Мемори

 

*  *  *

 

Денег хватило ровно

На короб квартиры

И на один табурет посредине

На котором она сидит

Даже мобильная связь иссякла

И от него нет вестей который уж месяц

И друзья где-то за городскою чертой горизонта

Можно ее обвести тушью, фиолетовой тушью

В каждом глазу по солнцу

Чтобы взглянуть на мир

С ослепительной ясностью. 

 

 

Вид Толедо от Academia de Infanteria

 

Солнечная зимняя холодная Испания

Виды свои у меня на нее

Отсюда из высшей точки над градом Толедо

В утренний день отсюда от врат от ворот пехоты

Замкнутое наверное учреждение

Где растят по-видимому инфантов терриблей

Нам ли о том говорить

Мы слышим свой внутренний глас не понаслышке

Ниже немного местная психо-больница

Где наверное какой-никакой выпускник-инфант

Пережидает повестку

Сложно художник пережидает века

Чтобы картина его сохранилась и сохранила

При молнии-вспышке то утро Толедо. 

 

 

мемори

 

вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима

О.М.

с глубиной колодезной венки

О.М.

 

Опречь, опричь

Я видел стену, там не кирпичи и люди

Но книги, а в них

 да, люди и кирпичи

Малый каретный    ряд

 майское число потом припомнится

 вина твоя велика

 без венца вина

Храни но не меня? меня

 мемориальная, но льная

 льная, льная глубина

 ты оттуда достал не своим-своим взглядом

 мили ряд мириад  милли ярд

 майкроскоп в глубину

 на раскопки воды

 хватило бы

 нет не силы твоей, но ее, но ее, но ее

                                                и ли всех

 чтоб слились, чтоб лились из глуби - ны    

 нас   нас   нас

 силы  и  лы     хватило    милли    лили

 из глу   би      перехватило бы  звенья

 звенящие водные звенья наверх

 и еще все    наверх  хватило бы  всех наверх  

 

 

*  *  *

 

Пройдите, — мне сказали, — в партер

Хоть у меня билет был на галерку

Указав на пустующее место в первом ряду

Единственное в своем роде в огромном зале

Зритель этот не появился

Словно так и не выросший зуб мудрости

Я робко приблизился к бархатному креслу

Заняв его, словно временное гнездо, в ожидании музыки

Я думал и почувствовал всем существом

Границы теплые тени человека

Где-то обитающего, контуры его причины, заставившие погодить

Не выходить из дома в поздний час, в ненастный день

Остаться может быть лишь наедине с собой

Предаться, например, воспоминаниям, что сладостно беднягу обессилили

Была ли это женщина или мужчина, неважно

Я слышал тонкий запах канифоли

С которой приготавливают скрипичный смычок

Чтоб мысленною музыкой

Перенестись сюда ко мне — по-сути, за тридевять земель

Стать мною на мгновенье

Открыть меня простым, но музыкальным ключом

Чтобы я слышал зрение родное, текущее по темной улице Герцена родной. 

 

*  *  *

 

На мотороллере втроем в Сайгоне-Хошиминске

В немыслимо густой

Толпе таких же полумаскированных

Да что я говорю

Что может увидеть

Из-за занавеса прозрачного машины

Единственной в текущей

Стремнине движущихся средств

Средь вьетнамистиков

Осколков недоступных позиции эвро-рацио

Неразличимых лиц вечерних

Из памяти кресалом или кремнем

Долгое пламя этих лиц извлечь

И малая река ночная

Впадающая видимо в памяти

                                   Москва-реку

Где видно лишь заостренье тех же

                                     глаз и лиц

И сокровенные конверты опечатаны

Но вскрыты ночью памятной навзрыд

 

*  *  *

 

Свои ли волосы ты тронул гребнем

За неимением иного

Зубною щеткой причесал усы

И стал таким, как некоторые в это утро

 

*  *  *

 

Священник, лекарь и юрист

           в одном лице

   ты часто думал об одном и том же

   хоть понимал — кощунственно:

   «Может ли быть часть души?»

Ты с прихожанами делился словом

          шедшим из самой глубины

Но душа ведь не может ни возрасти,

                                   ни разделиться

Ведь это и есть нерушимая цельность

                       и в мире все на ней основано

Трактаты древних, которые ты смутно, но

                        несомненно в памяти прозревал

                                    тебя не убеждали

И новейшие теории, которые, казалось, опережают

                                                           время

            рассыпáлись от прикосновения руки

            лишь только ты, закрыв глаза, касался их —

                                               фронтир, фронтьер…

   Так угасали партии — по убеждению единственно

                                                          возможные

Но партия в политике и есть лишь только часть

Твои дипломы на стене — ты видел —

            пока висели нерушимо, хотя зачем

             и почему ты их не снял, страшась чего-то,

                                               ты сам не знал.

            Обои под ними бледнели,

        Но те бумаги в первозданной глянцевости

                                         были так же тверды

         Как врач ты трогал части человека

                        его телесный список ты знал наперечет

И юридические документы ты от субъекта

                             права по закону отнимал

Видя, как человек меняется в лице

                        буквально уменьшаясь на глазах

И в людях для тебя

            и для тебя в себе самом

                        как будто не осталось тайн

И в этом именно теперь ты видел тайну

 Где душа ушедшего, усопшего,

                но для тебя — в твоей душе

                очнувшегося бодрствующего

                                               близкого

                                               твоего друга?

Ты зрил ее везде

            она как-будто заняла свободно

                                     пространство вокруг

  И в некоторых предметах —

пустая фарфоровая чашка на столе —

                                    там часть его была

Вот ты и разделил то — что ты думал — неделимо

            ты попытался диалог вести с самим

                                                            собой

А надо лишь воспарить

            минуя все оболочки

                        и число как слово молчаливое

                                               минуя

                      к слову единому устремиться

  слово, слово, слово, слово, ово, ово, ово, ово, о

 

 

*  *  *

 

В ресторане Le Champ de Mars

Мы вином омывали венчание

Иногда начинался ливень сплошной

Иногда, как сказал о Париже Джойс:

«Crude sunlight on her lemon streets»

Перед нами расцветали лица друзей:

Михаил, Марианна, Джованни

За рекой стояли неувиденные монументы:

Комитас, Лафайет и российский солдат

                                    иностранного легиона

Жизнь счастливой наполовину была

И по Марсову полю катилась ребром

Под Эйфéлевой железной жирафою — по

                                                            Кокто

И не зная какой стороною упасть

                то ли решкой, то ли орлом

И решеткой легко невесомо орла придавила к земле

Хоть вскормлён был он вольною волей

 

 

Симфонизм

 

Музыка эта

Обнажила нас от одежды

И все татуировки даже стертые временем

Нам говорили все своей небесной голубизной

 

 

Памяти Татьяны Горичевой

 

Письмо к тебе от Хайдеггера не встретит адресата

Его читать наверно будут звери по складам

И пропуская “nein” «нет» лишь будут слышать “sein” «да»