Мне кажется, стихотворный перевод более всего похож на экфрасис — отображение некоего художественного произведения (картины, фрески, статуи, собора) посредством литературного языка. Поэтому он, по сути, является творением одного автора — переводчика. Какую ответственность Готфрид Бенн может нести за пересказ его стихов, например, Виктором Топоровым, у которого грандиозный немецкий поэт предстает злобным и мелочным мизантропом? Или Гёте — за гениальные «Горные вершины…» Лермонтова, так мало похожие на не менее великолепный образец. Или Райнер Мария Рильке — за чудесное пастернаковское стихотворение «За книгой», якобы отражающее его «Читателя» («Der Lesende»), где нет ничего коломенско-околоточного, привнесенного переводчиком, — ни людей, собирающихся «в кружок», ни «околицы», ни «конца села», ни финального «света в последнем домике прихода», а сказано просто и твердо: «и ближняя звезда как дальний дом» («der erste Stern ist wie das letzte Haus»).
То есть любой поэтический перевод — это оригинальное стихотворение «переводчика», в меру его умения и понимания описывающее иноязычный подлинник. Только так и стоит о нем судить и его оценивать. «Для отрока, в ночи, глядящего эстампы, / За каждым валом — даль, за каждой далью — вал; / Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!» — написано Мариной Цветаевой, а не Шарлем Бодлером.
В «Оде греческой вазе» Джон Китс восторгается неким творением античного ваятеля. Григорий Кружков испытывает восхищение и перед мастерством скульптора-грека, и перед искусством Китса:
О строгая весталка тишины,
Питомица медлительных времен,
Молчунья, на которой старины
Красноречивый след запечатлен!
О чем по кругу ты ведешь рассказ?
То смертных силуэты иль богов?
Темпейский дол или Аркадский луг?
Откуда этот яростный экстаз?
Что за погоня, девственный испуг?
Флейт и тимпанов отдаленный зов?
Я никогда не переводил немецких поэтов за деньги (гранты, резиденции и т. п.). Голландцев (совместно со знатоком этого языка и нидерландской литературы) и одного эстонца (великолепно владеющего русским и пишущего на нем прозу) — да. То была отчасти «работа», а не чистое сочинительство.
С немцами — Гёльдерлином, Рильке, Траклем, Бенном — всегда было что-то вроде экфрасиса: мне хотелось показать прекрасную вещь = стихо-творение («schöne Ding» = «Dinggedicht» Рильке) провиденциальному читателю, который якобы (что нелепо, но нелепость и есть основа прозрения) ее не видит, не владея немецким. Еще и потому, что блистательные Константин Богатырев или Владимир Микушевич показали ее не так, как это представляется мне.
Я и располагал всегда эти «переводы» в своих книгах вперемежку с оригинальными текстами. В последние два-три года оригинальное почти не писалось — посему отчитываюсь за этот период тем, что есть.
*
Стефан Георге (1868 — 1933)
Из цикла «АЛГАБАЛ»
1
На шелках возлежу без сна,
как о чуде, о сне мечтая, —
всё напрасно! — песня была одна
усыплявшая, — но, истая,
не пьянит то пенье ахейских жен,
что когда-то мой слух пленило, —
только вы берете меня в полон,
о флейтисты с Нила!
Благовонный вдыхаю я ваш эфир,
поглощаю хлеб ваш небесный, —
покидаю постылый и тесный мир
с благодарственной песней, —
и под веки спаленных глаз
наконец-то полночь вступила, —
всем собой принимаю вас,
о флейтисты с Нила!
2
Зубцы стены сверкают — медь да смальта —
на солнце, поднимающемся ввысь, —
и голуби кормильца заждались
среди еще прохладного базальта.
Он облачен в лазурные шелка,
он не поклонник пурпурной порфиры,
на рукавах — смарагды и сапфиры,
но лишена колец его рука —
затем, чтоб, улыбнувшись, пальцем чуть
коснуться рычажка кормушки... Боги!
Вдруг раб-лидиец пробегавший в ноги
бросается бессмертному — и в грудь
свою, поскольку всполошил пернатых
и потревожил цезаря, кинжал
вонзает, — и поток струится, ал,
на зелень трав из жил его разъятых.
А царь, всплеснув изнеженной рукой,
безмолвных слуг небрежно подзывает
и о лидийце им повелевает
украсить кубок памятной строкой.
1892
*
Райнер Мария Рильке (1875 — 1926)
Осень
Листва летит, спадая свысока,
как если б сад ронял ее небесный;
она летит по линии отвесной.
И в пустоте, ночной и многозвездной,
летит Земля, огромна и тяжка.
Мы падаем — так падает рука.
И погляди — всё кружится над бездной.
Но Некто нежной дланью бестелесной
паденье это держит все века.
1902
Дож
Послы чужие ведали: Совет
скупился на стремление любое
твое сразить величьем белый свет:
не канула б Республика в разбое
и распрях, — и искал противовес
в шпионах, дабы вскормленная сила
(так львят растят) Совет не сокрушила, —
и ты всё рос, приобретая вес,
бесчувственно и не осознавая
неудержимый рост, как ветвь живая,
— а что ж Совет страшившая мечта? —
ее в себе ты сам изжил навеки,
о чем твердят нам старческие веки
твои и скупо сжатые уста.
1907
*
Готфрид Бенн (1886 — 1956)
Любовь
Любовь — и за поцелуем
зорко следит звезда;
Эрос, морем волнуем,
стонет в ночи — о да! —
ложе вздымает пена,
имя ищет волна —
Анадиомена
в раковине рождена!
Любовь — и рыдают струны,
и стрелок к вечности бег
с собою уносит луны,
часы, секунды, — ковчег
приподнимает вера
и, не зная преград,
не ведая гор размера,
ставит на Арарат.
Любовь — возвращенье слова,
сказанного тебе,
танец, первооснова;
в пламени, в ворожбе
в ней о тебе сгораю
и, не страшась огня,
за тебя умираю,
ты — за меня.
1927 — 1928
* * *
Что ни мгновенье
и что ни слог —
кровотеченье,
из раны ток —
питает недра,
густой, как мед,
но сердце щедро
его вернет.
Ослабив бремя,
дари́т крыло:
сарматам — стремя,
руси́ — весло. —
Не вопрошать лишь,
не помышлять —
а воплощать лишь
и впечатлять.
Есть лишь мгновенья
холодный свет —
кровотеченье.
Прочего нет.
Дымка в овраге,
пастыря зов —
о, это знаки,
что ты готов.
Голубизна ли,
неба просвет?
О, верность дали!
Прочего нет.
О, верность стягам
толп и держав!
О, верность знакам,
пусть знаки — ржавь!
Лишь превращенья
остывший след,
хмель, отвращенье.
Прочего нет.
1933
Турин
«Хожу я в обуви дырявой», —
в последнем написал письме
философ, обойденный славой
и повредившийся в уме.[1]
А мне не по карману книги —
сижу в сетях библиотек:
заметки, выписки, вериги —
вот дней моих туринских бег.
Когда Европы знать дрянная
Байройт вкушала и «шабли»,
стоял он, клячу обнимая,
пока в дурдом не увезли.
1936
Анемона
Невиданно, анемона!
Земля — холодна, пуста,
но веры и слова лоно —
твой венчик, твои уста.
И почва пока не благо,
но сила тебе дана
и — пусть ледяная — влага,
и тайна немого сна.
Невиданно, анемона!
Ты веру несешь и свет —
И лето, определенно,
большой соберет букет.
1936
Куда —
Куда способен вести ты
меня, ровесник светил,
кому все бездны раскрыты,
на вечность достало сил?
И уберечь от чего ты
можешь меня, кому
добро и зло — лишь литоты,
лишь шелест из тьмы во тьму?
О чем ты еще вещаешь
жильцу спешащих минут,
что еще обещаешь
жертве паучьих пут?
1938
Из цикла «Эпилог 1949»
Как часто вижу этот сад во сне я —
от Одера к востоку, мост и ров, —
и я стою, до одури пьянея,
среди сирени царственных кустов, —
тот мальчик, о котором сожалею, —
а, впрочем, мною знаемый едва,
любивший пруд и темную аллею…
(Но «счастье» и «забвенье» — лишь слова!)
В нем на гробнице треснувшей реченье
на чуждом языке рождало дрожь
при осознанье своего значенья —
«tu sais» — «du weißt» («ты это сам поймешь»).
1949
Пурин Алексей Арнольдович родился в 1955 году в Ленинграде. Поэт, эссеист, переводчик. Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и четырех книг эссеистики. Последняя по времени книга, соединившая избранные стихи из пяти поэтических сборников и эссеистику, подводящая итог полувековой работы в литературе, — «Паруса» (М., 2025). Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Произведения печатались в переводах на многие европейские языки.
Переводил и переводит с немецкого, голландского и эстонского языков (Райнер Мария Рильке, Мартинус Нейхоф, Гвидо Гезелле, Я.Х. Леопольд, Геррит Ахтерберг, Калле Каспер и др.); переводы издавались отдельными сборниками, публиковались в журналах и альманахах. Заведующий отделами поэзии и критики журнала «Звезда». Живет в Санкт-Петербурге.