «Я бы пожертвовал всеми утехами тщеславия… если бы этот бедный орел мог снова очутиться в гнезде со своими птенцами».  В «Следопыте» снова — единственно для демонстрации своего искусства — срезает двух чаек одной пулей… Никто не идеален, даже скромному Бампо не чужды ни тщеславие, ни азарт. И все-таки он старается следовать своему охотничьему кредо, сформулированному и в «Следопыте», и в «Прерии»: «Просто так, из озорства, я и оленя не трону»; «…если я не нуждаюсь в мясе или шкуре, я не смог бы с легким сердцем уложить оленя».

Почти всю свою жизнь Бампо бродил по территории штата Нью-Йорк — от Отсего до Онтарио, одного из Великих озер. Участвовал в межколониальных конфликтах англичан и французов. Формально не служа в британской армии, он воевал против французов и ирокезов, считая противников английского короля своими личными врагами. Боевой счет открыл на первой тропе войны, описанной в «Зверобое». Первый же сраженный им гурон^[4] наделил Зверобоя более подобающим воину прозвищем — Соколиный Глаз (точнее, Ястребиный — Hawkeye^[5]). Впоследствии он прославился как бесстрашный, хитроумный и благородный воин.

С детских лет Бампо дружил со своим плюс-минус ровесником — индейцем-могиканином, прозванным Чингачгуком («Великий Змей») за мудрость и хитрость: «Если бы он мог вступить в свои законные права, то стал бы великим вождем. Теперь же он всего лишь храбрый и справедливый делавар… Потомок захудалого рода, представитель исчезнувшего племени».

В «Зверобое» Бампо — сам себе хозяин, вольный стрелок. Прощаясь с героем, мы узнаем только, что его услуги скоро понадобятся королевским офицерам, с одним из которых он будет связан особенно тесно. Это тот самый майор Эффингем, фигурирующий в написанных первыми «Пионерах». Много лет Бампо был его слугой и сопровождал в походах. Впрочем, слово «слуга» здесь не должно обманывать: «Не из тех, что мечутся по дому и разрываются на части, угождая хозяину: я состоял при офицере и бродил с ним по лесам…»

В «Последнем из могикан» уже вошедший в силу и славу Соколиный Глаз ведет к форту Уильям-Генри на озере Джордж (в романе — Хорикэн, оно же Святое озеро) дочерей полковника Мунро. Мы узнаем, что минги (этим бранным словом делавары именовали ирокезов) прозвали его Длинным Карабином. Дело в том, что еще в «Зверобое» влюбившаяся в Бампо красавица Джудит подарила ему ружье необычайной точности под названием «оленебой», с которым он не расставался до самой смерти. Но этого прозвища Бампо не признавал — и потому, что его придумали минги, и потому, что длинноствольный (одного роста с героем — шести футов; или Купер преувеличил?) «оленебой» — вовсе не карабин, как обычно называют укороченную винтовку.

В «Следопыте» Бампо и верный Чингачгук помогают мисс Мейбл добраться в форт у впадения реки Осуиго в Онтарио, где служит ее отец, старый сержант Дунхем. Бампо — по-прежнему на службе, но вне штата. Он не имеет чина, не занимается шагистикой, говорит, что военные эволюции и парады ему противны. Он выступает разведчиком, проводником и поставщиком дичи, а в период обострений участвует в стычках с французами и враждебными индейцами.  В «Пионерах» Бампо называет себя старым солдатом и сообщает, что на его счету 76 боестолкновений. Сейчас его назвали бы спецназовцем: прекрасно стреляет, знает тактику, владеет ножом и томагавком, умеет выживать в лесу, маскироваться, выслеживать, сбрасывать след…

Стрелок он феноменальный: не только шутя сажает пулю в пулю и забивает пулей же гвоздь со ста ярдов, но и способен влет поразить одной пулей сразу две картофелины или двух птиц; более того, способен намеренно содрать пулей шелуху с подброшенной в воздух картофелины. Если он бьет птицу — то непременно срезает пулей голову, дробовики же презирает. В детстве всему этому верилось безоговорочно, сейчас ясно, что Купер изрядно преувеличил меткость героя и его «оленебоя». Этот самый ствол, кстати, — предмет споров знатоков. Одни считают, что Бампо получил в подарок так называемую кентуккийскую винтовку, другие говорят о немецком штуцере с прямыми нарезами. Текст Купера однозначного вывода сделать не позволяет; ясно, что оружие Бампо — штучное, дорогое и точное, но в любом случае дульнозарядные ружья начала XVIII века сильно уступали современным.

О французах Бампо говорит с презрением («…французишки все вор на воре…») и считает, что их следовало бы «вышвырнуть из Канады». Чужие, будь то французы или минги, для него порочны по определению. Восхищаясь благородством делаваров, он заявляет (явно несправедливо): «Некоторые индейские племена, например минги, по самой природе своей испорчены и порочны». Однако и к последним он относится с сочувствием. И если убивает, то без радости. Герой «Прерии» Ишмаэл скажет старому Бампо: «По языку и по лицу ты белый, а между тем сердцем ты, похоже, с краснокожими». Сколько в нем за долгую жизнь прибавилось индейского и убавилось европейского — вопрос. Бампо не оправдывает зверств, которые творят по отношению к индейцам белые, включая его же соотечественников. И все-таки продолжает верно им служить; в этом — его драма.

Между сорока и семьюдесятью в жизни Бампо — пробел. Он по-прежнему служит английскому королю, воюет, рядом с ним — Чингачгук… Участвовал ли Бампо в «войне тринадцати колоний» 1775—1783 годов против Великобритании? Вероятно, да, причем на стороне колоний, принявших Декларацию независимости и вышедших из-под власти Лондона. По крайней мере, в «Прерии» Бампо говорит, что свой последний бой принял под началом Полоумного Энтони — генерала Энтони Уэйна, получившего свое прозвище за дерзкую штыковую атаку, в результате которой англичане потеряли укрепления при Стоуни-Пойнт (1779). Из патриота далекой Великобритании Бампо превратился в патриота родных Штатов.

В «Пионерах» Бампо, как уже сказано, — старик, осевший в поселке Темплтон на озере Отсего. С ним — благородный дикарь Чингачгук, он же Джон Могиканин (имя получил, когда его крестили «моравские братья» — чешские миссионеры). Оба одиноки: у Бампо семьи не было никогда, сын Чингачгука Ункас погиб еще в 1757 году. Теперь у друзей — только воспоминания. При всякой возможности Чингачгук прикладывается к бутылке, и Бампо остается только сетовать: «Вот так всегда с индейцами: дай им спиртного — и они обо всем на свете забывают».

Чингачгук — последний из могикан — в «Пионерах» умирает, причем, похоже, сам ищет смерти. Жить ему больше незачем; применительно к старому вождю поговорка «без роду и племени» звучит особенно печально. Он просит похоронить его по индейскому обычаю, уверенный в том, что уйдет к своим предкам, а Бампо попадет в «рай для белых». Христианин Кожаный Чулок (хотя многие сочли бы его еретиком — слишком многое он усвоил от язычников-индейцев) реагирует на это так: «…индейцы часто возвращаются к старым верованиям. Я так полагаю, что старику надо дать умереть спокойно».

Сам Бампо, который уже не в силах слышать стук топоров лесорубов (он напоминает ему удары молотка о крышку гроба), решает уйти в леса у Великих озер. Из «Прерии» мы узнаем, что и там Кожаному Чулку не нашлось места. Он оставил милые ему дебри и откочевал далеко на запад, в безлесые бесприютные прерии за Миссисипи, где доживают свой век изгнанные с родных мест индейские племена и куда еще не добралась так называемая цивилизация (вот так и русские староверы уходили от государевой власти все дальше на восток). Еще недавно первый охотник, он уже не может кормиться ружьем — не та рука, не тот глаз. Он становится траппером — добывает пушного зверя капканами. И все-таки по-прежнему способен помочь тем, кто попал в беду…

В итоге Бампо селится среди индейцев племени пауни, живших в самой сердцевине континента, на территории современных Небраски и Канзаса, и через год умирает — в почтенном возрасте 88 лет, где-то между 1808-м и 1813 годами. На смертном одре подчеркивает: «…я умираю, как жил, христианином!» Вождю племени пауни Твердое Сердце он говорит: «Ты веришь в блаженные прерии, я разделяю веру моих отцов. Если верно и то и другое, мы расстаемся навеки; но если окажется, что под разными словами скрыт один и тот же смысл, то мы еще будем стоять рядом, пауни, пред лицом вашего Ваконды, который будет не кем иным, как моим богом. Можно многое сказать в пользу обеих вер, потому что каждая, видно, хороша для своего народа…»

Бампо похоронили под сенью огромного дуба. Его младший товарищ капитан Миддлтон, словно предчувствуя, что скоро и сюда, в прерии, пока еще полные бизонов, нагрянут пришельцы, начертал на надгробии слова: «Да не дерзнет ничья рука своевольно потревожить его прах».

Бампо — бессребреник, аскет, кристально чистый, скромный человек. В молодости он отклонил любовь Джудит, потом добивался руки Мейбл, но отошел в сторону, узнав о ее любви к своему молодому другу Джасперу… Так и прожил всю жизнь таежным монахом.

Этого лесного американского самурая можно даже назвать праведником, пусть с оговорками. Да, он многих убил — но только на войне; и никогда — по-подлому (и уж конечно не снимал ничьих скальпов). Бампо совершил много добрых и благородных поступков. Почти во всех книгах этот странствующий рыцарь спасает людей, рискуя жизнью, а потом уходит, не ожидая благодарности. Еще в «Зверобое» один из персонажей заметил, что в душе Бампо «близок к моравским братьям». Из «Следопыта» мы узнаем, что он обладал даром проповедника: «Не раз бывало, что какой-нибудь гарнизонный буян возвращался из совместного похода со Следопытом другим человеком, — с душою, смягченной, облагороженной и преображенной его словами, чувствами и личным примером».

Натаниэль Бампо до конца остался верным себе, честным и свободным. Порой он кажется чудаковатым, как и, например, князь Мышкин, но сложности при создании идеального персонажа неизбежны — та самая «проблема положительного героя»^[6].

 

Джеймс Пионер Купер: экология как предчувствие и расовый вопрос

 

Купер — литературный пионер Штатов: он стал первым летописцем американской жизни, признанным по обе стороны Атлантики. Имя ему сделал роман «Шпион, или Повесть о нейтральной территории» (1821). После успеха книг о Кожаном Чулке критики прозвали Купера «американским Вальтером Скоттом».

Когда я читал эти романы в детстве, самым интересным казались погони и схватки, тогда как картины природы и размышления героев утомляли. Нравились те книги, где главный герой молод, — и потому «Пионеры» и «Прерия» не увлекли. Перечитав Купера много лет спустя, я открыл его с новой стороны. Да, читать эти книги тяжеловато: утомляющая словоохотливость идеализированных героев, не всегда убедительная сюжетная вязь^[7]… Но дело не в этом. Теперь главным в романах Купера представляются вовсе не сюжет, томагавки и перестрелки.

Через пятнадцать лет после смерти писателя, в 1866 году, немецкий биолог Эрнст Геккель ввел в оборот термин «экология». Экологическое движение, связанное с охраной природы от ее блудного сына — человека, развернулось еще позже, в ХХ веке. Тем не менее «Пионеров» можно назвать первым экологическим романом, а Кожаного Чулка — первым экологом Америки.

Центральный мотив книги: Кожаный Чулок, как и другие старожилы, — больше не хозяин здешних мест. Земли индейцев правдами и неправдами, порой — за несколько бутылок виски и одеял, купили белые новоселы. Леса, еще вчера полные зверья, безжалостно вырубаются…

Лидер общины судья Темпл (его прототипом считается отец писателя) не в восторге от истребления ценных лесов. Так, он возмущен, что на дрова пускают сахарный клен. Но на остальных поселенцев его речи не действуют. Родственник судьи шериф Ричард Джонс прямо говорит ему: «Все это чушь, братец Дьюк! Деревьев хватит на всех нас и еще немало про запас останется». Судья, однако, надеется, что вскоре недозволенные рубки будут считаться таким же преступлением, как и браконьерство.

И судья, и Бампо говорят о сохранении лесов, но при этом Кожаный Чулок ведет себя как анархист и не принимает новых правил. Он всегда жил в гармонии с природой и не брал у тайги лишнего. «Кто когда слышал о законе, запрещающем человеку стрелять оленей где ему заблагорассудится?» — вопрошает он. Или: «…каково это, если твое честное ремесло, без которого ты с голоду помрешь, вдруг запрещается законом?» Бампо выступает за разумное самоограничение — и сам показывает пример истинно экологического поведения. Он убежден: между охотником и браконьером — огромная разница.

Другое дело, что не каждый способен самоограничиваться. У новоселов, людей иного склада и опыта, экологических тормозов нет. В «Пионерах» описано варварское истребление стай диких голубей — в них стреляют из чего попало, даже из пушки. Бампо не может смотреть на это спокойно: «Если человеку потребно мясо голубя — ну что ж, голубь на то и создан… Но зачем же убивать двадцать, чтобы съесть только одного?» Столь же азартно темплтонцы вычерпывают рыбу из озера, чем возмущен даже судья. «…После твоих увлечений рыбным спортом на берегу оставалось гнить столько рыбы, что ею можно было бы накормить десяток голодных семей», — говорит он Джонсу.

У Бампо — своя правда, но прав и судья: коль скоро европейцы приступили к покорению Нового Света и сюда уже понаехала армия хищников — нужен закон, и построже. Без него леса быстро сведут под корень. Но пока закон бьет по самому Бампо, который добыл оленя, не дождавшись открытия сезона. Его судят как браконьера и в колодках сажают к позорному столбу…

В итоге старик, как уже сказано выше, оказывается в прериях, где нет лесов и потому не слышен ненавистный стук топоров. Он думает, что сюда цивилизация не дотянется. Наивный человек! Проживи он дольше — пришлось бы идти до самой Калифорнии. Пока и оттуда его не выгнали бы жертвы золотой лихорадки…

Экологическая линия присутствует во всех романах цикла. В «Зверобое» Бампо заявляет: «Будь я королем Англии, я издал бы указ, по которому всякий человек, срубивший хоть одно из этих деревьев, не нуждаясь по-настоящему в строевом лесе, должен быть изгнан в пустынные и бесплодные места» (девственные окрестности Отсего никто еще не тревожит, но Купер-то знает, что будет дальше, — «Пионеры» уже и прожиты, и написаны). В «Прерии» эта нота звучит яснее и тоскливее всего. Свой любимый лес Бампо уподобляет райскому саду, понимая, что потерял его навсегда.

Столь же важная тема романов о Кожаном Чулке — «индейский вопрос».

Он поднят уже в «Пионерах», и формулировки не оставляют сомнений в том, с кем сердце Купера: «До того как европейцы, именовавшие себя христианами, начали присваивать Американский континент, сгоняя его коренных жителей с их исконных земель, те области, где ныне расположены штаты Новой Англии… принадлежали двум великим индейским союзам» (ирокезам и делаварам). Белые присвоили земли и рассеяли индейцев, причем, как говорит старый Чингачгук, самым страшным их томагавком стал алкоголь: «Белые дали моим праотцам огненную воду; они стали пить ее… Тогда моим отцам пришлось расстаться со своей родиной… Так погиб и весь мой род».

В последнем по времени написания романе — «Зверобое» — Купер высказался по индейскому вопросу пространнее всего, словно решив на прощание все четко проговорить. Ключевой спор происходит между Бампо и охотником Гарри Марчем по прозвищу Непоседа. Последний смотрит на индейцев «как на существа, стоящие лишь одной ступенькой выше диких лесных зверей». Вот расовая иерархия от Непоседы: «Самый лучший цвет белый, и поэтому белый человек выше всех; затем идет черный цвет, и черному человеку можно позволить жить по соседству с белыми людьми (очевидно, лишь в статусе раба — В. А.)… Но красный цвет хуже всех, а это доказывает, что индеец — человек только наполовину». Зверобой, человек толерантный в самом хорошем смысле, заявляет, что бог создал всех одинаковыми: «Я считаю краснокожих такими же людьми, как мы с тобой… У них свои природные наклонности и своя религия, но… не в этом дело… каждого надо судить по его поступкам, а не по цвету его кожи». Непоседа называет эти слова «миссионерской чепухой» и добавляет: «Ты можешь считать себя братом краснокожих, но я считаю их просто животными, в которых нет ничего человеческого, кроме хитрости».

Марч — не какой-то выродок, а человек типичных для европейца того времени взглядов^[8]. Эта расчеловечивающая философия оправдывала любые преступления в отношении индейцев. «Оскальпировать дикаря или даже содрать с него всю кожу — для меня то же самое, что отрезать уши у волка, чтобы получить премию… — говорит Непоседа. — В Колонии начальство выдает награду за эту работу. Там платят одинаково и за волчьи уши, и за кожу с человечьими волосами». Когда он отправляется в индейское стойбище за скальпами вместе с бывшим пиратом Хаттером, последний говорит: «Если там есть женщины и дети, то, значит, можно раздобыть всякие скальпы: и большие и маленькие. Колония платит за все одинаково». Сила, к сожалению, была на стороне непосед, а не зверобоев. Пришельцы-пионеры, если говорить по большому счету, не видели в индейцах людей — по крайней мере, таких людей, с мнениями и правами которых следует считаться.

Это ощущается уже на терминологическом уровне. Открыв Америку, Колумб решил, что приплыл в Индию, из-за чего коренных американцев стали звать индийцами^[9] (в русском языке для недопущения путаницы прижился вариант «индейцы»). Никто за целые столетия не дал себе труда вникнуть в генетические, культурные, языковые отличия между народами, населявшими целый континент, — «индейцы», да и все, как назовем — так и будет^[10]. А ведь они-то и есть настоящие американцы; если вспомнить известное выражение про легкие курильщика, индейцы — это американцы здорового человека. Но политкорректный термин Native Americans вошел в обиход гораздо позже…

От слова — к делу. Отсчет «американского холокоста» ведется с вторжения испанских конкистадоров в 1540 году. Истребление индейцев принимало самые разные формы — от прямого насилия и раздачи зараженных оспой одеял до дискриминационных законов и принудительных выселений.

У язычников снятый с поверженного врага скальп был символом воинской доблести, чем-то вроде звездочки на фюзеляже самолета. Просвещенные европейцы, считавшие индейские обычаи варварскими, уже в XVII веке начали выплачивать за скальпы — то есть за убийство индейцев — солидные суммы…

В 1825 году власти США сформулировали Доктрину открытия, согласно которой земля принадлежит не коренным жителям, а тем, кто ее «открыл». В этой оптике индейцы представлялись недолюдьми («унтерменшами», по позднейшей терминологии гитлеровцев). В 1830 году вышел закон о переселении индейцев, по которому депортации в Оклахому подверглись даже «пять цивилизованных племен», которые многое переняли у белых, владели домами и фермами, а индейцы-чероки даже приняли свою конституцию.

Вот контекст написания куперовских романов. Он писал вроде бы о прошлом — но и о настоящем тоже. А чтобы читатель не заскучал — упаковал проповедь в защиту природы и коренных народов в приключенческую оболочку. Устами Бампо, нетипичного белого, Купер заявлял: индеец — тоже человек.  У него есть культура, этика, благородство, он ценит храбрость и верность слову… В те времена подобные суждения были вызовом общественному мнению, так что и в этом смысле Купер был пионером, первопроходцем^[11]. Его серьезные и печальные романы были не только развлекательным чтением, но и смелым публицистическим высказыванием. Это потом они, подчиняясь какому-то неписаному закону, перекочевали в резервацию приключенческого чтения для подростков…

Самый настоящий геноцид индейцев велся и до Купера, и в его время, и после его смерти, когда генерал Филип Шеридан ввел в оборот знаменитую поговорку: «Хороший индеец — мертвый индеец». Вопросы экологии и судьба коренных американцев оказались тесно связаны не только в романах Купера.  В середине XIX века бледнолицые пришельцы взялись за истребление бизонов — основы питания индейских племен. Тот же Шеридан предлагал учредить медаль с мертвым бизоном на одной стороне и мертвым индейцем на другой… В 1863 году был принят «Акт о переселении индейцев в резервации». Не прекращались кровавые столкновения: резня на реке Бэр (1863), бойня у Сэнд-Крик (1864), война в Колорадо (1865 — 1866), война за Черные Холмы (1876 — 1877) и так далее. Порой индейцы одерживали громкие победы — в бою у Паудер-Ривер (1865), в войне Красного Облака (1866 — 1868), в битве при Литл-Бигхорне под предводительством Сидящего Быка (1876), но все равно были обречены. Одна из последних страниц Индейских войн — бойня на ручье Вундед-Ни в 1890 году, когда отряд полковника Форсайта разгромил лагерь индейцев лакота, убив свыше полутора сотен человек, включая женщин и детей. Лишь в 1924 году выйдет закон, провозгласивший индейцев гражданами США…

О чем еще Купер? О безысходности. Кожаный Чулок и Чингачгук — герои трагические. В романах о молодости Бампо еще есть надежда, чем и объясняется их бо́льшая популярность у читателей и кинематографистов; но и в них слышна та щемящая нота, которая прозвучала уже в «Пионерах».

Наиболее трагичны — именно «Пионеры», несмотря на обилие юмора, и «Прерия». Это реквием, плач по уходящей натуре — дикой и свободной Америке. Униженные и оскорбленные Чингачгук и Бампо проигрывают — весь ход истории против них. Старый мир гибнет (если бы не Купер, кто бы о нем помнил?), у героев — ни потомков, ни надежд… В «Прерии» обречены все — и свирепый вождь индейцев сиу Матори, взявший в плен траппера Бампо и его друзей, и противостоящий ему пауни Твердое Сердце. Вот пафос книг Купера: прогресс неотвратим, цивилизация победит — и вместе с бесспорными благами принесет огромные беды, уничтожив целый мир с его вековым укладом. Здесь с романами Купера перекликается «Прощание с Матерой» Валентина Распутина. Литературоведы пишут о «распутинских старухах»; в «Пионерах» и «Прерии», в чем-то предвосхитивших нашу так называемую деревенскую прозу, их роль играют куперовские старики.

Бампо, критик цивилизации, возглашает в «Следопыте»: «…то, что у нас теперь зовется прогрессом, улучшением и новшествами, только уродует и корежит землю…» В «Прерии» продолжает: «К чему идет Америка? …Как обезображена за две короткие жизни красота пустынного этого края! …Весь край давно захватили города и деревни, фермы и проселки, церкви и школы — словом, все измышления, вся дьявольщина, придуманная человеком!» (Заметим, что здесь христианин Бампо даже церкви причисляет к «дьявольщине».) И приходит к выводу: «…разве не ясно отсюда, что цивилизация, которой кичится мир, есть пустая ложь?»

Трагизм фигуры Бампо — в том, что он, верой и правдой служа своим соотечественникам (сначала — британцам, потом — Штатам), сам приближает гибель старой Америки, помогая бледнолицым захватывать земли индейцев и невольно способствуя разорению тайги. Он прокладывает тропы, по которым завтра пройдут отряды с ружьями и топорами, видящие в лесах и даже скальпах лишь источник дохода.

В «Пионерах», ставших камертоном для всей пенталогии, Кожаный Чулок и Чингачгук — одинокие старики. Поэтому даже на юном Бампо из «Зверобоя» лежит тень печальной неизбежности. И все-таки не случайно Купер решил проститься со своим героем, когда тот полон сил и надежд, а до Мерцающего Зеркала еще не добрались ни лесорубы, ни браконьеры, ни юристы.

 

Красная армия против бледнолицых: за кадром вестерна

 

Порой Купера называют родоначальником жанра «вестерн».

Начала литературного вестерна действительно можно отыскать у истоков куперовской Саскуиханны — Майн Рид, Гюстав Эмар, Луис Ламур и другие придут позже.

Однако вестерны, как следует уже из самого названия, связаны с Диким Западом, тогда как события четырех из пяти романов о Кожаном Чулке происходят на востоке Америки.

Кроме того, своего апогея вестерн достиг не в литературе, а в кинематографе. Генеалогию киновестерна можно возвести к «Шоу Дикого Запада» Уильяма Фредерика Коди — охотника, военного, коммерсанта и шоумена по прозвищу «Буффало Билл». На его счету — истребление тысяч бизонов; известно, что он скальпировал убитого индейца по прозвищу Желтые Волосы. С конца XIX века Буффало Билл колесил по Америке и Европе с театральными постановками о стычках доблестных ковбоев с коварными индейцами. Вскоре к сотворению мифа о фронтире и Диком Западе подключился великий и могучий Голливуд. Классикой киновестерна считаются голливудские фильмы середины ХХ века; лучшие примеры жанра, начиная с «Дилижанса» Джона Форда 1939 года, — признанные шедевры, серьезные художественные высказывания. Как правило, хронотоп вестернов — центральные и западные Штаты второй половины XIX века. Их герои — люди фронтира, показанные хотя и романтизированно, но вполне откровенно. Зачастую это грубые, «отмороженные» парни, видящие доблесть в том, чтобы отстреливать бизонов и даже скальпировать индейцев, как это делает герой «короля вестернов» Джона Уэйна в «Искателях» того же Джона Форда (1956). Ковбои и шерифы беспрестанно дерутся и без промаха стреляют — от бедра из револьвера, с руки из винчестера. Правовую ситуацию этой кинореальности хорошо передает советская лагерная поговорка «закон — тайга, прокурор — медведь». В классических вестернах индейцы, как правило, — негодяи, воры и головорезы, их отряды именуются не иначе как бандами^[12]. Кино не только работало с национальной историей — оно преодолевало травмы этой самой истории, замешенной на истреблении коренного населения Америки и массовом завозе рабов из Африки. С этическим посылом романов Купера здесь, как видим, — ничего общего.

Со временем вестерн преодолел как океаны (в Европе и Азии появились «спагетти-» и даже «кимчи-вестерны»), так и изначальные жанровые рамки: появились вестерны комедийные, постапокалиптические, космические и так далее. Картины ГДР-овской студии DEFA с сербом Гойко Митичем, всю жизнь игравшим индейских вождей (Чингачгук, Зоркий Сокол, Черный Барс, Оцеола, Текумсе и так далее), называли «красными вестернами» или «истернами»^[13]. Индейцы в них изображались благородными борцами против белых пришельцев-колонизаторов за свои земли и права. Их сопротивление воспринималось советским зрителем как часть глобальной борьбы угнетенных классов против капиталистов-империалистов. Завоевателями очень кстати оказывались англосаксы — главные геополитические противники Советского Союза, из-за чего индейцы по определению считались «своими». Краснокожие рифмовались с красными, бледнолицые — с белыми, разыгрывая в декорациях американских прерий свою версию нашей Гражданской войны.

Прото- или эковестерны Купера созвучны и фильмам студии DEFA, и так называемому ревизионистскому вестерну, или анти-вестерну. Он появился в 1960-х и вывернул наизнанку традиции старого недоброго вестерна. Начиная с этого времени индейцев все чаще показывали, что называется, по-человечески, видя в них если не однозначно положительных, то по крайней мере сложных героев, достойных сочувствия^[14]. Одну из первых таких картин — «Осень шайеннов» (1964) — снял, как ни странно, тот же самый Форд. В столь выдающихся (анти)вестернах, как «Маленький большой человек» Артура Пенна с Дастином Хоффманом (1970) или «Танцующий с волками» Кевина Костнера (1990), эхо Купера — еще громче^[15]. Белый человек живет среди индейцев и обретает гармонию. Понимает: все, что он слышал об индейцах раньше, — ложь. Но индейцам уже некуда деться — их вотчину и вольницу неотвратимо поглощают Штаты…

Если продолжить разговор о внутренних связях Купера с Голливудом, то можно назвать потомком Чингачгука индейца Бромдена по прозвищу Вождь — героя «Полета над гнездом кукушки» Милоша Формана (1975), убегающего из психиатрической клиники в родные просторы. Исполнитель этой роли Уилл Сэмпсон — индеец-маскоги, художник, идеолог «индейского возрождения». Рожденный в семье индейцев-баптистов, он отказался от крещения, предпочтя старую веру предков.

Далекие отголоски печалей Купера можно расслышать в «Дороге на пау-вау» («Шоссе встреч») Джонатана Уэкса о жизни современных индейцев (1989), «Женщине племени лакота» Фрэнка Пирсона о борьбе коренных американцев за свои права (1994), «Мертвеце» Джима Джармуша (1995), драме «Схороните мое сердце у Вундед-Ни» Ива Симоно (2007)… В 1998 году вышли «Дымовые сигналы» Криса Эйра — первое кино, снятое индейцем об индейцах. В 2002-м он же выпустил фильм Skins (в русском переводе — «Краснокожие» или «Резервация»). Об индейцах наконец-то заговорили они сами, а не только бледнолицые…

Очевидно, что между Фенимором Купером и звездой голливудских вестернов Гэри Купером — огромная дистанция. Если автор «Последнего из могикан» и заложил традицию, то вовсе не вестерна в его классическом изводе, а эколого-этнографического романа, изображающего индейцев с уважением к их традициям и внутреннему миру. В американской литературе эту линию продолжил Генри Уодсворт Лонгфелло с «Песнью о Гайавате» (1855). Еще через полвека Джек Лондон уважительно опишет в своих рассказах мудрого индейца Ситку Чарли, вождя Нааса и старика Имбера (последний вместе с другими старыми индейцами открыл охоту на белых, споивших и развративших индейскую молодежь^[16]). Позже в защиту коренных жителей Северной Америки выступят канадец Фарли Моуэт в «Людях оленьего края» (1952) и «Отчаявшемся народе» (1959) и поляк, уроженец Иркутской области Станислав Суплатович, выдававший себя за индейца и выпустивший под псевдонимом «Сат-Ок» повести «Земля Соленых Скал» (1958) и «Таинственные следы» (1972).

В русской литературе продолжателями традиций Купера можно назвать Владимира Тан-Богораза и Тихона Семушкина, открывших чукотскую тему, Александра Фадеева, главный, но так и не завершенный роман которого назывался «Последний из удэге», Чингиза Айтматова, написавшего повесть о нивхах «Пегий пес, бегущий краем моря»… В этом списке, который можно продолжать, особое место занимает исследователь Дальнего Востока, ученый, писатель Владимир Арсеньев.

 

 

Арсеньев и Дерсу: уссурийская родня Бампо и Чингачгука

 

Главные герои книг Арсеньева «По Уссурийскому краю» (1921) и «Дерсу Узала» (1923) о походах по Приморью в начале ХХ века — сам Арсеньев и его проводник, гольд (то есть нанаец) по имени Дерсу Узала.

Уже при описании первой встречи с ним Арсеньев говорит: «Передо мной был следопыт, и невольно мне вспомнились герои Купера и Майн Рида». Зоркий Горький позже скажет, что Арсеньев объединил в себе Брема и Купера.

В отличие от Купера, Арсеньеву почти не пришлось фантазировать: его Дерсу — реальная фигура, сохранились даже фотографии. Вместе с тем литературный Дерсу — образ собирательный и в некоторой степени дорисованный.

Если в Арсеньеве слились Купер и Бампо, автор и герой, то в образе Дерсу можно найти черты как Бампо, так и Чингачгука. Дерсу — не только литературный потомок Великого Змея, но и его дальний родственник, если справедлива гипотеза о том, что предки индейцев пришли в Америку из Азии по перешейку, некогда связывавшему Чукотку и Аляску.

Как и Бампо с Чингачгуком, Дерсу одинок — ни дома, ни потомков. Его родные умерли от оспы, сам он по какой-то причине не осел ни в одном из нанайских стойбищ: «Моя дома нету. Моя постоянно сопка живи».

В следопытских талантах Дерсу мог бы посостязаться и с Чингачгуком, и с Бампо^[17]. Дерсу вполне подошли бы прозвища Зверобой, Соколиный Глаз, Следопыт и даже Длинный Карабин, ибо он носит берданку образца 1870 года в пехотном варианте (длина без штыка — 1346 мм).

С возрастом Дерсу, как и Бампо, ослаб глазами и уже не мог добывать пропитание винтовкой, но прежде стрелял отлично, легко обставляя арсеньевских солдат. Купер явно преувеличил меткость Бампо; не знаю, занимался ли тем же Арсеньев, но в фильме «Дерсу Узала», снятом по его произведениям Акирой Куросавой в 1975 году, снайперские таланты гольда подверглись явной мифологизации. Киношный Дерсу перебивает пулей веревку, на которой на приличном расстоянии от стрелка раскачивается пустая бутылка; стоит ли говорить, что у Арсеньева ничего подобного не описано? Возможно, эффектный эпизод придумал сценарист — Юрий Нагибин.

Как мы помним, Бампо старался не стрелять в живое понапрасну. Дерсу соблюдает неписаный кодекс охотника еще более строго. Когда у моря казак Мурзин начинает целиться в сивуча, Дерсу останавливает его: «Напрасно стреляй — худо, грех!» Стрелок Фокин хочет «ссадить» с дерева ворону — и снова Дерсу протестует: «Не надо стрелять… Его мешай нету». Так же ведет себя и сам Арсеньев. Вот его отряд спугнул пару изюбрей. «Один из солдатиков хотел было стрелять, но я остановил его — мне жаль было убивать этих прекрасных животных», — пишет он, поясняя, что провианта и так было достаточно.

Попав в Хабаровск, в гости к Арсеньеву, Дерсу возмущался тем, что воду здесь приходится покупать. Бампо в «Прерии» говорит о торговце, который, «чтоб насытить свою жадность, жалкими крохами отпускает в городах плоды господни». Арсеньев называл Дерсу «первобытным коммунистом»; это определение подошло бы и Кожаному Чулку.

Своя тропа войны выпала и Арсеньеву, и Дерсу. Первый еще в 1900 году, по пути к новому месту службы на Дальний Восток, принял участие в подавлении ихэтуаньского («боксерского») восстания в Китае. Второму не раз приходилось вступать в перестрелки с хунхузами (китайскими бандитами) и «промышленниками» — таежными беспредельщиками, не брезговавшими никаким заработком. Уже после гибели Дерсу от руки неизвестного грабителя Арсеньев провел ряд спецопераций по борьбе с браконьерами и хунхузами.

Арсеньева и Купера волновало одно и то же: судьба коренных малочисленных народов и природа, которой угрожают жадность и безответственность человека.

Если к «манзам» — китайцам, жившим в Приморье, — Арсеньев в основном относился негативно, то его отношение к «инородцам» (нанайцам, удэгейцам, орочам) было глубоко сочувственным. Он переживал по поводу разрушения их традиционного образа жизни, к чему приложили руку и китайцы, и русские: «Они принесли болезни, спирт и деньги, погубившие впоследствии так много людей». Вспоминая колонизацию Америки и уничтожение «наиболее свободолюбивых, жизнеспособных и гордых» индейцев, которое «навсегда останется на совести европейцев», Арсеньев заявлял: в России подобное не должно повториться. Вместе с тем современный ему опыт работы американского государства с индейцами Владимир Клавдиевич приветствовал: «Ныне среди американских индейцев есть лица, кончившие университеты. Нигде в настоящее время инородческий вопрос не стоит так благоприятно, как у американцев! Нам остается только его скопировать».

Как и Бампо, Арсеньев сравнивал лес с храмом: «В тайге грубеешь, но та же тайга облагораживает душу. В такие минуты одиночества чувствуешь себя счастливым… Вот покаяние, вот исповедь». Под его словами — «Я… понимал, что счастье заключается не в накоплении богатств, а в здоровье, свободе и в тесном общении с природой» — подписался бы и Кожаный Чулок.

Подобно Бампо, уважавшему верования индейцев, христианин Арсеньев порой выступал в защиту шаманизма: «Шаман камланил и преподавал советы… Нет сомнения, что некоторые нервные болезни излечивались гипнозом… Вера в шаманство если и не излечивала больных, то в значительной степени облегчала их страдания… Как только от инородцев стали отнимать шаманство, они… почувствовали пустоту, и в душе их произошел раскол».

Если Кожаный Чулок — первый эколог Америки, то Арсеньев — один из пионеров природоохранного движения в России. Уже в «Отчете о деятельности Владивостокского общества любителей охоты» (1906), задолго до всех экологических бумов, он ставил вопрос о хищническом отношении к природе и необходимости «охотничьего закона». В предисловии к книге «По Уссурийскому краю» с горечью (едва ли не словами старого Бампо!) писал о том, как изменился ландшафт за какие-то пятнадцать лет: «Первобытные девственные леса… выгорели… Там, где раньше ревел тигр, — ныне свистит паровоз… Инородцы отошли на север, и количество зверя в тайге сильно уменьшилось».

Драма Арсеньева созвучна драме Бампо. Способствуя колонизации Уссурийского края, он помимо своей воли приложил руку к разорению тайги, хотя делал для ее спасения все, что мог.

Бампо — нетипичный белый, скорее уже полуиндеец. Образ жизни и этика индейцев ему ближе, нежели образ жизни и этика белых покорителей Америки, которые, даром что тоже называют себя христианами, ведут себя зачастую совсем не по-христиански, — бесчестно и подло.

Вот и Арсеньев мало-помалу воспринимает философию Дерсу, начиная смотреть на мир не только своими, но и его глазами. Другие персонажи книг Арсеньева считают «инородцев» дикарями. «Нет у него души — один лишь пар», — говорит старовер о Дерсу. Точно так же смотрят на индейцев белые из романов Купера — за исключением Бампо, говорящего о Чингачгуке: «Несмотря на красную кожу, у него есть душа…»

Как и Бампо, Арсеньев — критик города, прогресса и цивилизации. Стоя у могилы Дерсу, он выносит приговор: «Цивилизация родит преступников… Созидай свое благополучие за счет другого — вот лозунг двадцатого века. Обман начинается с торговли, потом… идут ростовщичество, рабство, кражи, грабежи, убийства и, наконец, война и революция со всеми их ужасами. Разве это цивилизация?!»

Подобно тому как Купер открывал Америку для Европы, Арсеньев открывал для России и мира Уссурийский край. Но арсеньевых нам, к сожалению, всегда недоставало. Восточному фронтиру России выпало меньше внимания, чем фронтирам западным и южным — балтийским, черноморским, кавказским. Мы не сделали из нашего Дикого Востока того, что американцы сделали из своего Дикого Запада, хотя и у нас были свои индейцы, свои пионеры, свои Кожаные Чулки. Грандиозная история освоения русского Зауралья в XVI — XX веках могла бы породить миф о русском фронтире и жанр «сибириады», которые бы прозвучали наравне с вестерном, если не громче, но… Романы остались ненаписанными, фильмы — неснятыми. Сегодня можно говорить не столько о сложившейся традиции, сколько об отдельных произведениях и именах, редких, как краснокнижные звери. Дмитрий Мамин-Сибиряк и Вячеслав Шишков, Владимир Арсеньев и Григорий Федосеев, Иван Басаргин и Николай Задорнов, Олег Куваев и Анатолий Буйлов, из наших современников — Алексей Иванов, Виктор Ремизов, Андрей Геласимов… Что ж — алмазы ценны не только красотой и твердостью, но и (может быть, даже в первую очередь) редкостью.

ПУБЛИКАЦ