Мишкина лапа

Маленькие трагедии

 

Агния Барто написала за свою жизнь массу детских стихов, среди прочих очевидный шедевр: тоненькую, в несколько стишков, книжечку «Игрушки» — для самых маленьких. Издана в тридцать шестом, в ней есть кой-какие мелкие, видные только специалисту приметы тогдашней жизни, но в целом — подборка на все времена: сегодня любима читателями, как и прежде.

Родители с удовольствием читают ее деткам, детки с удовольствием слушают и выучивают наизусть. Стихов в «Игрушках» мало, их легко перечислить: «Мишка», «Лошадка», «Зайка», «Бычок», «Кораблик», «Мячик», «Козленок», «Слон», «Грузовик». Я только что обнаружил, что в мое собрание почему-то не входит «Самолет». Чем руководствовались издатели? У них что, авиафобия? 

Все тексты хороши, с правильным малышовым ритмом, все согреты улыбкой. Улыбка улыбкой, но давайте посмотрим, что там внутри происходит.  В «Лошадке», «Кораблике», «Грузовике» и пренебреженном «Самолете» никаких неожиданностей: гармоничный детский мир с небом без единого облачка. Что же касается всего остального… 

«Зайку бросила хозяйка» — о предательстве, одиночестве, беспомощности, невзгодах. 

«Уронили мишку на пол» — о превратности судьбы. 

«Спать пора, уснул бычок» — о бессоннице и разлуке.

«Идет бычок, качается» — о неуверенности и страхе. О вздохах. О неотвратимости падения.

«У меня живет козленок» — о том, что в этом мире легко заблудиться.

«Наша Таня громко плачет» — о потере, горе, слезах.

И все это для малышей?!

Какой ужас!

Правда, печали и воздыхания эфемерны. Мячик не утонет, слезы быстро высохнут, козленок отыщется, не успев даже толком напугаться, пострадавший мишка все равно будет любим, слониха лежит, должно быть, в соседнем ящике, так что любящие сердца завтра же соединятся, и бедный слон вовсе не обречен на одинокие ночи и глотание снотворных. Зайке, правда, на помощь никто не придет, никто не исцелит бычка от вздохов (похоже, падение его и впрямь неизбежно). Но ведь это только игрушки. Все их беды ненастоящие. Кроме того, несчастный зайка — жертва, необходимая моралистической риторике: его страдания востребованы для большого этического урока, преподанного Агнией Львовной своим маленьким ученикам, а если более адресно — ученицам. 

В четырех историях с бедами действуют ребенок и игрушка, в двух — только игрушки. Со всеми игрушками случается что-то плохое. Все игрушки мужского рода. В трех стихах явным образом действует девочка, об этом прямо говорится. В «Мишке» есть некая неопределенность, но художники предпочитают изображать девочку, да ведь и так ясно, что девочка. Что означает эта гендерная оппозиция?

Девочка бросает ненужную игрушку или подбирает и жалеет ее, находит потерявшуюся игрушку или теряет и плачет от бессилия. Конечно, это назидание о правильном отношении к одушевленным вещам, игровая модель отношений мамы и ребенка, но это и описание драм, где активную роль играет женщина, а мужчина лишь пассивный объект ее желаний и решений. Да, бросила зайку, сил моих больше нет! давно надо было! со скамейки сам уже слезть не может! дальше некуда! ищи себе другую няньку! подумаешь, делов-то, другая нянька, вот она, пожалуйста, дура сердобольная: все равно его не брошу, потому что он хороший! как же, хороший! помучайся с мое, узнаешь, какой хороший!

Зайка вовсе не обязательно жертва алкогольного или наркотического утомления. (Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.) Может, у него депрессия. Может, он поэт или живет исключительно духовными интересами, или дум великих полн. Пушкин произвел «Думы» Рылеева от немецкого «dumm». Зайка — универсальный образ мужской несостоятельности. Умная книжка, полезная: читайте, девочки, социализируйтесь, учитесь правильно относиться к своим будущим мужчинам, играйте во взрослую жизнь.

Стишок про мячик изобилует шипящими. Тогда почему Таня? Почему не Маша? Наша Маша горько плачет. Личные обстоятельства Барто или пик популярности Тани в тридцатых? Или Барто не интересовалась фонетикой? Не думаю, что интересовалась. Впрочем, не имеет значения: Таня так Таня. Таня никого не спасает, ничего не решает — просто плачет. Плачет от потери, от собственного бессилия, от обиды.

Единственный ребенок, названный в книжке по имени.

Единственный ребенок, о котором говорится в третьем лице, а так ведь все «я», ну в крайнем случае «мы».

Единственный ребенок, с которым случилось несчастье.

Это вы считаете, что ерунда. Чужую беду руками разведу! А Таня считает, что несчастье. Все беды в прочих стихах — удел игрушек, а тут живые детские слезы.

Единственный ребенок, к которому обращены слова утешения.

Но они не утешают. 

Лет через двадцать заплачет безымянная Танина дочка. Правда, не о мячике, упавшем в реку, а о шарике, улетевшем в небо. Типологически одно и то же. Потерявшая шарик девочка проплачет всю жизнь и обретет его вновь, когда жизнь прожита. Вечная история. То же предстоит Тане. Тише, Танечка, не плачь. Что плакать: утонет мячик, не утонет мячик — разве это горе? Горе впереди. Как много его впереди! Потому-то маленькая Таня и безутешна. Глядя на уплывающий вниз по течению мячик, что толку, что он не тонет, она знает, не умом, конечно, а как-то глубже и иначе, что эта потеря, кажущаяся ничего не понимающим взрослым утешителям смешной, вобрала в себя все будущие потери, обиды, несчастья, одиночество, бессилие, невозможность ничего изменить.

Речки впадают в реки, реки в море. В устье большой реки, услышав крики чаек и шум волн, почувствовав на губах соленый ветер, увидит на гальке рядом с выброшенными на берег обрывками водорослей и ракушками, среди множества разрозненных и странных на этом пустынном берегу вещей мокрый мячик. И не узнает его. И друг друга они не узнали. Или узнает?

 

«Игрушки» как интертекст

 

В каждой культуре есть базовые тексты: тексты, которые читали «все», а может быть, даже и все — без кавычек. «Игрушки» Барто как раз из этого ряда — основа национального консенсуса и безусловная скрепа. Как бы созданы, чтобы воспроизводиться и с легкостью опознаваться в разнообразных контекстах, безмерно далеких от породившего их сочинения.

Вот пара примеров, где немудреные игрушки из советского быта тридцатых годов становятся элементами новых целостностей, посеянные Агнией Барто семена дают нежданные и диковинные всходы.

 

1. Герой без лапы

 

Уронили рака на пол,

Оторвали раку лапу.

Раскручу его и брошу…

Он без лапы нехороший!

 

Это из перевода Михаилом Блехманом кэрролловской «Алисы». Перевел не только на русский язык, но и на язык русской культуры, чтобы здешние девочки (впрочем, почему только девочки? и мальчики тоже) могли получить удовольствие от литературной игры, как когда-то Алиса. Стала бы Алиса читать комментарии к тексту? Да никогда в жизни! Блехман воспроизвел игру с базовыми текстами, которые хорошо известны всем детям. Понятно, что в разных хронотопах такие тексты совпадать не могут — вот Блехман и занялся замещением. «Уронили мишку на пол» идеально подходит: мишка известен всем русским детям и комментария не требует. Естественно, Блехман кардинально меняет природу стишка Барто: морализаторская серьезность, вполне у Барто уместная, пародийно преображается, маленькая трагедия превращается в маленькую комедию с флером черного юмора. Оно и понятно: Барто писала для малышек, Кэрролл с Блехманом — для умных и смешливых девочек. А как же упомянутые только что мальчики? Ладно, и для мальчиков тоже.

Блехман повторяет подвиг Набокова, а если точнее, Сирина. Тот тоже мог бы сыграть с Барто, но в двадцать третьем, когда в литературе явилась преображенная в Аню Алиса, мишка еще не стал инвалидом, козленок не потерялся, мячик не уплыл по реке. Со временем базовые тексты изменились. Набоков запустил в текст не знающую ни заботы, ни труда божию птичку — когда он сочинял свое сочинение, эта птичка летала над каждым ребенком, клевала с руки, пела песенки, вездесущая была птичка, нынче скрылась с глаз, улетела незнамо куда, в теплые края, за сине море, кто чего про нее знает, а мишка с оторванной лапой, сколько лет прошло, вот он, непременная часть общей духовной жизни, праздник, который всегда с тобой, вечный герой нашего и вашего времени. Вы можете, не заглядывая в интернет, перечислить Десять заповедей? А разбуди вас ночью — «потому, что он хороший» наверняка знаете.

 

2. «Сейчас я упаду»

 

Литературная игра Блехмана демонстративна, рассчитана на узнавание, без этого была бы бессмысленна — теперь (для контраста) примеры, где апелляция к Барто носит хотя и входящий в авторский замысел, но менее очевидный и необязательный для понимания характер. Необязательный, но добавляющий образу остроту.

«Сейчас я упаду» вздыхающего бычка — самосбывающееся пророчество.  И у Агнии Барто, и у тех, кто «сейчас я упаду» принял близко к сердцу. У Вероники Долиной в «Гололеде» в чуть превращенной форме: «непременно упаду». Но совсем с иной интенцией. Как и в «Бычке», «упаду» — финал стихотворения.

 

Гололед — такая гадость,

Неизбежная зимой,

«Осторожно, моя радость», —

Говорю себе самой.

 

Ведь в любое время года

Помогает нам судьба,

А в такую непогоду

Затруднительна ходьба.

 

Я в дому совсем другая:

Раз на дню, наверно, сто

Я сама себя ругаю

И за это, и за то.

 

А сегодня не ругаю

И напрасно не корю.

«Осторожно, моя радость», —

Осторожно говорю.

 

Как ты справишься с дорогой?

Ведь ее не избежать.

Равновесие — попробуй

Равновесие держать.

 

Не волнуйся и руками

Без стеснения маши.

Равновесие, как знамя,

Равновесие держи.

 

Гололед — такая гадость,

Неизбежная зимой,

«Осторожно, моя радость», —

Говорю себе самой.

 

Не боюсь его нисколько,

Я всю жизнь иду по льду.

Упаду — сегодня скользко,

Непременно упаду.

 

На мой вкус, одна из лучших песен Вероники Долиной. На внешнем уровне текст прочитывается как переживание зимних неудобств — и этого было бы нам довольно. Но есть и другой уровень. Если бы речь шла только о гололеде, зачем бы женщине себя ругать, зачем признание: «Я всю жизнь иду по льду». Впрочем, при наличии эмпатии и без того ясно, что речь идет о чем-то большем, чем гололед.

Как женщина ни заговаривает себя, как ни боится признаться себе, ей хочется поскользнуться, ее неодолимо тянет к падению. На самом деле тоньше — в смятении чувств, с амбивалентностью: с желанием-нежеланием, со страхом. «Осторожно, моя радость». Окрашенный в эротический цвет зимний туман растворяет слабеющее моральное сопротивление: «Раз на дню, наверно, сто / Я сама себя ругаю / И за это, и за то», — фрагмент этот, во всяком случае в моем представлении, про Веронику Долину ничего не знаю, апеллирует к Посланию к Римлянам: «…о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую» (2:15) — про закон, встроенный в сердце, а также «Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (7:15) и в том же духе, цитировать уже не буду, 7:18-19 — апостола Павла ситуация внутреннего конфликта занимала, и он, по-видимому, первый, кто ее описал, притом отменно.

«А сегодня не ругаю» — карт-бланш на падение наконец получен.

Лев Толстой тычет пальцем в Библию и грозится: «Мне отмщение и Аз воздам» (Втор 32:35; Рим 12:19), но женщина уже пошла в разнос.

Кто решил в сердце своем: «Упаду» — упадет. Мотивация значения не имеет. Павел Флоренский сказал как-то (пересказываю по памяти): душа уже согрешила, но не нашла еще, с кем бы ей пасть. Женщина, судя по всему, нашла.

Песня наполнена самоиронией и теплотой, завершающий образ игрушечного падения делает неигрушечное падение («Не боюсь его нисколько») не таким уж и страшным. Вовсе не похоже на несчастного депрессивного бычка.

А вот игра с тем же «упаду» в совсем иной системе образов. Сергей Чудаков, «Расстрел» (1971).

 

Предъявили мне бумажку

Разрешили мне сказать

Дайте чистую рубашку

Перед тем, как расстрелять

И почти убитый даже

Я сквозь холод ледяной

Вспомню как лежал на пляже

Рядом с девушкой одной

Рано утром просыпаюсь

В розовеющем саду

Пахнет порох накаляясь

Залп. Сейчас я упаду

 

В отличие от Вероники Долиной, у Сергея Чудакова не перифраз, а прямая, хотя и незакавыченная цитата — завершающий текст серебряный гвоздик.

Стихотворение Сергея Чудакова цитируется по исследованию Ирины Сурат «Расстрел как тема русской поэзии ХХ века» («Новый мир», 2018, № 6). Ирина Сурат ставит это стихотворение в общий контекст темы, заявленной в названии.  У Чудакова расстрел — кошмар между явью и сном «с легким абсурдистским сдвигом („И почти убитый даже”)». Последние слова стихотворения Ирина Сурат понимает так: «Оказалось, что расстрел — игрушечный». Понять так можно, конечно, даже естественно, тем паче все завершается занижающей пародийной аллюзией, но есть все-таки и другая возможность: трагическая ирония оставляет финал открытым.

 

Слепорожденный

 

В приведенных примерах «Игрушки» использовались в качестве интертекста.

Далее будет показано, как простенькая ситуация, созданная в стишке из этой книжки, сама по себе становится моделью, апеллирующей, независимо от намерения Барто, к сложным и семантически нагруженным текстам.

Стихотворение это, как и прочие хрестоматийные стихотворения из «Игрушек», всем прекрасно известно, но я его все-таки для наглядности процитирую:

 

У меня живет козленок,

Я сама его пасу.

Я козленка в сад зеленый

Рано утром отнесу.

 

Он заблудится в саду —

Я в траве его найду.

 

Редакция сайта «РуСтих» задает вопрос: «О чем стихотворение?» и сама же на этот трудный вопрос отвечает: «В стихотворении Агнии Барто „Козленокˮ оживает мир детской заботы и ответственности. На фоне яркого сада маленькая героиня с нежностью ухаживает за своим непоседливым козленком, отражая искренность и радость общения с природой. Это стихотворение выделяется своей легкостью и добротой, напоминая о важных ценностях дружбы и внимательности»^[1].

Стало быть, радость общения с природой.

Или все-таки история о том, как легко заблудиться?

Совсем рядом с домом.

В прекрасном месте.

В прекрасном месте и в двух шагах от дома — еще страшнее: ведь эти прекрасность и домашняя надежность, столь важные для ребенка, оказываются мнимыми и чреватыми опасностями. 

Беда настигает козленка-ребенка не потому, что он не послушался родителей или своей маленькой доброй пастушки (она, собственно, и есть родители), не потому, что сделал или даже задумал сделать что-то плохое, и, уж конечно, не из-за случайного стечения обстоятельств — беда козленку на роду написана, вписана в жизненный сценарий, не зависит от поведения и, равно как и спасение, провиденциальна: козленок обречен заблудиться и испытать ужас от своего внезапного одиночества — именно для того, чтобы быть спасенным. 

Провиденциальный сценарий для козленка сочинен девочкой, которая играет таким образом не только в маму и не только в жену (см. выше), но и в Бога.

Структурно это соответствует истории Иосифа и истории Иова. И тот, и другой пропал и был спасен. Иосиф путем размышлений обнаруживает написанный на небесах сценарий, в котором ему без уведомления отведена главная роль, и сообщает об этом братьям (Быт 50:19-20). Что касается Иова, то посвященная ему книга прямо начинается с пролога на небесах, где этот сценарий создается. Нам, читателям, о нем известно, Иову — нет.

Обе истории осложнены тем, что в них действуют разнонаправленные воли: в случае Иосифа — множество персонажей, в случае Иова — Сатана, жена, друзья. Успех сценария невозможен без напряженных усилий главных героев. Иов мог бы проклясть Бога и умереть, как предлагала ему мудрая женщина, Иосиф — сойти с дистанции на многочисленных поворотах своей авантюрной жизни. Однако успех сценария предопределен, поскольку сценарист — Бог. Здесь антиномия свободы воли и необходимости — необходимость предопределена всемогуществом и всеведением Бога.

В отличие от этих двух историй, в Евангелии есть неосложненный рассказ о человеке, который так же становится персонажем небесного сценария помимо своей воли, будучи об этом вовсе неосведомленным. Лапидарный рассказ этот полностью и без оговорок структурно совпадает с детским приключением, описанным в книжке Барто. Точнее, рассказ Барто совпадает с евангельским: «И проходя, увидел человека, слепого от рождения. Ученики Его спросили у Него: Равви! Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии» (Ин 9:1-3).

Неужели ученики думали, что слепорожденный мог согрешить еще в материнской утробе? Что он там мог натворить?

Ответ Иисуса асимметричен. Попросту говоря, это вообще не ответ на заданный вопрос, поскольку сам вопрос неправильный, нерелевантный, и с этой точки зрения ответа на него вообще не существует. Краткое высказывание Иисуса двучастно.

 Во-первых, Иисус обрушивает картину мира учеников, их веру в самоочевидный универсальный нравственный механизм: будешь себя хорошо вести, получишь пирожок, будешь плохо, получишь по потылице — для учеников это самоочевидно, об этом свидетельствует их согласный вопрос. Мысль, что выпавшие на долю человека несчастья вызваны его нравственными дефектами, владеет умами, мысль эта фундаментальна, укоренена в библейском тексте — можно привести массу примеров, ограничусь одним: «Я был молод и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба» (Пс 36:25). Да весь псалом об этом. Праведник не может быть оставлен, будешь хорошо себя вести — не заблудишься. На этом в существенной мере построена протестантская этика. Между тем в евангельском эпизоде два поколения безгрешных людей (идеальная лабораторная модель, возможная только умозрительно), и такое ужасное несчастье.

Во-вторых, Иисус говорит, почему пострадал конкретный человек: потому что Бог его специально для этого и избрал и он стал персонажем написанного для него на небесах персонального сценария.

Поразительный рассказ, смысл которого далеко выходит за рамки конкретного эпизода.

Как всегда, для более полного понимания речей Иисуса, надо принимать во внимание их адресата. Возникает естественный вопрос, почему сказанное было сказано только (келейно) ученикам, а не всем присутствующим при исцелении? По всей видимости, Иисус решил кардинально изменить картину мира учеников, но не считал это правильным в отношении внешних людей: для них вера в прагматическую силу нравственного закона должна была (по крайней мере до времени) оставаться приоритетной.

Страдания Иосифа — необходимая часть плана по спасению семьи, из которой родится в будущем еврейский народ.

Страдания Иова выводит его на новый уровень понимания себя, мира и Бога^[2].

Страдания слепорожденного не нужны ни для чего, кроме демонстрации могущества и милосердия Бога.

Парадоксальная мысль, что у человека может быть искалечена для этого жизнь, обладает для учеников совершенной новизной — просто не могла бы самостоятельно прийти им в голову, если бы не были на наших глазах научены. Непонятно, почему они не задают вопросов, возможно, так поражены, что и вопросов нет.

Я вовсе не утверждаю, что Агния Львовна, сочиняя стишок про козленка, листала Новый Завет в поисках эпизода об исцелении слепорожденного — такая сценка выглядела бы фрагментом абсурдистской пьесы. Вообще нет уверенности, что Барто Евангелие когда-нибудь раскрывала, однако в своем простеньком сюжетце неумышленно воспроизвела в игровой (игрушечной) форме как раз процитированное: «не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии».