Редакция «Нового мира» подчеркивает, что незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
1. Миф
«Соперничество» Аронзона и Бродского давно стало частью мифологии «второй культуры» — прежде всего благодаря деятельности Виктора Кривулина, который 18 октября 1975 года на мемориальном вечере в Политехническом институте, приуроченном к пятилетию со дня ухода Аронзона, произнес речь, где среди прочего были такие слова:
…мне кажется, что то, что писал Аронзон, гораздо продуктивнее, гораздо ближе развитию будущей поэзии, нежели, допустим, то, что делал Бродский[1].
Стенограмма этого выступления была опубликована спустя два года в редактируемом Кривулиным самиздатском журнале «37» (1977, № 12). Номер открывается объемной подборкой позднего Аронзона (28 текстов, включая прозаические), к которой предпослано небольшое редакторское вступление. Позволим себе перепечатать его полностью, так как оно больше нигде не публиковалось:
Редакция журнала «37» считает своим долгом отметить память одного из наиболее значительных русских поэтов предшествующего десятилетия. 13 октября 1977 исполняется семь лет со дня трагической гибели Леонида Аронзона. Если не считать нескольких стихотворений Аронзона, опубликованных в альманахе «Аполлон»[2], и двух стихотворений, которые напечатаны в московском «Студенческом меридиане»[3], творчество этого по-настоящему самобытного и глубокого поэта до сих пор остается за пределами русского печатного слова. Однако стихи Аронзона распространены в Самиздате, имя его хорошо известно каждому, для кого современная русская поэзия есть явление живое и обладающее не только классическим прошлым, но и будущим. Именно в будущее устремлена поэзия Аронзона. Сейчас же он — один из наиболее «влиятельных» русских поэтов нового поколения, в последние годы влияние его, может быть, даже более серьезно, нежели влияние более удачливого в славе Иосифа Бродского. Мы далеки от того, чтобы противопоставлять этих двух поэтов, но имена их, возможно, соединит будущая история русской поэзии как антитезу внутреннего и внешнего, явного и тайного[4].
Это предисловие может принадлежать как самому Виктору Кривулину, так и Елене Шварц, составившей идущую следом подборку.
В том же номере, в разделе «Хроника», опубликована одноактная пьеса Шварц «Статья об Аронзоне» — абсурдистско-литературоведческая мистерия, где такие персонажи, как Смерть, Нерожденный ребенок, Порфирий Петрович и альтер эго поэтессы Тина, дискутируют об основных аронзоновских темах. Жанрово пьеса берет начало в вольных докладах на литературных «шимпозиумах» — неофициальных собраниях, проходивших дома у Шварц. И хотя в пьесе ни разу не упоминается Бродский, ее панегирический пафос и общий контекст выпуска не оставляют сомнений в апологетическом характере этого текста.
Почти одновременно с публикацией в «37» вышла другая большая подборка Аронзона (35 текстов) в машинописном ленинградском журнале «Часы» (№ 7, 1977). Автор мемуарного предисловия, писатель Евгений Звягин, размышляет о стихотворном мастерстве Аронзона, но оговаривается, что не считает его, «подобно его чересчур пылким почитателям, величайшим поэтом всех времен и народов»[5]. Это свидетельствует о том, что в среде ленинградских неподцензурников к 1974 году (а именно этим годом датировано предисловие Звягина) вокруг имени Аронзона сформировался своего рода «культ». Об этом «культе» сообщает и редактор «Часов» Борис Иванов:
Аронзон чувствовал себя среди поэтов-сверстников «запоздавшим», а ушел из жизни как провозвестник нового культурного проекта. Этим объясняется скептическое отношение к его творчеству «шестидесятников» (в том числе Бродского) и его культ у «семидесятников»[6].
Сам же Звягин Бродского называет ни много ни мало «блистательным», но избегает прямого его противопоставления Аронзону, определяя последнего скорее как литературного одиночку, чем одного из законодателей вкусов ленинградской неподцензурной поэзии[7].
Несмотря на этот весьма сдержанный пионерский отклик, именно «Часам» суждено будет стать главным проводником аронзоновской поэзии в СССР. В 1979 году в литературном приложении к журналу было опубликовано первое избранное Аронзона (составитель — Елена Шварц), которое стало основой для многих последующих изданий, включая первую официальную книгу поэта, выпущенную в Израиле в 1985 году[8]. В том же 85-м году в «Часах» (№ 56) вышла еще одна подборка Аронзона, а в приложении к журналу — мемуарно-исследовательский сборник «Памяти Леонида Аронзона» под редакцией Владимира Эрля и Александра Степанова. Так было положено начало канонизации наследия поэта, завершенной выходом в 2006 году двухтомного собрания сочинений в петербургском «Издательстве Ивана Лимбаха», ныне трижды переизданного.
За 35 лет пусть и временами потаенной, но непрерывной рефлексии имя Аронзона стало прочно ассоциироваться с именем Бродского, в том числе и в среде западных славистов. Прежде всего этому способствовали поэты кривулинского круга. Так, свою лекцию для студентов Университета Висконсин «Русская поэзия как hortus clausus: случай Леонида Аронзона» (осень 2007 года) Шварц начинает следующими словами:
Рассказ о поколении петербургских поэтов второй половины XX века я хотела бы начать не с имени Иосифа Бродского, которого вы все хорошо знаете, а с гораздо менее известного поэта — Леонида Аронзона. Бродский и Аронзон — два самых выдающихся русских поэта, которые родились перед второй мировой войной и представляют старшее поколение по сравнению с тем, к которому принадлежу я[9].
В том же году Ольга Седакова открывает свой курс для студентов Стэнфордского университета «Русская поэзия после Бродского» лекцией об Аронзоне:
Хотя хронологически Аронзона никак нельзя поместить «после Бродского», он, ровесник Бродского, покинувший наш мир много раньше нобелевского лауреата, становится известным относительно широкому читателю только в последние годы. Но существенно даже не это. Та альтернатива, которую его поэзия представляет пути Бродского, породившему широчайшую волну эпигонства, заключала в себе больше творческого будущего для поэтов младшего поколения, которые не раз об этом говорили (Виктор Кривулин, Елена Шварц)[10].
Впрочем, темы «Бродский — Аронзон» касались литераторы самых разных направлений. Московский поэт-авангардист Дмитрий Авалиани вспоминает свою поездку в Ленинград и совместную прогулку с Бродским и Аронзоном, которых называет не иначе как Моисеем и Аароном[11]. В середине 80-х в «Часах» посмертно выходит статья ленинградского диссидента Бориса Евдокимова (1923 — 1979) «Леонид Аронзон. Поэзия транса и прыжок в трансцендентное» (текст датирован 1972 годом, подписан псевдонимом В. Никитин), целый раздел которой посвящен сравнению Бродского и Аронзона по принципу «гражданственности» их стихов[12]. Подобные примеры без труда можно умножить. Важно то, что поколение неофициалов-«семидесятников» стремилось сепарироваться от своего прославленного предшественника и сформировать собственный канон современной поэзии, в котором Аронзону отводилась бы роль «поэта-законодателя», и сюжет якобы имевшего место «соперничества» поэтов подходил для этого как нельзя лучше.
Тем не менее этот сюжет возник в андеграунде 70-х годов не на пустом месте — еще в 60-е, то есть при жизни Аронзона, поэтов временами сравнивали друг с другом: «На мой тогдашний взгляд, Бродский писал стихи, но поэтом не был. Поэтом был для меня Леня», — вспоминает подруга поэта музыковед Ирэна Орлова, добавляя, впрочем, что «все тогда считали, что пишут лучше всех»[13].
У таких толков, судя по всему, было две причины. Первую из них можно обозначить как социальную: Бродский и Аронзон представляли собой два противоположных типа легитимации внутри ленинградского андеграундного сообщества 60-х годов. Уже к 1960 году, то есть за 3 года до резонансного дела о «тунеядстве», Бродский — довольно известный и в некотором роде скандальный поэт. Круг его почитателей, по оценкам современников, тогда насчитывал «порядка двух тысяч человек», в то время как об Аронзоне знало в «десять раз меньше»[14]. Бродский, несмотря на свой статус персоны нон грата, нередко выступал на относительно крупных площадках, так или иначе аффилированных с государственными институциями, Аронзон же «не стремился выступать с эстрады»[15] и предпочитал квартирники и изредка — разнообразные богемные кафе, где считался звездой:
Ленинградская богема жила своей интенсивной жизнью. Комсомольские либералы времен поздней оттепели с легкостью организовывали всевозможные поэтические вечера (разумеется, полузакрытые) в различных кафе города. Наиболее популярным местом было так называемое «Кафе поэтов» на Полтавской…
На этих вечерах часто выступал один из блистательных поэтов той поры Л. Аронзон. Его появление было условием состоявшегося вечера, чем он иногда с неизменной иронией бравировал, весьма лестно представляя нас, скромно отказываясь читать, но, как правило, всегда завершая вечер своим чтением по просьбе собравшихся, —
вспоминает поэт Александр Миронов[16], в то время едва ли совершеннолетний. «Мэтром» уже другого литературного кафе, на Малой Садовой, называет Аронзона и поэт Виктор Ширали[17]. Помимо людей, составлявших в то время окружение Аронзона, о славе поэта в «кафейной»[18] литературной среде свидетельствует направленный против Аронзона и Эрля фельетон «Когда Аполлон нетребователен» («Смена», 15 февраля 1966 года), в котором в характерной манере публичного доноса сообщается, что на выступлениях Аронзона слушатели покупают листки с перепечатками его стихов.
Бродский, как и прочие представители «волшебного хора», тоже иногда посещал такие места; впрочем, их завсегдатаи вспоминают об этом круге как о надменных интеллектуалах, держащихся с «подчеркнутым аристократизмом»[19] и мало отвечающих вкусам привычной для Аронзона публики. Интересно, что именно в «Кафе поэтов» молодой Бродский впервые публично прочел свой знаменитый «Рождественский романс»[20]. Начало единственного аронзоновского посвящения Бродскому, стихотворения «Серебряный фонарик, о цветок…», предположительно, того же 61-го года, явно варьирует образность «Рождественского романса»:
|
|
|
|
* * *
Бродскому
Серебряный фонарик, о цветок, запри меня в неслышном переулке, и расколись, серебряный, у ног на лампочки, на звездочки, на лунки.
(Леонид Аронзон, <1961?>*).
* Аронзон Л. Собрание произведений. В 2 т. Т. 1. СПб., «Издательство Ивана Лимбаха», 2006, стр. 261 — 262. Далее тексты Аронзона приводятся по этому изданию с указанием тома и страницы в скобках.
|
Рождественский романс
Евгению Рейну, с любовью
…ночной фонарик нелюдимый, на розу желтую похожий, над головой своих любимых, у ног прохожих.
(Иосиф Бродский, 1961**).
** Бродский И. Сочинения Иосифа Бродского. В 7 т. СПб., Пушкинский фонд, 2001 — 2003. Т. 1, стр. 134 — 135. Далее тексты Бродского приводятся по этому изданию с указанием тома и страницы в скобках.
|
|
|
|
Далее в стихотворении Аронзона появляется образ «зеркального соседа и почитателя», намекающий, с одной стороны, на частый в тогдашних стихах Бродского мотив отражения, а с другой, вероятно, представлявший собой завуалированную колкость в сторону поэтического «двойника».
«Кто из них на кого влиял — мне до сих пор непонятно», — пишет о двадцатилетних поэтах их ровесник Константин Кузьминский[21]. Здесь мы вплотную подходим ко второй причине «соперничества» поэтов — вопросу литературного влияния.
2. Два «рая»
Близость поэтик ранних Бродского и Аронзона, кажется, ни у кого не вызывает сомнений. В этой связи чаще всего говорят об образе «холмов», почти синхронно появляющемся в творчестве поэтов в начале 60-х[22] годов (у Бродского, правда, несколько раньше). К этому можно добавить взаимные реминисценции и предполагаемые заимствования, подробно откомментированные составителями аронзоновского собрания.
Если сравнивать схожие тенденции в ранней лирике Бродского и Аронзона, то складывается впечатление, что Бродский практически всегда оказывается впереди. Виктор Ширали вспоминает, что на совместных чтениях 67-го года Бродский как-то сказал о стихах Аронзона, что «писал так шесть лет назад»[23]. И все-таки эта перекличка вполне объясняется не столько действительными заимствованиями, сколько набором общих источников и поэтических топосов, прежде всего романтических. И все же устоявшееся мнение таково, что в первой половине 60-х Бродский и Аронзон писали очень похоже. Кузьминский даже советовал составителям аронзоновского двухтомника «пустить аналогичные одновременные тексты Бродского параллельно — в примечаниях-разночтениях»[24], а Олег Юрьев и вовсе называл поэтов образца конца 50-х — начала 60-х годов «одним и тем же человеком… — зачаточным платоновским шаром»[25].
Однако на поверку между Бродским и Аронзоном намного больше разночтений, чем сходств — как в технике стиха, так и в области поэтологии. Здесь же остановимся только на одном, но очень важном для обоих поэтов сюжете — концепции «рая».
«Раем» (как прямо, так и через соответствующие предикаты, такие как восхождение, полет, прыжок в высоту, небо, сад) Аронзон называет финальную точку творческой медитации. С одной стороны, аронзоновский «рай» — это образ так называемой бедной религии, как определяет стихийный мистицизм советских контркультурщиков философ Михаил Эпштейн[26], с другой — это поэтическая интерпретация платоновского анамнезиса, который Аронзон трактует как припоминание в земной красоте ее идеального, «райского» прообраза:
Собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!
Это память о рае венчает вершину холма!
(«Утро», 1966, т. 1, стр. 108)
Детальному рассмотрению образа «рая» у Аронзона посвящена недавняя монография Петра Казарновского[27]. Добавим только, что «рай» у Аронзона — это еще и знак измененного состояния сознания, о чем недвусмысленно свидетельствуют многие его стихи («Я жил, пока не умер…», 1968, т. 1, стр. 169; «Мое веселье — вдохновенье…», <1969>, т. 1, стр. 179; «Мой мир такой же, что и ваш…», т. 1, <1969>, стр. 193 и многое другое). Аронзоновский «рай» — образ амбивалентный, экстатический и тревожный одновременно. Трава в этом «раю» испачкана детской кровью («Утро», 1966), поэт обнаруживает себя там «пришитым к земле» («Послание в лечебницу», 1964, т. 1, стр. 63 — 64) или «лицом к небытию» («На небе — молодые небеса…», 1967, т. 1, стр. 131); в «райских» стихотворениях Аронзона практически всегда присутствует тема печали:
Вне всякой плоти, без оков
была твоя печаль,
и ей не надо было слов —
была сплошная даль.
И в этой утренней дали,
как некий чудный сад,
уже маячили земли
хребты и небеса.
(«Сквозь форточку — мороз и ночь…»
<1969 или 1970>, т. 1, стр. 208 — 209)
Понятно, что в «райском» состоянии нельзя пребывать бесконечно, «рай» каждый раз оказывается утрачен, поэтому аронзоновские идиллии то и дело окрашиваются в цвета элегии. Но, ввиду биографических обстоятельств, болезненность его «рая» может быть объяснена в том числе и предощущением будущей абстиненции — такое «двойное сознание» неотделимо от нейробиологии химической аддикции. Эти «дофаминовые качели» составляют саму суть аронзоновского ощущения трагического:
(«Ночью пришло письмо от дяди…»Качели… возносили меня и до высочайшей радости и роняли до предельного отчаяния. <…> Качели оборвались — перетерлись веревки
<конец 1969 или начало 1970>, т. 2, стр. 121), —
пишет Аронзон за полгода до самоубийства. Поэту вторят многие ранние и позднейшие критики. «Внутренняя амплитуда его состояний очень резка — от небытия к интенсивному ощущению жизни», — говорит Виктория Андреева в 1977 году[28]. «Леонид Аронзон, „житель рая”, спускался иногда в ад — за сигаретами, хлебом и газетой», — афористично формулирует Ольга Мартынова уже в наше время[29].
Эйфорическо-дисфорическая динамика, а также характерная эмблематическая лексика («рай», «небеса», «восхождение», «чудо», «мак» и под.) вообще весьма свойственны соответствующему поэтическому дискурсу. В качестве примера можно привести стихи известной в определенных кругах поэтессы-аутсайдера Ольги Горпенко (1968 — 2010), порой совпадающие с аронзоновскими чуть ли не дословно, притом что ни о каком реальном влиянии речи идти не может:
Дай Бог вам, не знающим чуда,
Не рваться из вашей тюрьмы,
Поскольку при взгляде оттуда
Весна ваша горше зимы.
О, если бы тем, кто играя,
Живет и жует на ходу,
Узнать, что, вернувшись из рая,
Нельзя пообвыкнуть в аду!
<…>
Как неизреченное слово,
Вершину всему и венец —
Качели до неба седьмого
Слепцам предоставил Творец[30].
Подобный образ «рая» как психоделической грезы разрабатывается и в известных эссе Олдоса Хаксли «Двери восприятия» (1954) и «Рай и Ад» (1956), документирующих эксперименты писателя с измененными состояниями сознания:
Сейчас я смотрел не на причудливое сочетание цветов. Я видел то, что видел Адам в утро творения, — миг за мигом, чудо обнаженного существования[31].
В 60-е годы подобные манифесты имели некоторое хождение в ленинградском самиздате, но читал ли их Аронзон, достоверно неизвестно — в данном случае важна именно типологическая схожесть опыта переживания «рая».
Бродский же явно дистанцировался от этого дискурса. На соответствующие вопросы он отвечал, что причисляет себя исключительно к «культуре сигарет и алкоголя»[32], а свою «Нобелевскую лекцию» он завершает определением поэта как человека, находящегося в «зависимости от языка», а не от психоактивных веществ (1987, т. 6, стр. 54). В стихотворении «Речь о пролитом молоке» (1967, т. 2, стр. 179 — 190) можно встретить следующий выпад против различных форм «альтернативной духовности», довольно популярных тогда в левых кругах неофициального Ленинграда[33]:
…верх возьмут телепаты,
буддисты, спириты, препараты,
фрейдисты, неврологи, психопаты.
Кайф, состояние эйфории,
диктовать нам будет свои законы.
Наркоманы прицепят себе погоны.
Шприц повесят вместо иконы
Спасителя и Святой Марии.
Душу затянут большой вуалью.
Объединят нас сплошной спиралью.
Воткнут в розетку с этил-моралью.
Речь освободят от глагола.
Благодаря хорошему зелью,
закружимся в облаках каруселью.
Будем спускаться на землю
исключительно для укола.
О такого рода экспериментах, помноженных на «знание языков, широкое культурное поле, восточную эзотерику и мистику», в связи с Аронзоном и его литературных знакомцах вспоминает и Виктор Кривулин[34], что довольно точно согласуется с инвективой Бродского.
В строках Бродского также можно усмотреть и более конкретную полемику с Аронзоном, в частности, с «безглагольностью», то есть бессобытийностью, его поэзии, основанной на суггестивных повторах и параллелизмах. Примечательно также упоминание важного для Аронзона образа спирали, по которой он не только графически располагает некоторые свои фигурные стихи («Пустой сонет», 1969, т. 1, стр. 183) и даже письма (Вл. Швейгольцу, <1969>, т. 2, стр. 286), но и уподобляет ей сюжеты ряда своих стихотворений. Отметим, что каждый раз это спираль центростремительная. Бродский же охотно размышляет о «центробежной» силе языка, чему вторят и его исследователи:
В его ранних стихотворениях, как правило, совершается, подобный выходу в открытый космос, прорыв за пределы данной, исходной действительности… Стихотворение молодого Бродского раскручивается, ускоряясь, по расширяющейся спирали; обозначенные вначале немногочисленные реалии уносит прочь центробежная сила[35].
Что же касается собственно «рая», то в поэзии и эссеистике Бродского это понятие утрачивает всякое мистическое/психоделическое значение и переходит в область спекулятивной метафизики. Уже в ранней «Большой элегии Джону Донну» (1961, т. 1, стр. 231 — 235) говорится об абсолютной суверенности души поэта, которая может «Бога облететь и вспять помчаться». В конце 60-х годов Бродский называет «рай» «продолжением идей Эвклида» («Памяти Т. Б.», <1968>, т. 2, стр. 228 — 235), то есть умозрительно постигаемым пространством. В те же годы он пишет стихотворение о близком друге Аронзона Владимире Швейгольце, весной 65-го года жестоко зарезавшем свою невесту. На суде Швейгольц утверждал, что сделал это по просьбе самой девушки, которая хотела таким образом очутиться в раю[36]. Убийство совершилось ночью, во время гулянки, в которой принимал участие и Аронзон, — он проходил по делу как свидетель:
Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою
любовницу — из чистой показухи.
Он произнес: «Теперь она в Раю».
Тогда о нем курсировали слухи,
что сам он находился на краю
безумия. Вранье! Я восстаю.
Он был позер…
(«Из школьной антологии», 1966 — 1969, т. 2, стр. 328 — 329)
Дальше в стихотворении идет речь об умирающей от рака старухе-матери Швейгольца, судьба которой демонстративно интересует Бродского куда больше, чем эксцессы доморощенного визионерства.
Если для Аронзона «рай» представляет собой абсолютный стазис, предел поэтических возможностей, то «рай» Бродского — это лишь порог вероятного, который настоящий поэт призван преодолеть — шагнуть выше «вершины холма», в область безличного:
Местность, где я нахожусь, есть пик
как бы горы. Дальше — воздух, Хронос.
Сохрани эту речь; ибо рай — тупик.
Мыс, вдающийся в море. Конус.
(«Колыбельная Трескового мыса», 1975, т. 3, стр. 81 — 91)
Идея «рая-тупика» вызревала в поэзии Бродского еще с начала 60-х годов, то есть со времен ссоры с Аронзоном; в декларативном же виде она предстает уже в эссеистике начала 80-х:
(«Об одном стихотворении», 1980, т. 5, стр. 147)В отличие от стандартного христианского рая, представляющегося некоей последней инстанцией, тупиком души, поэтический рай скорее — край, и душа певца не столько совершенствуется, сколько пребывает в постоянном движении. <…> В принципе, поэтическая концепция существования чуждается любой формы конечности и статики, в том числе — теологического апофеоза.
Иначе говоря, «рай» Бродского — это образ заведомо полемический. Сложно представить, что, говоря о «рае», Бродский совсем не имел в виду Аронзона, сделавшего «рай» ключевым словом своей поэзии. Но почему тогда Бродский нигде не ссылается на своего «соперника» напрямую?
3. Краткая история молчания
Известен только один текст, в котором Бродский упоминает Аронзона, — это цитируемое Яковом Гординым письмо поэта в редакцию газеты «Вечерний Ленинград» (конец ноября 1963 года), направленное в ответ на ранее опубликованный в ней фельетон «Окололитературный трутень» (29 ноября 1963 года). В этом письме Бродский указывает на грубые фактические ошибки, допущенные авторами фельетона, в том числе комментирует сведения относительно своего «окружения» — из 12-ти названных фельетоне людей, в числе которых присутствует и Аронзон, Бродский признает действительную дружбу только с одним, геофизиком Шелинским. Аронзона же Бродский упоминает лишь вскользь, в самом конце списка: «Леонид Аронзон — больной человек, из двенадцати месяцев в году более восьми проводящий в больнице»[37]. На эти слова обращает внимание автор справочника оттепельных литераторов Сергей Чупринин, заключая, что Бродский «соперничества, кажется, не заметил», и современным историкам литературы «вряд ли простительно» развивать эту тему[38].
Пожалуй, к этому стоит добавить приведенные в статье Валерия Шубинского шуточные стихи, предположительно принадлежащие Бродскому, которые исследователь называет пародией на Аронзона:
Когда снимаю я колготок
пред зеркалом в вечерний час,
я с грустью думаю — кого ты
сейчас, мой друг, кого сейчас,
кого, сейчас, кого, мой друг ты,
увы, мои сухие фрукты
тебя не радуют уже…[39]
Больше нигде в своих многочисленных статьях и интервью Бродский Аронзона не вспоминает. С одной стороны, этот факт позволяет некоторым историкам литературы утверждать, что никакого «соперничества» не было. Кто-то же, напротив, видит в этом выразительном молчании свойственное Бродскому проявление профессиональной ревности:
Илья Кукуй: Мне всегда было интересно, что Бродский нигде и никогда не упоминал Аронзона.
Ирэна Орлова: А чего его упоминать? Конечно, Ося прекрасно знал его стихи, как знал и то, что ему в этот поэтический мир — «Но листьев, листьев шум откуда?» — никогда не войти. При этом я не хочу сказать, что Бродский бяка. Это поразительный талант в сочетании слов, созвучий, но это все слова про эту жизнь, понимаете?[40]
Что привело Бродского к этому равнодушию? Известно, что поэты познакомились в конце 50-х годов, а охлаждение их отношений приходится примерно на 1963 год. Познакомить их мог лучший друг Аронзона поэт Александр Альтшулер, учившийся тогда в Ленинградском технологическом институте и общавшийся с его бывшими студентами Анатолием Найманом и Евгением Рейном[41]. Уже в 1958 — 1959 годах Бродский и Аронзон «пересекались довольно часто», вместе читали стихи на публике[42]. Один из знакомых Бродского тех лет, геолог Эдуард Блумштейн, называет Аронзона человеком из «окружения Бродского»[43]. Судя по сохранившимся аудиозаписям середины 60-х годов, Аронзон интонировал свои стихи очень похоже на Бродского, в то время как к моменту их знакомства это было не так:
Бродский выделялся именно манерой чтения. Он замечательно декламировал свои стихи. С таким темпераментом, что мы потом, взяв этот стих напечатанным на машинке, думали: «Ну что в нем такого? А ведь произнес ослепительно!» Большинство думало, что пишет он не Бог весть как, но вот читает потрясающе. Ленька тоже читал необыкновенно, хотя совсем по-другому[44].
О манере чтения Аронзона оставил воспоминания писатель Евгений Звягин:
Леонид картавил и гундосил, но в его голосе было даже что-то величавое, особенно когда он читал свои стихи — все ударные звуки вылеплялись со звоном, напоминающем звук клавесина[45].
Впрочем, это свидетельство относится уже ко второй половине 60-х, когда манера чтения Аронзона, судя по всему, уже значительно изменилась.
Брат Аронзона Виталий вспоминает, что Бродский часто навещал их дом с определенной целью:
Бродский и Л[еня] читали стихи друг другу, записывали свое чтение на магнитофоне «Нота». Встречи у нас дома продолжались несколько месяцев (по моей оценке — 8), но потом после какого-то публичного столкновения в ЛИТО Дома писателей у Грудининой прекратились[46].
Помимо упоминания о некоем столкновении поэтов, интересно и то, что первые магнитофоны «Нота» начали выпускать в СССР в 1964 году, а в массовый обиход они вошли начиная с 1966 года, то есть как раз в период ссылки Бродского и окончательного разрыва отношений с Аронзоном. Либо мемуариста подводит память насчет модели магнитофона, либо тесное общение Аронзона и Бродского протекало несколько дольше, чем принято считать.
Бродский был частым гостем в доме Аронзона и наоборот, поэты много обсуждали стихи друг друга, о чем свидетельствуют письма жены Аронзона — Риты Пуришинской. Процитируем некоторые показательные отрывки:
Бродский с надрывом хочет тебя увидеть (<осень — зима 1961>)[47].
Сегодня, может, схожу в гости к Бродскому, послушаю стихи. Если отпечатаны, пришлю. Он сейчас звонил. Разговор был долгий, приятный. Потом расскажу (24.08.1961)[48].
Ты выдающийся поэт. Ты сам знаешь все хорошее и плохое; что я могу об этом сказать. У Оськи спрашивать не буду, если не случится специальный разговор. <…> Только что звонил Бродский. Я сказала, что пишу тебе письмо. <…> Толковый парень. По-моему, он думает, что я идиотка. Больше о друзьях (sic!) не буду (29.08.1961)[49].
Однако это приятельство вряд ли можно назвать бесконфликтным. Александр Степанов, автор первого монографического исследования поэзии Аронзона, приводит следующий фрагмент из дневника Пуришинской:
Б[родский]: Стихи должны исправлять поступки людей.
А[ронзон]: Нет, они должны в грации стиха передавать грацию мира, безотносительно к поступкам людей.
Б: Ты атеист.
А: Ты примитивно понимаешь Бога. Бог совершил только один поступок — создал мир. Это творчество. И только творчество дает нам диалог с Богом[50].
Герман Лукомников в своем «Живом журнале» вспоминает следующие одиозные слова Дмитрия Авалиани, который, в свою очередь, цитирует Аронзона: «Он [Бродский] пишет членом. Если ему отрезать член, он перестанет писать. А если мне — я не перестану»[51]. Бродский в долгу не оставался — со слов Елены Шварц, «Бродский отзывался о нем [Аронзоне] очень неважно»[52].
К 1963 году напряжение между Бродским и Аронзоном усиливается, что приводит друзей к размолвке. Поводом к ссоре молодых темпераментных поэтов, могло стать, по-видимому, что угодно. Например, именно Бродский в 1960 году посоветовал Аронзону стать участником геологической экспедиции, в которые активно ездил сам. В этой экспедиции Аронзон заболел саркомой ноги, речь шла даже не об ампутации, а о летальном исходе. Ногу удается сохранить, но семимесячное изнурительное лечение делает Аронзона инвалидом:
До болезни это был нормальный, здоровый, веселый, ироничный, добрый, любящий близких молодой человек, восторженный, которому нравились жизнь, творчество, студенчество, друзья. После многомесячного лечения — взрослый человек, перешагнувший рубеж между болью, смертью и жизнью, —
пишет Виталий Аронзон[53]. Последствия болезни и приобретенная зависимость от лекарственных препаратов через десять лет приведут Аронзона к тяжелой депрессии и самоубийству.
Другим поводом к конфликту могла послужить история знакомства Аронзона с Анной Ахматовой, носящая, впрочем, вполне апокрифический характер. Ее источник — устные мемуары Владимира Эрля 2001 года:
Аронзон рассказывал мне, что именно он познакомил Бродского с «ахматовскими сиротами». То есть Бродский пришел на то место, которое занимал в этом кругу Аронзон. Иосиф (или его друзья?) очень скоро начал вытеснять Леонида из этого круга. Какое-то время он еще пытался писать в том стиле, который был принят в этом «клубе», но уже году в 62-м Аронзон стал «ахматовцам» неинтересен[54].
Напомним также, что в фельетоне «Окололитературный трутень» Аронзон упоминается в явно уничижительном контексте — в составе литературной «группки», якобы составляющей окружение Бродского:
Эта группка не только расточает Бродскому похвалы, но и пытается распространять образцы его творчества среди молодежи. Некий Леонид Аронзон перепечатывает их на своей пишущей машинке…
Представляется, что отведенная роль «некоего» распространителя стихов своего бывшего друга, мягко говоря, Аронзона не устраивала. Последовавший после этого суд над «тунеядцем Бродским» внес еще больший разлад в отношения поэтов. Сохранилось свидетельство одного из друзей Аронзона, утверждавшего, что «Бродский не простил приятелю отсутствия на процессе, хотя Аронзон тогда лежал в больнице»[55].
Как бы то ни было, накопившихся обид хватило, чтобы Бродский молчал об Аронзоне до конца жизни. Нам известно только два случая, когда Бродский почти упомянул Аронзона в эмиграции, то есть красноречиво умолчал о нем, несмотря на прямой вопрос. Первый случай — small talk между Бродским и Тимуром Новиковым, состоявшийся в сентябре 1993 года после открытия выставки Новикова в Амстердаме. Поэт и художник говорят о Ленинграде; по ходу разговора выясняется, что Новиков жил в том же доме на Литейном проспекте, что и Аронзон, и даже застал день его похорон. Бродский игнорирует этот факт и продолжает свои размышления об архитектуре:
Тимур Новиков: …с начала 70-х годов до 1987 года я жил на углу Литейного и улицы Воинова, как раз в доме напротив здания на Литейном, 4. И все годы, пока я жил рядом с этим зданием, я был художником-модернистом. В этом доме жил также известный поэт Леонид Аронзон. Я до сих пор помню день его похорон в нашем дворе.
Иосиф Бродский: Я помню этот двор. И это большое конструктивистское здание, громада, нависающая над ним гигантским айсбергом. Казалось, оно вот-вот надвинется всей массой и поглотит этот маленький изящный дворик, кажется, он был украшен сталинскими вазами с фигурами и гирляндами цветов[56].
Другой подобный случай «неупоминания» Бродским Аронзона сообщила нам в личной переписке Ольга Седакова:
Бродский очень резко отмежевывался от Аронзона. Когда мы с ним в Венеции говорили (декабрь 1989) и я восхищенно назвала Аронзона, он просто скривился и сказал: «По-моему, это не поэзия». Потом, не сразу, обсудив какие-то другие темы, он прочитал известное цветаевское про «вернуть билет» — «Пора — пора — пора…» — и сказал: «Вот это для меня поэзия».
Итак, Бродский вполне «заметил» свое «соперничество» с Аронзоном. Длящееся же десятилетиями молчание Бродского о своем «антиподе» может быть объяснено возросшей публичностью поэта, довольно быстро ставшего в эмиграции своего рода «трендмейкером» русской литературы. Бродский просто не хотел открывать неудобное для себя имя западному читателю, видимо, будучи осведомлен о посмертной славе Аронзона в российских неофициальных кругах[57].
*
Свет на вопрос о «соперничестве» Аронзона и Бродского могли бы пролить различного рода эго-документы, критическая полемика или хотя бы обоюдные стихотворные послания. Но на данный момент все, чем мы располагаем по этой теме, — это, по сути, устное предание: обрывки воспоминаний, слухи, косвенные цитаты, лакуны и просто совпадения — маловато для «базовой мифологической коллизии ленинградской поэзии», как в свое время определил это «соперничество» Олег Юрьев[58]. Единственное, что можно утверждать более-менее достоверно, это то, что Бродский и Аронзон довольно близко общались в начале 60-х годов, а их дружба прервалась по целому ряду объективных и субъективных причин. Ранний Бродский, безусловно, сильно влиял на раннего Аронзона, Аронзон же, в свою очередь, уже после своей смерти оставался важным собеседником Бродского. Стремясь сформировать свою поколенческую идентичность, неофициальная литература 70-х — 80-х годов превратила этот литературный факт в «мифологическую коллизию». Влияние мифа об Аронзоне как «сопернике» Бродского можно наблюдать и по сей день, о чем свидетельствуют участившиеся в последние годы публикации об «аронзоновском следе» в современной поэзии, в которых практически неизбежно возникает и имя Бродского[59]. «По модели Аронзона» создаются и новейшие мистификации «непризнанных гениев» неподцензурной поэзии, например, нашумевший недавнее время назад проект «Федор Терентьев»[60]. Иначе говоря, мы наблюдаем завершающий этап канонизации «минорного» классика в противовес «мажорному» — подобно тому, как сам Бродский предпочитал Баратынского Пушкину или Гайдна — Моцарту. Но, как со всей очевидностью видно сейчас, места в каноне русской поэзии хватило обоим «соперникам».
[1] Кривулин В. Выступление Виктора Кривулина на вечере памяти Леонида Аронзона 18 октября 1975 года. Публикация Ильи Кукуя. — «Критическая масса», 2006, № 4 <https://ruins.magazines.gorky.media/km/2006/4/etot-poet-nepremenno-vojdet-v-istoriyu-8230.html>. Позже эта речь, в несколько измененном виде, превратится в программное эссе с характерным названием «Леонид Аронзон — соперник Иосифа Бродского» (Кривулин В. Охота на Мамонта. СПб., «Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ», 1998, стр. 152 — 158).
[2] Имеется в виду подборка Леонида Аранзона (так!) «Стихи и тексты», опубликованная в парижском альманахе «Аполлон-77», Париж, 1977, стр. 118 — 121. Еще ряд стихотворений, не вошедших в основную подборку, приведен в обзорной статье Виктории Андреевой «В „малом круге” поэзии», посвященной московским и ленинградским неподцензурным поэтам. Там же, стр. 95 — 96.
[3] «Студенческий меридиан», 1976, № 4. В этом выпуске опубликовано не два, а три стихотворения Аронзона: «Есть в осени присутствие зеркал...»; «Боже мой, как все красиво!..»; «Как бой часов размеренна жара...». Автор вступления не упоминает еще об одной публикации «взрослых» стихов Аронзона: «Время и мы: Журнал литературы и общественных проблем», Тель-Авив, 1976, № 5 (8 текстов).
[4] «37», 1977, № 12 <https://collections.library.utoronto.ca/view/samizdat:37_12#page/1/mode/1up>.
[5] «Часы», 1977, № 7 <https://samizdat.wiki/images/5/51/ЧАСЫ7-5-Аронзон-Звягин.pdf>.
[6] Иванов Б. Петербургская поэзия в лицах. М., «Новое литературное обозрение», 2011, стр. 239.
[7] Такая же логика свойственна и составителям монументальной антологии: Самиздат века. Минск, М., «Полифакт», 1997, где среди десятков самых разнообразных неофициальных кружков и объединений, подчас вполне эфемерных, Аронзону выделен отдельный раздел.
[8] Аронзон Л. Избранное. Иерусалим, «Малер», 1985.
[9] Шварц Е. Русская поэзия как hortus clausus: случай Леонида Аронзона. — Leonid Aronzon: Rückkehr ins Paradies. Wiener Slawistischer Almanach. München: Verlag Otto Sagner, 2008, Bd. 62, стр. 47.
[10] Седакова О. Четыре тома. Т. III. Poetica. М., «Русский Фонд Содействия Образованию и Науке», 2010, стр. 515 — 516.
[11] Авалиани Д. О Леониде Аронзоне. — «Новое литературное обозрение», 1996, № 14, стр. 252 — 253.
[12] Никитин В. Леонид Аронзон. Поэзия транса и прыжок в трансцендентное. — «Часы», 1985, № 58 <https://samizdat.wiki/images/b/b9/ЧАСЫ58-9-Никитин-Леонид-Аронзон.pdf>.
[13] Кукуй И. «Каждый легок и мал, кто взошел на вершину холма». К биографии Леонида Аронзона: воспоминания Ирэны Орловой и Виталия Аронзона. — Colta.ru. 2014, 27 мая. (Сайт заблокирован на территории России.)
[14] Согласно устному интервью близкого друга Аронзона Юрия Шмерлинга <https://rutube.ru/video/3e1d91ab285d2b01893b966ecb8f6fc7/>.
[15] Никольская Т. Авангард и окрестности. СПб., «Издательство Ивана Лимбаха», 2002, стр. 277.
[16] Миронов А. «Автобиографические записки» и другая проза. — «Новое литературное обозрение», 2020, № 6.
[17] Ширали В. Малая Садовая. — Сумерки «Сайгона». СПб., «Zamizdat», 2009, стр. 138.
[18] Неологизм принадлежит Константину Кузьминскому, который оставил фактурные воспоминания о «кафейном периоде русской литературы», в том числе и об Аронзоне: Кузьминский К. Поэты и кафе-шалманы. У Голубой Лагуны <https://kkk-bluelagoon.ru/tom4a/sajgon.htm>.
[19] Кривулин В. Золотой век самиздата <https://rvb.ru/np/publication/00.htm>.
[20] Там же.
[21] Кузьминский К. Аронзон. У Голубой Лагуны <https://kkk-bluelagoon.ru/tom4a/aronzon1.htm>.
[22] См., напр.: Юрьев О. Об Аронзоне. — «Критическая масса», 2006, № 4; Стратановский С. Заметки об Аронзоне. — Восемь великих. М., РГГУ, 2022, стр. 644; Швед Д. Подъемы и спуски: Леонид Аронзон и Иосиф Бродский. — «Знамя», 2024, № 4 и др.
[23] Беневич Г. Виктор Ширали в контексте петербургской поэзии 1960 — 1970-х годов. — «Новое литературное обозрение», 2016, № 2, стр. 273 — 293.
[24] Кузьминский К. Аронзон и аккадия-академия. — У Голубой Лагуны <https://kkkpisma.kkk-bluelagoon.ru/aronzon_acad.htm>.
[25] Юрьев О. Об Аронзоне. — «Критическая масса», 2006, № 4.
[26] Эпштейн М. Постатеизм, или Бедная религия. — «Октябрь», 1996, № 9. Отметим, что эпштейновский термин «бедная религия» очень близко подходит к понятию «The New Mysticism», применяемому в западной науке для культурной ситуации 60-х годов.
[27] Казарновский П. «Изображение рая». Поэтика созерцания Леонида Аронзона. М., «Новое литературное обозрение», 2025.
[28] Андреева В. В «малом круге» поэзии. — «Аполлон-77», Париж, 1977, стр. 95 — 96.
[29] Мартынова О. О Миронове. — «Новая камера хранения» <http://www.newkamera.de/nkr/om_05.html>.
[30] Горпенко О. Да будут стихи. СПб., «Нестор-История», 2012, стр. 127.
[31] Хаксли О. Двери восприятия; Рай и Ад; Вечная философия; Возвращение в дивный новый мир. М., «АСТ», 2022, стр. 14.
[32] Бродский И. Муза в изгнании. Интервью Анн-Мари Брамм (1974). — Бродский И. Большая книга интервью. М., «Захаров», 2000, стр. 46.
[33] Хромов В. Мы всегда занимались только искусством. Интервью Владиславу Кулакову. — Кулаков В. Поэзия как факт. Статьи о стихах. М., «Новое литературное обозрение», 1999, стр. 356.
[34] Кривулин В. Поэзия — это разговор самого языка. Интервью Владиславу Кулакову. — Там же, стр. 369.
[35] Лурье С. Свобода последнего слова. — Размером подлинника: сборник, посвященный 50-летию И. Бродского. Таллинн, 1990, стр. 167.
[36] Подробный разбор этого случая и его преломлений в стихах Бродского и Аронзона см. в нашей статье: Азаренков А. О «Послании в лечебницу» Леонида Аронзона. — «Кварта», № 2 (8), 2023 <http://quarta-poetry.ru/azarenkov_aronzon/>.
[37] Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М., «Время», 2010, стр. 40.
[38] Чупринин С. Оттепель. Действующие лица. М., «Новое литературное обозрение», 2023, стр. 68 — 70.
[39] Шубинский Валерий. Поэтика Леонида Аронзона (тезисы). — «Новая камера хранения» <http://newkamera.de/aronson/aronson_03.html>.
[40] Кукуй И. «Каждый легок и мал, кто взошел на вершину холма». К биографии Леонида Аронзона: воспоминания Ирэны Орловой и Виталия Аронзона.
[41] Кукуй И. Хроника жизни и творчества Леонида Аронзона. — Leonid Aronzon: Rückkehr ins Paradies. Wiener Slawistischer Almanach. München: Verlag Otto Sagner, 2008, Bd. 62, стр. 18.
[42] Согласно устному интервью близкого друга Аронзона Юрия Шмерлинга <https://rutube.ru/video/3e1d91ab285d2b01893b966ecb8f6fc7/>.
[43] Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Книга вторая (1996 — 2005). СПб., Издательство журнала «Звезда», 2005, стр. 109 — 110.
[44] Из интервью Юрия Шмерлинга.
[45] «Часы», 1977, № 7.
[46] Аронзон В. Далеко и близко. — «Полутона» <https://polutona.ru/refprinter3.php3?id=104>.
[47] Письма Риты: Письма Маргариты Пуришинской к Леониду Аронзону. М., «Барбарис», 2019, стр. 90.
[48] Там же, стр. 100.
[49] Письма Риты... стр. 105 — 106.
[50] Степанов А. И. Леонид Аронзон, главы о поэтике. — «Митин журнал», 1985, № 4, стр. 113 <https://archmem.ams3.digitaloceanspaces.com/files/80owh5fY1xbhME2.pdf>.
[51] «Живой журнал» Германа Лукомникова [27.10.2006] <https://lukomnikov-1.livejournal.com/197557.html>.
[52] Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Книга первая (1992 — 1997). СПб., Издательство журнала «Звезда», 1997, стр. 202.
[53] Кукуй И. «Каждый легок и мал, кто взошел на вершину холма». К биографии Леонида Аронзона: воспоминания Ирэны Орловой и Виталия Аронзона.
[54] Эрль В. Из воспоминаний о Леониде Аронзоне. — Эрль В. С кем вы, мастера той культуры? Книга эстетических фрагментов. СПб., «Юолукка», 2019, стр. 101.
[55] Казарновский П. «Изображение рая». Поэтика созерцания Леонида Аронзона. М., «Новое литературное обозрение», 2025, стр. 31 (сноска).
[56] Новиков Т., Бродский И. Горизонты. СПб., Институт истории современного искусства, 2000, стр. 32.
[57] Поэзия Аронзона постепенно становилась известной и в Америке. Так, в период с 1978 по 1996 годы стихи Аронзона пять раз выходили в переводах в довольно заметном нью-йоркском журнале «Gnosis» (1978, № 2; 1979, № 5-6; 1990, № 9; 1991, № 10; 1996, № 11), а также в составе двух антологий: Антология Гнозиса: Современная русская и американская проза, поэзия, живопись, графика и фотография. Нью-Йорк, «Gnosis Press», 1982. Т. II, стр. 31 — 38; У Голубой Лагуны: Антология новейшей русской поэзии. Ньютонвилл, Массачусетс, «Oriental Research Partners», 1983. Т. 4А, стр. 84 — 131.
[58] Юрьев О. Об Аронзоне. — «Критическая масса», 2006, № 4.
[59] Обзор подобных мнений см. в статье: Швед Д. Аронзон на флаге. — «Знамя», 2024, № 12.
[60] «Будьте внимательны к живым». Автор проекта «Федор Терентьев» об ориентирах, прототипе Терентьева и конфликте с персонажем. — «Сноб», 2024, 4 октября <https://snob.ru/literature/v-rossii-net-kultury-potrebleniia-iskusstva-interviu-s-osnovatelnitsamipa...;.
Азаренков Антон Александрович — поэт, филолог, литературный критик. Кандидат филологических наук. Доцент НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге. Лауреат премии «Лицей» (2019, 2022). Автор двух книг стихов. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Санкт-Петербурге.
Публикация подготовлена в ходе проведения исследования № 24-00-030 «Русский верлибр: антология, типология, исследования» в рамках программы «Научный фонд НИУ ВШЭ».
Опубликовано в Журнале №11