Три войны Булата Окуджавы

 

Важное для моей темы сообщение прозвучало уже на первой конференции, посвященной творчеству Булата Окуджавы. В докладе Л. И. Лазарева, потом ставшем статьей, «„Ах, что-то мне не верится, что я не пал в бою...” (Булат Окуджава и война)» были намечены основные контуры обозначенной темы: Окуджава был представлен как один из поэтов военного поколения, перечислены около сорока военных стихотворений разных лет, наконец, сделана попытка найти их доминанту, архетип, «поэтическую формулу»:

 

Многие поэты наши искали и предлагали в своих стихах слово, которое претендовало на то, чтобы стать поэтической формулой войны. Василий Лебедев-Кумач: «Идет война народная, священная война» («Священная война»). Александр Твардовский: «Бой идет святой и правый, смертный бой не ради славы, ради жизни на земле» («Василий Теркин»). Константин Симонов: «Да, война не такая, какой мы писали ее, — это горькая штука...» («Из дневника»). Михаил Кульчицкий: «Война ж совсем не фейерверк, а просто трудная работа...» («Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник...»). Борис Слуцкий: «А война — была. Четыре года. Долгая была война» («Ордена теперь никто не носит»). Давид Самойлов: у него война — это «роковые, свинцовые, пороховые» годы («Сороковые...»).

Булат Окуджава предложил свое определение: «Ах, война, что ж ты сделала, подлая...» («До свидания, мальчики»). Развернутое и реализованное в его песнях и стихах, в автобиографической повести «Будь здоров, школяр», это «подлая» ошарашивало, потому что резко расходилось с утвердившимся в нашей пропаганде и в нашем искусстве взглядом на войну. <…>

Пережитое на войне помогло сбросить шоры милитаристского догматизма — и идеологического, и эстетического, отвратило от культовой мифологии, от пропагандистского позерства в искусстве, от батальной литературщины^[1].

По поводу предложенной формулы даже состоялась небольшая стилисти­чески-идеологическая полемика.

«Меня глубоко взволновал доклад Лазаря Лазарева „Булат Окуджава и война”. <…> Действительно, Булат Окуджава первый, кто отделил войну от примелькавшихся ходульных эпитетов, назвав ее подлой. С той поры это определение, накрепко пристав к слову „война”, и для меня лично стало той прорезью, через которую я пропускал свою память Ленинградской блокады» (В. Оскоцкий).

«Тут инверсия играет огромную роль. Одно дело — сказать „подлая война”. „Ах, война, что ж ты, подлая, сделала” — это другая интонация, это не надо переводить в термин. Великая Отечественная война никогда подлой не была, никогда» (С. Лесневский)^[2].

Однако ни участники первой конференции, ни, насколько я знаю, последующие исследователи не обратили внимания на то, что стихи Окуджавы о войне неоднородны, что поэт, в сущности, создал три различных образа войны, которые не мирно сосуществуют, эволюционно сменяются, а скорее конфликтуют, отменяют друг друга.

В ранних стихах Окуджавы изображается реальная война, дается лирическое изображение фронтового быта в конкретных предметных деталях, опирающееся на собственный жизненный опыт, описанный и в повести «Будь здоров, школяр» (1961).

 

Трава не выжжена, лесок не хмур,

и до поры

объявляется перекур.

Звенят комары.

<…>

Мне немного лет...

Гибнуть толку нет...

Я ночных дозоров не выстоял...

Я еще ни разу не выстрелил...

Я в сопревшую листву зарываюсь

и просыпаюсь...

 

Я, к стволу осины прислонившись, сижу,

я в глаза товарищам гляжу-гляжу:

а что, если кто-нибудь в том сне побывал?

А что, если видели, как я воевал?

 

(«Первый день на передовой», 1957; 136^[3])

 

А я жевал такие сухари!

Они хрустели на зубах, хрустели.,.

А мы шинели рваные расстелим —

и ну жевать. Такие сухари!

 

Их десять лет сушили, не соврать,

да ты еще их выбелил, песочек...

А мы, бывало, их в воде размочим —

и ну жевать, и крошек не собрать.

 

(«Сто раз закат краснел, рассвет синел…», 1958; 148)

 

Большинство подобных текстов датируется концом 1950 — началом 1960-х годов. Автор стихов органически входит в круг таких фронтовых лириков, как К. Ваншенкин, Е. Винокуров, А. Межиров или, скажем, реже вспоминаемые С. Орлов или В. Шефнер.

 

Итак, всё кончено. Я выжил.

Обмотки. В недрах вещмешка

Буханка. В тряпке соль. Я вышел,

Держась за притолку слегка.

 

(Е. Винокуров. «Выжил»)

 

Просыпаюсь и курю…

Засыпаю и в тревожном

Сне

       о подлинном и ложном

С командиром говорю.

Подлинное — это дот

За березами, вон тот.

Дот как дот, одна из точек,

В нем заляжет на всю ночь

Одиночка пулеметчик,

Чтобы нам ползти помочь.

 

(А. Межиров. «Просыпаюсь и курю…»)

 

По горным кряжам, вырубкам и долам,

На краткий миг склоняясь над ручьем,

Шагал я с неудобным и тяжелым

Противотанковым ружьем.

 

В ночи ориентируясь по звездам,

Пуская ввысь махорочный дымок,

Привык себя считать я очень взрослым —

Иначе б это выдержать не смог.

 

(К. Ваншенкин, «По горным кряжам, вырубкам и долам…», 1956)

 

Лирическое «Я» в таких стихах, несомненно, связано с образом самого поэта.

Но практически одновременно у Окуджавы появляются стихотворения, в которых та же война (ее позднее назовут Великой Отечественной) предстает в несколько иной — возвышенно-героической ипостаси. Этот более короткий ряд начинается со стихов-песен «Король (1957) и «До свидания мальчики» (1958), а его кульминацией, несомненно, стала песня из кинофильма «Белорусский вокзал» (1969).

Лирическое самовыражение сменяется здесь представлением других персонажей, картинка из жизни героя — балладной описательностью. Конечно, в эпитете подлая, который стал предметом полемики (см. выше), нет никакого пацифизма, общей оценки войны. Стихотворение строится (так оно и исполняется в фильме «Не самый удачный день», 1966) как диалог мальчиков и девочек (фольклористы называют такое строение амебейной композицией)^[4].

Дважды повторенный эпитет подлая все-таки ситуативен. Война разлучает мальчиков и девочек, но она же одних превращает в высоких и ведет тех и других к самопожертвованию (и себя не щадите — платьица белые / раздарили сестренкам своим).

Пред нами уже образ войны, лишенный конкретных предметных деталей, хотя, безусловно, ориентированный на опыт Второй мировой войны.

Пули и гранаты, вой орудий, война, о которой поют мальчики-девочки, — любая — но героическая — война! Это позволяет включить в круг второй войны Окуджавы и «Сентиментальный марш» (1957), в котором упоминается «далекая гражданская» война.

Песня из «Белорусского вокзала» тоже аранжируется как марш о другой войне. В ней сохраняется так же возвышенно-героическая образность: горит и кружится планета; нас ждет огонь смертельный, но все ж бессилен он; нам нужна одна победа, / одна на всех, мы за ценой не постоим.

В этих стихах появляется и очень важное для поэтов военного поколения «мы»^[5]: «И только мы, плечом к плечу…», «…нам нужна одна победа, одна на всех…» («Белорусский вокзал»), «Над нашими домами разносится набат…», «…но долю выбрали мы сами…» («Песенка о московских ополченцах»), «А мы с тобой, брат, из пехоты…», «С войной покончили мы счеты…» («А мы с тобой, брат, из пехоты…»).

Ближе всего этот второй Окуджава уже не к поэтам военного поколения, а к героическим песням-балладам В. Высоцкого «Он не вернулся из боя» (1969), «Сыновья уходят в бой» (1969) «Мы вращаем землю» (1972)^[6].

В этих песнях, кстати, есть и образные совпадения: «Наши мальчики головы подняли / Повзрослели они до поры» («До свидания, мальчики») — «Мы не успели оглянуться — / А сыновья уходят в бой!» («Сыновья уходят в бой»); «Врастаем в землю тут» («Белорусский вокзал») — «Землю тянем зубами за стебли» («Мы вращаем Землю). В главных балладах совпадает и предельный масштаб, взгляд на бой/сражение откуда-то сверху, почти из космоса: Планета у Окуджавы, Земля у Высоцкого.

Однако самой обширной оказывается картина третьей войны Окуджавы, образ которой, кажется, уникален по крайней мере отсутствует у современников. У его истоков — тоже тексты конца пятидесятых годов: «Песня о солдатских сапогах» (1957) и «Медсестра Мария» (1957).

В шести строфах первой песни четко прописан сюжет ухода — возвращения — повторного ухода куда-то. Дан намек на возможную женскую измену: «А где же наши женщины, дружок, / когда вступаем мы на свой порог? / Они встречают нас и вводят в дом, / но в нашем доме пахнет воровством» (143).

Но о какой войне идет речь? В тексте нет ни одной конкретной детали-намека. Сюжет развертывается в условном пространстве/хронотопе, знаком-лейтмотивом которого становится образ, вынесенный в заглавие.

Сравним его с этим (стихотворение написано практически одновременно): «Дороги непогодою размыты, / и сапоги раскисли от воды» («Письма», 1956; 111). Или с этим: «А есть слова: шинелей серый ряд. / В литые сапоги они обуты, / ремни свои затягивают круто, / махоркою прогорклою дымят» («Есть разные красивые слова…», 1959; 165). Предметные детали здесь сцеплены с другими и четко характеризуют пространство-время.

Обратная ситуация — в «Медсестре Марии». Дважды (с небольшими вариациями) произнесенная реплика героя «Нет, ты представь: офицерские дочки на нас и глядеть не хотят») окольцовывает сцену любовного свидания, видимо, раненого солдата с этой девушкой:

 

А поле клевера было под нами,

тихое, как река.

И волны клевера набегали,

и мы качались на них.

 

И Мария, раскинув руки,

плыла по этой реке.

И были черными и бездонными

голубые ее глаза. (144)

 

Однако и здесь поэтика остается прежней. Мария скорее ближе библейской Магдалине, чем медсестре Великой Отечественной, то ли в роли лирической героини^[7], то ли «походно-полевой жены»^[8]. Никаких реальных, исторических примет, конкретных деталей и в этом стихотворении нет.

Эти принципы (размытость, неопределенность исторического времени, условность названных персонажей) Окуджава последовательно сохраняет в последующих текстах несобранного цикла, но целостного мира. В него входят едва ли не самые известные песни Окуджавы: «Песенка о пехоте» (1961) и «Песенка кавалергарда (1975), «Капли датского короля» (1964) и «Ваше благородие…» (1967), «Батальное полотно» (1973) и «Старинная солдатская песня» (1973).

Сходство мотивов и особенности поэтики позволяют включить в этот ряд/мир и стихотворения, формально не связанные с войной, но с разных сторон освещающие тему: «Бумажный солдатик» (1959) «Оловянный солдатик моего сына» (1964), «Ночной разговор» (1962) и «Я пишу исторический роман» (1975).

Персонажи третьей войны Окуджавы (в единственном и множественном числе) — юнкера, кавалергарды, гусары, короли, императоры, флигель-адъютанты, трубачи, медсестра, маркитантка, капельмейстер, сержант, господин лейтенант, дирижер, ефрейтор, наконец, воитель. Привычные генералы и солдаты тоже иногда упоминаются, но они тонут, растворяются в многообразии других должностей, званий и квалификаций.

Где, на какой реальной войне они могли бы встретиться? Даже первая Отечественная, которую живописал Денис Давыдов, не подходит. Туда не попали бы ни андерсеновские старый король или бумажный солдат, ни седой командир, безумный ординарец и безобразный денщик «пыльной армии леших» («Из окна вагона», 1964; 283).

В стихах романного генерала Опочинина из «Свидания с Бонапартом» нет упоминаний ни о французах, ни о русских, а есть итоговое размышление о свидании с Богом и озорное суждение о смене поколений — благодаря как раз войне.

 

Окончен бой. И в нем, в жестоком,

мы проиграли. Генерал

на льдину хрупкую упал.

Войны таинственным итогом

пренебрегая, мертвым оком

последний подает сигнал

прощания пред встречей с Богом.

 <…>

Нам преподало Провиденье

не просто меру поведенья,

а горестный урок паденья:

и за кровавый тот урок

кому тут выскажешь упрек —

пустых словес нагроможденье?

 

Ну хорошо. Он бездыхан.

А мы-то как же, молодые,

пусть вшивые, но ведь живые?

Неужто из горячих ран

себе соорудим карьеру

и будем хвастаться не в меру

под батальонный барабан?

 

(Из стихов генерала Опочинина 1812 года,

1989; 445 — 446)

 

В написанном одновременно стихотворении «Ироническое обращение к генералу» как раз и появляется абстрактный, подходящий любой эпохе воитель.

Л. И. Лазарев назвал некоторые военные стихи Окуджавы («Проводы юнкеров», «Песенка о молодом гусаре», «Нужны ли гусару сомненья...» и др.) кос­тюмно-историческими, другие («Старый король», «Капли Датского короля», «Воен­ные портняжки») — сказочными. На наш взгляд, между ними нет границы, да и что сказочного в «Каплях…»?

Новелла Матвеева одновременно с Окуджавой придумала и спела про «Страну Дельфинию» (1961).

Семен Гудзенко чуть раньше открыл свою творчески плодородную провинцию.

 

У каждого поэта есть провинция.

Она ему ошибки и грехи,

все мелкие обиды и провинности

прощает за правдивые стихи.

 

И у меня есть тоже неизменная,

на карту не внесённая, одна,

суровая моя и откровенная,

далёкая провинция — Война…

 

(Я в гарнизонном клубе, за Карпатами…», 1947)

 

В течение трех с лишним десятилетий наряду с другими песнями, стихами, мирами Булат Окуджава живописал провинцию Войну, которая стала в итоге страной. Но для этой Войны, в отличие от первой и второй, нет места на исторической карте.

М. Бахтин называл одним из признаков эпоса абсолютное эпическое прошлое, «время праотцев и героев, отделенное непроходимой границей от реального времени современности»^[9]. Окуджава тоже отделяет свою третью войну от современности, создавая образ легендарной страны вне времени, абсолютного лирического прошлого, где сосуществуют сказочные короли, бумажные и оловянные солдатики, воители разных чинов и званий, кавалергарды Отечественной и красноармейцы с юнкерами гражданской войны.

Этот мир не бесконфликтен. Напротив, в нем появляются разломы, которых были лишены первая и вторая война.

«Сыпь пощедрей, товарищ старшина! / Пируем — и солдаты и начальство... / А пули? Пули были. Били часто. / Да что о них рассказывать — война» — персонажи первой войны Окуджавы.

Они же переходят на вторую, но включаются в героически-возвышенный контекст: «Мы все — войны шальные дети: и генерал и рядовой» («А мы с тобой, брат, из пехоты…», 1975; 348).

«Мы все… пируем… дети» — ой ли? Единство воюющего воинства на третьей войне оказывается расколото не только по линии шальные дети — беспощадные враги.

Диалог господина генерала и господина лейтенанта (заметим, что одно из самых поздних стихотворений цикла) начинается с шутейного разговора «про баб», но оканчивается в той области, которая была предметом мучительных размышлений Василя Быкова, а позднее — Георгия Владимова.

«Это касалось всех от маршала до рядового, мудро усвоивших солдатскую истину на войне: немецкий пулеметчик может промахнуться, не попасть в цель; в случае же неповиновения промаху не будет»^[10].

 

— Господин лейтенант, не к добру всё это!

Мы ведь здесь для того, чтобы побеждать...

— Господин генерал, будет вам победа,

да придется ли мне с вами пировать?

<…>

— Ну гляди, лейтенант, каяться придется!

Пускай счеты с тобой трибунал сведет...

— Видно, так, генерал: чужой промахнется,

а уж свой в своего всегда попадет.

 

(«Дерзость, или разговор перед боем», 1984; 405)

 

И еще, через три года, но как продолжение той же темы.

 

Черный ворон сквозь белое облако глянет —

значит, скоро кровавая музыка грянет.

В генеральском мундире стоит дирижер,

перед ним — под машинку остриженный хор.

У него — руки в белых перчатках.

Песнопенье, знакомое с давешних пор,

возникает из слов непечатных.

 

Постепенно вступают штыки и мортиры, —

значит, скоро по швам расползутся мундиры,

значит, скоро сподобимся есть за двоих,

забывать мертвецов и бояться живых,

прикрываться истлевшею рванью...

Лишь бы только не спутать своих и чужих,

то проклятья, то гимны горланя.

 

(«Черный ворон сквозь белое облако глянет…», 1987; 422)

 

В этом легендарном мире в абсолютном родстве, взаимопроникновении оказываются жизнь и смерть, любовь и разлука, постоянно звучит музыка, играют оркестры — до и после войны.

 

На полянке разминаются оркестры духовые

и играют марш известный неизвестно для чего.

Мы пока еще все целы, мы покуда все живые,

а когда нагрянет утро — там посмотрим, кто кого.

 

(«На полянке разминаются оркестры духовые…», 1987; 424)

 

Разыгрался на славу оркестр допотопный.

Все наелись от пуза музыки окопной.

Дирижер дирижера спешит заменить.

Те, что в поле вповалку (прошу извинить),

с того ворона взоров не сводят,

и кого хоронить, и кому хоронить —

непонятно... А годы уходят.

 

(«Черный ворон сквозь белое облако глянет…», 422)

 

Но эта легендарная война все-таки там, в абсолютном прошлом, поэтому даже самые острые конфликты видятся сквозь ностальгическую дымку.

«Тамань» — «До свидания, мальчики» — «Ваше благородие…», пожалуй, — три опорных камня в фундаменте этих образов войны: реальная, героическая, легендарная.

Основные военные стихи Окуджава написал на рубеже пятидесятых-шести­десятых годов и в середине семидесятых. В последние десятилетия тема стала эпизодической, пунктирной, но обнаружились любопытные вариации.

Во-первых, поэт иногда обращался к прежнему образу, но менял регистр, переводил его на другой уровень.

Героическая песня о Леньке Королеве через два десятилетия обнаруживает бытовую основу, приближается к ранней субъективной (от лирического Я) лирике.

 

Вот король уехал на войну. Он Москву покинул.

Иль не ту он карту подобрал, из колоды вынул?

Как же без него теперь Москва, сам он без Москвы?!

Ни из сердца не идет она, ни из головы.

<…>

До чего ж кровавая война! Нет ее кровавей.

Но, покуда он бежит, хрипя о своей державе,

перед ним — лишь мамины глаза, да судьба его,

дворик детства, крашеная дверь... Больше ничего.

 

(«Вот король уехал на войну. Он Москву покинул…», 1970-е; 378)

 

А лейтмотив до свидания мальчики/девочки вдруг всплывает в другой, бытовой ситуации — при встрече с вооруженной девушкой на улице в Израиле.

 

Сладкое бремя, глядишь, обернется копейкою:

кровью и порохом пахнет от близких границ.

Смуглая сабра с оружием, с тоненькой шейкою

юной хозяйкой глядит из-под черных ресниц.

 

<…>

Вот и кричу невпопад: до свидания, девочки!

Выбора нет! Постарайтесь вернуться назад!..

 

(«Сладкое бремя, глядишь, обернется копейкою…», 1993; 504)

 

Во-вторых, некоторые тексты Окуджавы приобретают вообще-то не свойственный поэту символический характер. В одном из легендарных стихотворений с вызывающе-бытовым заглавием война вдруг становится даже не символом, но — аллегорией, напоминая средневековые «бедствия войны». Музыкальные инструменты (Барабан и Кларнет), вещи (Костыль) и даже труднодостижимое понятие (Смерть) оживают и заменяют людей.

 

В этом поле осколки как розги

по ногам атакующих бьют.

И колючие ржавые розы

в этом поле со звоном цветут.

 

И идет, не пристроившись к строю,

и задумчиво тычется в пыль

днем и ночью, верста за верстою

рядовой одноногий Костыль.

 

У полковника Смерти ошибки:

недостача убитых в гробах —

у солдат неземные улыбки

расцветают на пыльных губах.

 

Скоро-скоро случится такое:

уцелевший средь боя от ран,

вдруг запросит любви и покоя

удалой капитан Барабан.

 

И, не зная, куда и откуда,

он пойдет, как ослепший на свет...

«Неужели вы верите в чудо?!» —

поперхнется поручик Кларнет.

 

(«Из фронтового дневника», 1970-е; 370)

 

Самым загадочным — и пророческим — стихотворением Окуджавы кажется «Черный мессер». Вполне бытовые «мессершмиты как вороны» появляются в «Короле». Но этот мессер многократно возникает из сна и, проигрывая бой, возрождается и возвращается.

 

Каждый вечер, каждый вечер

у меня штурвал в руке,

я лечу к нему навстречу

в довоенном «ястребке».

<…>

Он пробоинами мечен,

он сгорает, подожжен,

но приходит новый вечер,

и опять кружится он.

 

И опять я вылетаю,

побеждаю, и опять

вылетаю, побеждаю...

Сколько ж можно побеждать?

 

(«Черный мессер», 1961; 219)

 

Вопрос, на который не только Булат Окуджава не дал ответа.

 

Приложение

Военная лирика Булата Окуджавы^[11]

 

Реальная, бытовая война (24)

9. Ночь после войны (1955)

12. Письма (1956)

35. Ангелы (1957)

38. Первая ночь на передовой (1957)

54. Я ухожу от пули, делаю отчаянный рывок… (1958)

55. Тамань (1958)

56. Сто раз закат краснел, рассвет синел… (1958)

58. Не вели, старшина, чтоб была тишина… (1958)

114. Ах война она не год еще протянет… (1959?)

115. Не верь войне, мальчишка… (1959?)

274. Четыре года (1959?)

632 Это случится, случится… (1960)

149. Отрада (1960 — 1961)

646. Вот я, убитый, падаю с бережка… (1964)

651. Баллада о пшене (1967)

285. Военный портняжки (1969)

355. Вот король уехал на войну. Он Москву покинул… (1970-е)

362. Поминальная (1980)

371. Глас трубы над городами… (1982)

665. Перед телевизором (1983)

383. Под Мамонтовкой жгут костры… (1984)

395. Поздравьте меня, дорогая: я рад, что остался в живых… (1985)

442. Воспоминание о Дне Победы

553. Сладкое бремя, глядишь, обернется копейкою… (1993)

 

Романтическая, героическая война (11)

37. Сентиментальный марш (1957)

43. Король (1957)

63. До свидания мальчики (1958)

147. Песенка веселого солдата (1960 — 1961)

153. Шла война к тому Берлину (1960 — 1961)

159. Черный мессер (1961)

278. Белорусский вокзал (1969)

282 Часики (1969)

280. Песенка о московских ополченцах (1975)

315. А мы с тобой, брат, из пехоты… (1975)

423. Старики умирать не боятся… (1987)

 

Мифологическая, легендарная война (37)

48 Песня о солдатских сапогах (1957)

51 Медсестра Мария (1957)

97. Бумажный солдатик (1959)

161. Песенка о пехоте (1961)

164. Старый король (1961?)

177. Ночной разговор (1962)

220. Оловянный солдатик моего сына (1964)

224. Капли датского короля (1964)

231. Из окна вагона (1964)

264. Ваше благородие… (1967)

298. Затихнет шрапнель и начнется апрель… (1973)

307. Батальное полотно (1973)

308. Послевоенное танго (1973)

309. Старинная солдатская песня (1973)

310. Песня красноармейца (1973)

276. Проводы юнкеров (1975)

319. Песенка кавалергарда (1975)

322. Я пишу исторический роман (1975)

333. Солнышко сияет, музыка играет… (1979 — 1980)

343. Из фронтового дневника (1970-е)

348. Оркестр играет боевые марши… (1970-е)

354. Впереди идет сержант... (1970-е)

377. Нужны ли гусару сомненья… (1982)

382. Песенка о молодом гусаре (1983)

385. Примета (1984)

386. Красотки томный взор (1984)

390. Дерзость, или Разговор перед боем (1984)

416. Черный ворон сквозь белое облако глянет… (1987)

419. На полянке разминаются оркестры духовые… (1987)

422. Распахнуты дома. Безмолвны этажи. (1987)

426. От войны войны не ищут… (1988)

449. Ах, оркестры духовые… (1988)

452. Из стихов генерала Опочинина 1812 года (1989)

453. Ироническое обращение к генералу (1989)

541. Ехал всадник на коне… (1992)

552. Песенка корниловца (1991)