Песенки на сто лет

Заклинание

 

Выйду я из дома дверями,

пойду улочкой да переулочком,

пустырём да гаражами,

выйду на широкую площадь.

На широкой площади стоит камень гранитный, слезами омытый.

Вокруг того камня гранитного рыщут звери лютые,

внутри того камня гранитного бьётся сердце открытое,

бьётся, тяжело, с перебоями.

Над тем сердцем открытым

летает косатая ласточка.

Она от жизни ушла и от смерти ушла,

оставила в их железных зубах по хвостовому пёрышку.

Говорит мне касатка ласточка:

принеси земли с десяти полей,

в пяти городах и пяти сёлах,

спроси в каждом, как они называют голод, войну и мор,

спроси в каждом, что они называют «голод», «война» и «мор»,

принеси из журавля-колодца живой воды в десятилитровых вёдрах,

принеси мёртвой воды в пластиковых пятилитровках,

                                  той, которую дают на 3 часа раз в неделю,

воздух принеси из-под земли, где рассказывает сказки детям, а взрослым поют песни, чтобы не было так страшно,

и с высоты, где летает всякое, живое и неживое,

перемешай эту землю, воду и воздух,

пусть песчинка простит песчинку,

а капля сольётся с каплей,

пусть дыхание станет синхронным, как у влюблённой пары перед рассветом,

полей своей кровью, потом или слезами,

и тогда вырастет дерево, связующее небо и землю,

и зашелестит листами, круглыми, и овальными, и в форме сердечка,

и зашепчет ветер, перебирая те листья:

не будет вам ни прощения и ни веры,

и ни летней радости, и ни зимнего покоя,

и ни цветка, и ни ягоды, и ни фрукта,

если вы не научитесь слышать,

если вы не научитесь помнить,

да будут слова мои крепки

от первой ветки

                 и до последней щепки.

 

*  *  *

 

И вслед звучит музы́кою прекрасной

Виниловый проигрыватель-тиль.

Цветы, коты, чужой руки несчастной

Записка, чем кормить. Кружится пыль

На чёрном диске, но её всё чаще,

Всё чище убирает полный звук.

Все с нами существуют в настоящем:

Оставивший квартиру старший друг,

И Мандельштам, и стук водопроводчиков,

И собственный семнадцатый-тый год,

И факелы на пражской площади.

У них прошло, вот и у нас пройдёт.

 

*  *  *

 

Это моё тело, я не могу уехать отсюда.

Это руки-каналы обнимают каменный остров.

Это лёгкие-печени дома:

            ступени, чугунной листвой и цветами увитые,

            ведут на самую крышу.

 

И если тело моё породило гнойную язву,

            разве смогу я, оставив его, найти другое?

И если руки мои в наручниках,

            разве могу я их отбросить, как ящерица отбрасывает свой хвост?

И если лёгкие-печени полны мерзостной слизи,

            как могу я не сотрясаться в кашле?

 

Каждую ночь душа вылетает мушкой,

Каждый раз уносится в солнечную Италию

            или лунную Швецию,

Каждое утро она возвращается в тело, ей нужно

            успеть вернуться до пробуждения.

 

В тело обезображенное и обездвиженное,

В уста, что не говорили того, что говорят от моего имени,

В сердце, полное горечи и печали.

 

Это горечь моя и печаль,

Это вера моя и надежда,

Это моя жизнь, какая есть, какая осталась.

 

*  *  *

 

Смерть есть, ей нет преграды,

Она кругом.

Вот паучок на ветке винограда

Пробрался в дом.

Вот раскололась бабушкина ваза

На шесть частей.

Вот кадр застыл, и закрутилась фраза

Из новостей.

Смерть есть, она и утром накрывает,

Как тошнота,

И перед сном привычно обнимает

Сон-темнота.

Осколки соберёшь, но повсеместно

И плач, и дым.

Хоть в памяти умершие воскреснут,

Что толку им?

 

Песенки на сто лет

 

1. История отца

 

Отмечали в посёлках праздники,

Да не так, как в деревнях.

Люди ж знали, что все по-разному

Оказались в этих краях.

Когда всех их под ёлку выслали:

Хошь живи, а хошь помирай,

Окопались в лесу и выжили.

Худо-бедно обжили край.

Только каждой ночью мерещится:

В дверь стучат, задают вопрос,

Каждый праздник в стакане плещется

Сладкий хмель, а на дне — донос.

 

2. Юность

 

И к новой лучшей жизни дочь

Растёт готовой и открытой

(…когда на свиданье всей комнатой

девчонки собирают, кто платьице даст,

кто туфельки, а сумочку так и не достали…).

            Не превозмочь

Безбытности такого быта.

 

Вот появляется малыш

(…не купишь ведь ни ползунка,

ни питания, ни картошки, никакой

одежды, там лекарств, ничего…).

            Ну, ничего.

Ты с ним и день и ночь сидишь,

А муж что есть, что нет его.

 

И у студенческих подруг

Всё то же, опустились руки

(…у одной мужик попал под трактор,

у другой сломал ей два ребра, у третьей

подрался, не рассчитал, забил парня — сидит…).

            И, замыкаясь в круг,

Слабеют запахи и звуки.

 

3. Зрелость

 

Вот пришёл свободный рынок,

И она в своём посёлке

Первый магазин открыла, 

Где полно всего на полках,

Соки, крупы, сумки, туфли,

Ей всего казалось мало.

Зори гасли, зори тухли,

Солнце над рекой вставало.

И когда пришло к ней горе,

Все могли бы поглумиться…

Но жалели в разговорах.

Есть чему тут удивиться!

 

4. Итоги

 

В эти дни

Эти новости для нас — это старости,

Так говорила она внукам на старости.

 

Только жаль

Ту соседку, что ревит на угоре,

И двух других, что снова ездили в город,

 

Там они

Всё по брёвнышку чуть не раскатали,

Но только тел им всё равно не отдали.

 

Смотрят вдаль.

Той героя дали, но не вернуть...

А тем и некуда сходить помянуть.

 

5. Душа

 

Человек —

это ягодка-красный сок.

Никто за него не вступится.

Не от птицы, так от мороза,

не от мороза, так от хозяйской крепкой руки,

не от удара в бок,

так от густой тоски,

шкурка слупится,

мякоть ссохнется,

сок прольётся,

уйдёт в песок.

 

*  *  *

 

Сами деревья выросли,

Сами морозы выстояли,

Сами покрылись смыслами,

Новые ветки выбросили.

Не исходили вздохами,

Не уходили на зиму,

Птиц накормили крохами.

Птицы им шепчут разное.

Где-то деревья вырубили,

Где-то и корни вычистили,

Землю бетоном выровняли,

Брёвна за город выслали.

Может, они оставшиеся —

Следующие на очереди.

Горечь земли доставшейся,

Проданной, раскуроченной,

Тихо они впитают.

И всё-таки расцветают.