Мне
кажется, стихотворный перевод более всего похож на экфрасис
— отображение некоего художественного произведения (картины, фрески, статуи,
собора) посредством литературного языка. Поэтому он, по сути, является творением
одного автора — переводчика. Какую ответственность Готфрид Бенн
может нести за пересказ его стихов, например, Виктором Топоровым,
у которого грандиозный немецкий поэт предстает злобным и мелочным мизантропом?
Или Гёте — за гениальные «Горные вершины…» Лермонтова, так мало похожие на не
менее великолепный образец. Или Райнер Мария Рильке —
за чудесное пастернаковское стихотворение «За
книгой», якобы отражающее его «Читателя» («Der Lesende»), где нет ничего коломенско-околоточного,
привнесенного переводчиком, — ни людей, собирающихся «в кружок», ни «околицы»,
ни «конца села», ни финального «света в последнем домике прихода», а сказано
просто и твердо: «и ближняя звезда как дальний дом» («der
erste Stern ist wie das
letzte Haus»).
То
есть любой поэтический перевод — это оригинальное стихотворение «переводчика»,
в меру его умения и понимания описывающее иноязычный подлинник. Только так и
стоит о нем судить и его оценивать. «Для
отрока, в ночи, глядящего эстампы, / За каждым валом — даль, за каждой далью —
вал; / Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!» — написано Мариной Цветаевой,
а не Шарлем Бодлером.
В
«Оде греческой вазе» Джон Китс восторгается неким творением античного ваятеля.
Григорий Кружков испытывает восхищение и перед мастерством скульптора-грека, и
перед искусством Китса:
О строгая весталка тишины,
Питомица медлительных времен,
Молчунья, на которой старины
Красноречивый след запечатлен!
О чем по кругу ты ведешь рассказ?
То смертных силуэты иль богов?
Темпейский дол или
Аркадский луг?
Откуда этот яростный экстаз?
Что за погоня, девственный испуг?
Флейт и тимпанов отдаленный зов?
Я
никогда не переводил немецких поэтов за деньги (гранты, резиденции и т. п.).
Голландцев (совместно со знатоком этого языка и нидерландской литературы) и
одного эстонца (великолепно владеющего русским и пишущего на нем прозу) — да.
То была отчасти «работа», а не чистое сочинительство.
С
немцами — Гёльдерлином, Рильке, Траклем,
Бенном — всегда было что-то вроде экфрасиса:
мне хотелось показать прекрасную вещь = стихо-творение («schöne Ding» = «Dinggedicht» Рильке) провиденциальному читателю, который
якобы (что нелепо, но нелепость и есть основа прозрения) ее не видит, не владея
немецким. Еще и потому, что блистательные Константин Богатырев или Владимир Микушевич показали ее не так, как это представляется мне.
Я
и располагал всегда эти «переводы» в своих книгах вперемежку с оригинальными
текстами. В последние два-три года оригинальное почти не писалось — посему
отчитываюсь за этот период тем, что есть.
*
Стефан Георге (1868 —
1933)
Из цикла «АЛГАБАЛ»
1
На
шелках возлежу без сна,
как о
чуде, о сне мечтая, —
всё
напрасно! — песня была одна
усыплявшая,
— но, истая,
не
пьянит то пенье ахейских жен,
что
когда-то мой слух пленило, —
только
вы берете меня в полон,
о
флейтисты с Нила!
Благовонный
вдыхаю я ваш эфир,
поглощаю
хлеб ваш небесный, —
покидаю
постылый и тесный мир
с благодарственной
песней, —
и под
веки спаленных глаз
наконец-то
полночь вступила, —
всем
собой принимаю вас,
о
флейтисты с Нила!
2
Зубцы
стены сверкают — медь да смальта —
на
солнце, поднимающемся ввысь, —
и голуби
кормильца заждались
среди
еще прохладного базальта.
Он
облачен в лазурные шелка,
он не
поклонник пурпурной порфиры,
на
рукавах — смарагды и сапфиры,
но
лишена колец его рука —
затем,
чтоб, улыбнувшись, пальцем чуть
коснуться
рычажка кормушки... Боги!
Вдруг
раб-лидиец пробегавший в ноги
бросается
бессмертному — и в грудь
свою,
поскольку всполошил пернатых
и
потревожил цезаря, кинжал
вонзает,
— и поток струится, ал,
на
зелень трав из жил его разъятых.
А царь,
всплеснув изнеженной рукой,
безмолвных
слуг небрежно подзывает
и о лидийце им повелевает
украсить
кубок памятной строкой.
1892
*
Райнер Мария Рильке (1875 —
1926)
Осень
Листва
летит, спадая свысока,
как если
б сад ронял ее небесный;
она
летит по линии отвесной.
И в
пустоте, ночной и многозвездной,
летит
Земля, огромна и тяжка.
Мы падаем
— так падает рука.
И
погляди — всё кружится над бездной.
Но Некто нежной дланью бестелесной
паденье
это держит все века.
1902
Дож
Послы
чужие ведали: Совет
скупился
на стремление любое
твое
сразить величьем белый свет:
не
канула б Республика в разбое
и
распрях, — и искал противовес
в
шпионах, дабы вскормленная сила
(так
львят растят) Совет не сокрушила, —
и ты всё
рос, приобретая вес,
бесчувственно
и не осознавая
неудержимый
рост, как ветвь живая,
— а что
ж Совет страшившая мечта? —
ее в
себе ты сам изжил навеки,
о чем
твердят нам старческие веки
твои и
скупо сжатые уста.
1907
*
Готфрид Бенн (1886 — 1956)
Любовь
Любовь —
и за поцелуем
зорко
следит звезда;
Эрос,
морем волнуем,
стонет в
ночи — о да! —
ложе
вздымает пена,
имя ищет
волна —
Анадиомена
в
раковине рождена!
Любовь —
и рыдают струны,
и
стрелок к вечности бег
с собою
уносит луны,
часы,
секунды, — ковчег
приподнимает
вера
и, не
зная преград,
не ведая
гор размера,
ставит
на Арарат.
Любовь —
возвращенье слова,
сказанного
тебе,
танец, первооснова;
в
пламени, в ворожбе
в ней о тебе сгораю
и, не страшась огня,
за тебя умираю,
ты — за меня.
1927 — 1928
* * *
Что ни
мгновенье
и что ни
слог —
кровотеченье,
из раны
ток —
питает
недра,
густой,
как мед,
но
сердце щедро
его
вернет.
Ослабив
бремя,
дари́т крыло:
сарматам
— стремя,
руси́ —
весло. —
Не
вопрошать лишь,
не
помышлять —
а
воплощать лишь
и
впечатлять.
Есть
лишь мгновенья
холодный
свет —
кровотеченье.
Прочего
нет.
Дымка в
овраге,
пастыря
зов —
о, это
знаки,
что ты
готов.
Голубизна
ли,
неба
просвет?
О,
верность дали!
Прочего
нет.
О,
верность стягам
толп и
держав!
О,
верность знакам,
пусть
знаки — ржавь!
Лишь
превращенья
остывший
след,
хмель,
отвращенье.
Прочего
нет.
1933
Турин
«Хожу я
в обуви дырявой», —
в
последнем написал письме
философ,
обойденный славой
и
повредившийся в уме.[1]
А мне не
по карману книги —
сижу в
сетях библиотек:
заметки,
выписки, вериги —
вот дней
моих туринских бег.
Когда
Европы знать дрянная
Байройт вкушала
и «шабли»,
стоял
он, клячу обнимая,
пока в
дурдом не увезли.
1936
Анемона
Невиданно,
анемона!
Земля —
холодна, пуста,
но веры
и слова лоно —
твой
венчик, твои уста.
И почва
пока не благо,
но сила
тебе дана
и —
пусть ледяная — влага,
и тайна
немого сна.
Невиданно,
анемона!
Ты веру
несешь и свет —
И лето,
определенно,
большой
соберет букет.
1936
Куда —
Куда
способен вести ты
меня,
ровесник светил,
кому все
бездны раскрыты,
на
вечность достало сил?
И
уберечь от чего ты
можешь
меня, кому
добро и
зло — лишь литоты,
лишь
шелест из тьмы во тьму?
О чем ты
еще вещаешь
жильцу
спешащих минут,
что еще
обещаешь
жертве
паучьих пут?
1938
Из цикла «Эпилог 1949»
Как часто вижу этот сад во сне я —
от Одера к востоку, мост и ров, —
и я стою, до одури пьянея,
среди сирени царственных кустов, —
тот мальчик, о котором сожалею, —
а, впрочем, мною знаемый едва,
любивший пруд и темную аллею…
(Но «счастье» и «забвенье» — лишь слова!)
В нем на гробнице треснувшей реченье
на чуждом языке рождало дрожь
при осознанье своего значенья —
«tu sais»
— «du weißt» («ты это
сам поймешь»).
1949
Пурин
Алексей Арнольдович родился в 1955 году в Ленинграде. Поэт, эссеист,
переводчик. Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания)
и четырех книг эссеистики. Последняя по времени книга, соединившая избранные
стихи из пяти поэтических сборников и эссеистику, подводящая итог полувековой
работы в литературе, — «Паруса» (М., 2025). Лауреат премий «Северная Пальмира»
(1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014)
и «Нева» (2014). Произведения печатались в переводах на многие европейские
языки.
Переводил
и переводит с немецкого, голландского и эстонского языков (Райнер
Мария Рильке, Мартинус Нейхоф,
Гвидо Гезелле, Я.Х. Леопольд, Геррит
Ахтерберг, Калле Каспер и
др.); переводы издавались отдельными сборниками, публиковались в журналах и
альманахах. Заведующий отделами поэзии и критики журнала «Звезда». Живет в
Санкт-Петербурге.
[1] Фридрих Ницше, 1889.