В залог непалимой любви

 

*  *  *

 

Кассандре никто ни разу не верил, а ведь она говорила,

потому что если верить Кассандре, то лучше улечься в могилу

и укрыться белой простынкой, как в анекдоте из тех временных пластов,

когда пионер, как пельмень в пельменной, был всегда к чему-то готов.

Но когда пришло неслыханно новое, о котором мечтал картавый,

даже Кассандра не больно готова взглянуть налево-направо.

 

— Ну, скажи нам, что будет с нами, а мы поверим тебе.

Хоть цунами, хоть тысячу оригами, хоть кто-то уже трубу подносит к губе.

Скажи, обречённая говорить «а я уже говорила»,

что ещё с нами случится быть и сколько придётся на рыло.

 

— Не спрашивайте, что будет, если не можете ответить, что есть.

У каждого свой навигатор, люди, и своя очень благая весть.

Волосы мои с проседью, и подробности я позабыла,

но настанет день, и вы спросите, что ж это с вами было.

 

— Ура! Прекрасный прогноз! Мы верим тебе, пророчица!

не потому, что есть поводы верить всерьёз, а просто ужасно хочется.

Ты нам надежду, а мы тебе веру — это бартер у нас такой…

И она шла с дурацкой улыбкою пионера, терзая перчатку рукой.

 

На самом деле она не видела в этот раз совсем ничего,

но не врала, а лишь не обидела из хороших людей никого:

и день настанет, и тьма растает, и свет продырявит её,

и медленно-медленно взвесь густая покинет наше жильё.

 

 

*  *  *

 

У людей бывают такие слова,

которыми речь до сих пор жива.

Ими не говорят, а бормочут или вздыхают.

У Сергея Михалыча, к примеру, мантра была такая:

в залог непалимой любви.

Непалимой любви.

 

Представьте себе, что вы в столовой треста

озираетесь с подносом в поисках свободного места,

а оно

ровно одно —

с Сергей Михалычем визави.

 

И хотя прямо сейчас речь идёт о конденсате и как с ним бороться,

кто весел, тот, как известно, смеётся,

и многие тут

жрут и ждут,

жрут и ждут,

когда же Михалыч залепит в залог

в точности между строк,

а полностью

помните,

друзья дорогие мои?

В залог непалимой любви.

Непалимой любви.

 

И теперь работники треста

жрут и потихонечку ржут,

жрут и по мере возможности ржут.

И, получается, трест — отличное место,

потому что в плохих местах смеха не выдают.

 

А вот и суетливое время высосало из этих скоротечных эпох

всё кокосовое молоко

и проскакало вон туда, мимо, мимо и мимо,

и Сергей Михалыч либо совсем далеко,

либо недостижимо.

Что ж имел он в виду, своего бормотанья в плену?

Вряд ли неопалимую купину:

что лично ему

в том, что она неопалима?

 

Скорее что любовь непалёная, как грамотный алкоголь.

Скажем громче: она непалимая, то есть её невозможно подделать,

а насчёт залога, мой друг дорогой,

так это пустые слова, добавляющие фразе немного тела.

 

Давайте ещё разок, на воздухе и на крови —

в залог непалимой любви.

Непалимой любви.

 

*  *  *

 

Если первый шанс оказался счастливый,

тебе не дадут второй.

Твоя перспектива — ретроспектива

мягкой осенней порой.

Не смотри вперёд,

не сожги глаза —

кто там разберёт,

что бывает за.

 

Хорошо остаться с надеждой:

она не требует ничего.

Хорошо затеряться между

спальных миров по штуке на одного.

Посмотри, ведь правда красиво?

Если первый шанс оказался счастливый,

баюкай в ладонях его.

 

 

*  *  *

 

Есть огромная разница между умершим

и тем, кто не был живым,

и пока мы эту границу держим,

жизнь и смерть как таковые храним.

И мёртвая тля

чудесней космического корабля.

 

Настанет день — и на одной стороне

встанут мёртвые и живые,

а на другой стороне —

остальные,

и хоть вряд ли удастся кому победить

в этой последней войне,

небо в огне.

 

Прерывисто падает

небольшой туповатый дрон,

он так и не понял, на чьей стороне выступает.

Что подбит, это он

точно знает,

а быть может, он умирает

на изломе времён.

 

*  *  *

 

Савва Игнатьич пошёл в магазин —

и получился Хармс,

а если б Иваныч слил в бак бензин,

не шелохнулся б Хармс.

То ли отчество, то ли размер,

то ли и то и другое,

даже представить подобный пример —

дело не столь простое.

Разве на зябкий предутренний путь

чуть не наощупь свернуть,

разве ветру подставить грудь,

пуле подставить грудь.

 

*  *  *

 

Здесь ветер бродит, словно психопат,

звенят в сарае лезвия лопат,

осталось с клёна лист сорвать, но, впрочем,

конкретный лист сорваться не спешит:

он не готов, он это сам решит,

он жёлт, но прочен.

 

Вот так и я природе вопреки

шатаю пароходик у реки,

пытаюсь подтолкнуть его к воде я.

Я говорю не ветры, а ветра,

и щепочками балуюсь с утра,

и я от них как будто молодею.

 

И я же лист, и с ветки, наперёд,

прикидываю козырной полёт,

а черенок шатается немного,

и если я до речки дотяну,

возможно, сразу в речке утону,

а не пойду ко дну — и слава Богу.

 

А может быть, я всё-таки река,

которая течёт издалека

и плохо знает все свои истоки,

а впереди — предчувствие беды,

но выводы не делай из воды:

они жестоки.