Десять стихотворений

*  *  *

 

«До свиданья» — счастливое слово

По сравненью со словом «Прощай».

До свиданья — увидимся снова,

То есть помни и не забывай.

 

А прощай — всё прости: все обиды,

Всё, что было, забудь навсегда,

Пусть и радости будут забыты,

То есть твёрдое «нет», а не «да». 

 

До свиданья — как это чудесно!

А прощай — ничего нет грустней.

Для свиданья мы выберем место,

А прощанье до царства теней.

 

*  *  *

 

Слово «царский» было под запретом,

И назвали Царское Село

Именем великого поэта,

Разуму и совести назло.

 

Лишь представь, как Пушкин был бы этим

Глубоко подавлен и смущён;

Что царю сказал бы на том свете,

Дельвигу или Данзасу он?

 

— Вы куда? — Мы в Пушкин. — Вы откуда? —

— Едем мы из Пушкина домой.

Жизнь и впрямь фантастика и чудо,

И она ж абсурд, ещё какой!

 

И царю Петру чуть-чуть обидно,

Впрочем, он по крайней мере рад,

Что в конце концов нам стало стыдно:

Петербург не то, что Ленинград.

 

*  *  *

 

Счастье на свете, наверное, есть,

Только даётся не всем и не поровну,

Кто-то задарен им: счастья не счесть,

Кто-то как будто глядит не в ту сторону.

 

Этому хватит для счастья реки

Или жасмина цветущего, дачного,

Чтобы взглянуть и замедлить шаги,

Даже дымка голубого, табачного.

 

Тот недоволен собой и женой,

А заодно и делами насущными,

Временем, веком, людьми и страной,

Не соблазнится и дачными кущами.

 

Лишь загорелся, как тут же погас,

Мир ему скучен в своей необычности.

Счастье как будто заложено в нас

Вместе с врождёнными свойствами личности.

                    

*  *  *

 

Когда ты с книгою сидишь,

Мне интересно знать, с какою?

И что там, Лондон ли, Париж

Или Москва с Москвой-рекою?

 

И чем ты так увлечена,

Что обо мне совсем забыла?

А героиня влюблена

В кого? Когда всё это было?

 

Опомнись, в нынешний вернись

День, он печален, но прекрасен.

Важней сегодняшняя мысль,

А давний вымысел опасен.

 

Он увлечёт чужой судьбой

И, обольстив, легко обманет.

А мы скромны, и век другой,

Никто читать о нас не станет.

 

*  *  *

 

Пусть рядом со мной на столе полежит

Стихов его чудная книга.

Сам вид её вдруг и меня вдохновит,

Как это ни странно, ни дико!

 

Не дико, не странно — я школьником был,

Читал и, не всё понимая,

Безумно и пылко её полюбил, —

Счастливая книга такая.

 

«Сестра моя — жизнь», почему не жена?

Но жизнь, может быть, не хотела

Сказать ему, что и она влюблена

В стихи его, душу и тело.

 

Чего только не было! Помнит душа

Гонения, войны, обиды…

А жизнь и сегодня — светла и свежа,

И травы росою умыты.

 

 

Цветы

 

Чего одни названья стоят:

Фиалка, ландыш, горицвет!

Какое чудо непростое,

Какой загадочный сюжет!

 

Чьему желанью и капризу

Они понадобились? Где

Художник тот, сродни Матиссу,

Природу сдвинувший к мечте?

 

Не обошлось тут без задачи,

Поставленной перед собой:

Мог только мыслящий и зрячий

Вообразить узор такой.

 

Узор и цвет! Лиловый, красный,

Зелёный, белый — никаких

Скорбей и горестей напрасных,

Узлов мучительно-тугих.

 

А цепких ос и пчёл круженье

Его лишь злило каждый раз.

Произвести он впечатленье

Хотел, в виду имея нас.

 

 

*  *  *

 

Представляешь, есть Жёлтое море,

А не синее, рядом Шанхай,

Словно кто-то поёт в общем хоре

И фальшивит, — другим не мешай!

 

Почему оно Жёлтое? То ли

Потому, что в нём ил и песок,

Или это китайский дальтоник

Так назвать его некогда мог?

 

Впрочем, есть ведь и Красное море!

Я в Египте, в Израиле был:

Пальмы, рифы, цветы, санаторий,

Синий цвет, я его не забыл.

 

А без Чёрного моря и вовсе

Обойтись невозможно, и Крым

Всех прекрасней, он, как на подносе,

Синеву мне дарил — и любим.

 

Забывая о будничном вздоре,

Шёл навстречу я синей мечте.

А названия Синее море

Почему-то не видел нигде.

 

*  *  *

 

Фонтан на дерево похож:

Придёт июнь — его включат,

И он, водой заросший сплошь,

Как дуб и клён, украсит сад.

 

Зачем поэзия нужна?

Затем, чтоб вдруг увидел ты,

Как сходством жизнь увлечена

Хотя бы клёна и воды.

 

Какую выберем скамью:

В тени под клёном или ту,

Где, прислонив к струе струю,

Фонтан стремится в высоту?

 

На том и кончить бы, но жаль,

С чем, например, скамью сравнить?

Четырёхногая печаль,

Она б хотела походить.

 

*  *  *

 

Интересно, как бы Рафаэль

Или Рембрандт к фотоаппарату

Отнеслись? Какая канитель —

Живопись, дарящая отраду.

 

Представляю изумленье их

И тоску, как туча без просвета:

Папы Льва не надо, никаких

Кардиналов и автопортрета.

 

Надо, надо! Ещё как! Без вас

Мы и жизнь свою не представляем.

Но и в прошлом веке, и сейчас

Живописцев новых плохо знаем.

 

Был Шагал, конечно, и Серов,

Но сегодня, стоя с нами рядом,

Заслонить художника готов

Даже школьник с фотоаппаратом.

 

*  *  *

 

Уже Баратынский боялся забот

Промышленных, лиру теснящих,

Считал, что заглохнет она, отомрёт

Под натиском дел предстоящих.

 

Боялся науки, и певческий дар

Казался ему обречённым

На гибель, стихи — это вымысел, пар,

Не нужный дельцам и учёным.

 

Не то же ли самое чувствуем мы,

Спустя двести лет, возражая

Ему, что нас греют в объятьях зимы

И «Сети», и «Белая стая».

 

Что жизни представить и нынче нельзя

Без Блока или Пастернака.

Но гибель стихов, нам всё так же грозя,

Чернее декабрьского мрака.