Обаяние неотправленного письма

Хороший поступок

 

Что в себе пестовать, чего устыдиться, что утаить, схоронить, что нести в мир, что немедленно уничтожить, что сберечь, чтоб любоваться порой, что добывать неимоверным усилием, бунтом, что — безмятежностью и смиреньем — даже не знаю,

 

а ведь от этого выбора зависит, что я такое, —

 

что я такое? —

 

я готов отвечать и отвечаю —

 

только когда я отвечаю, с удовлетворением фиксируя возрастающую уверенность в праве на свой ответ,

я сразу чувствую тень, которую он отбрасывает куда-то вовнутрь меня, куда можно и не заглядывать, куда просто нельзя заглядывать, если хочешь хоть что-нибудь отстоять, за что стоило бы и погибнуть, потому что, если заглянешь, сразу почувствуешь, что неправ, не перед кем-то, не перед людьми, — в этот момент я чувствую, что оставил в тени нечто неназванное, неокликнутое, однако вне всякого сомнения существующее не моей волей, а значит

в этих особенных качествах особенно мне дорогое;

 

это едва различимое существование было отвергнуто кем-то нечутким, не признано ценным кем-то слепым, кем-то жестоким по отношенью к не самым понятным формам живого, — живаго, — и этот кто-то, этот мерзопакостный грешник я сам, —

 

нет, это невыносимо, я должен немедленно, немедленно перестать — и я перестаю опять что-либо понимать

 

с временным ощущением, что я совершаю тем самым хороший поступок.

 

Образ врага

 

Днем и ночью, без сна и покоя они ищут и ищут врага;

 

они ищут врага в космосе, на других континентах, в книгах, газетах, Москве, в постели и на старых фотографиях, они ищут — и они найдут, не могут не найти, всегда находили,

 

и поэтому те, кто не ищет или ищет не там, трепещут, боятся привлекать внимание лишним шуршанием,

от которого будет разить запахом слабости — он сводит с ума некоторых животных;

 

мы, старые работники культуры, привыкли искать врага внутри человека, и если знанье о том, что человек может быть чудовищем, не будет доставлено потомкам и даже современникам, то их придется просто отлучить от истории, которой они взяли моду поклоняться, как прожорливому божку;

 

вот только люди, ищущие врага внутри, очень похожи на образ врага, при этом те, кто ищет врага снаружи, порой теряют человеческий облик;

 

те, кто ищет врага внутри, больше бездействуют, но больше и помнят, те, кто ищет врага снаружи, предпочитают творить ее заново, русская революция горит в их глазах;

 

самая страшная гражданская война — между людьми, безоружными в битве с агрессором, и людьми, безоружными в битве с самими собой;

 

главное, в чем они сходятся: враг действительно существует, и он обязательно будет найден.

 

Одно предложение

 

Это одно предложение —

 

с одной стороны, это значит, что нельзя ничего забыть, то есть, если оно закончится, придется все начинать сначала, поскольку мир нужен нам связным, вдохновляющим не только разнообразием, которое вяло обозревает мой взгляд, но и связанностью некой невидимой нитью, которая делается видимой прямо тут, в кафе, куда я зашел, получив ноутбук из ремонта, чтобы попытаться снова осилить предложение, посягнуть на воплощенье целостности того, что не только стремится развалиться, но и, похоже, уже развалилось, распалось, ведь человек не может сожрать слона целиком, он начинает его расчленять, увы, но, кроме как съесть,

он не может ничего придумать настолько же убедительного, тем более что стремление  к целостности — дело неблагодарное, потому что с собой в предложение всего, что просится,

не возьмёшь, но при этом — кто ты такой,

чтоб решать, что спасать, а что оставлять за пределом неопознанным фрагментом храма, облика которого никто не представляет, слона не нужно жрать, короче, его нужно вообразить, я пишу это все рукой по бумаге в один присест, я захватил тетрадь утром, выходя

из дома, предчувствуя, что могу сегодня сорваться, что подступает оно — предложение, а значит придется в какой-то момент дать волю связности,

это признание, большего я бы не мог сообщить,

у меня просто нет более крупной мысли,

это признание, правда, обнажает трагедию, в которой взгляд навсегда оставляет то, что оставил, но тот,

кто смотрит, ему возражает, он не согласен, он любит, это такая любовь, связующий элемент, чернильное пятнышко, влажная микросреда, из которой мир мог бы шагнуть целиком обновленным — и даже делает это,

 а во-вторых, предложение только одно, много слов,

а предложение только одно, у него есть начало,

есть середина, множество середин, и хотелось сказать, что конца ему нет, что оно бесконечно,

как бесконечно разнообразие нашего мира,

 

но всегда наступает конец.

 

Музыка в луче света

 

На вечерней заре во дворе дома на Суворова возле Чехова луч, прошедший под арку, высветляет внезапно человека с совковой лопатой, образуя вокруг него ауру неожиданного покоя, передающегося любому, кто видит эту картину с героем, на которого пролит свет, картину, недоступную самому герою;

 

звук, с которым он терпеливо соскребает с асфальта остатки мелкого мусора, легко наполняет пустую, если меня не считать, улицу, этот звук одинок на вечерней заре, а потому заставляет искать источник, шарить глазами и наконец находить человека, на которого указывает луч света;

 

он работает на маленькой сцене света и выскребает прямо из асфальта с помощью совковой лопаты свою музыку, которую при других обстоятельствах мы не могли бы извлечь из шума, а его самого — из пейзажа, но обстоятельства таковы, что это прекрасно, а потому и покой становится чем-то возможным.

 

Южная школа

 

Существует такая музыка, которую невозможно найти в интернете, невозможно найти на любом известном носителе, потому что ее единственный носитель — человек, который в какой-то момент прямо в вашем присутствии берет гармошку, гитару, не знаю, ложки, вообще ничего не берет, но начинает ее порождать, а она начинает звучать, и что-то происходит в мире, что-то хорошее, не в том мире, которого ты не видишь, а в том мире, который ты видишь, и ты понимаешь, что музыка может быть наготове, валяться в одном из карманов, и весь смысл в том, что она с тобой, что ты можешь достать ее в любой момент, и мир чуть-чуть покачнется, не тот мир, которого ты не видишь, а тот, который ты видишь, только твои-то карманы пусты;

 

музыку эту нельзя записать на какой-то иной носитель, нежели сам человек, который впустил ее

в свою жизнь, и мы были свидетелями, что он мог

ее вынуть в любой момент, что существуют такие люди, а значит и мы могли бы быть ими;

 

не будет великого бренда южной школы искусства, великих платиновых альбомов, туров, афиш, мерча, останется несколько анекдотов, да те — больше про то, как встретились, поговорили, как пили, дурили, искали добавки и неизменно погибли в столкновении с серьезными людьми, останется несколько фамилий, от которых ничего не могло остаться, потому что

они-то и были носителями того, что могло бы остаться, — вот это и есть южная школа искусства.

 

Ребенок на улице

 

Мы сталкиваемся иногда в Газетном переулке,

через который он ходит в школу и к бабушке,

а я на свои работы, я всегда замечаю его первым издалека, и в этот момент что-то вспыхивает внутри не оттого, какой он прекрасный, а оттого, какой он прекрасный со своей нелепостью, в этой дурацкой шапке, со своими непомерно большими ногами, решившими вырасти первыми, с этим «отсутствием присутствия», как выражается бабушка, — все это, однако, ничуть не мешает тайному, но все-таки восторгу от того, что по столь отчужденному миру незаметно для прочих передвигается существо, в котором я сам достиг желанного в искусстве,

на словах состояния другого, произведенного, однако, не согласно замыслу — какой тут замысел! —

но исключительно любовью, желанием, чтоб

у любви был плод, — и вот идешь по улице, угрюмый, деловой, — и видишь этот плод исправно

и столь же угрюмо ждущим правильного цвета

на светофоре — и улыбаешься, и думаешь, что

если бы он знал, что он, угрюмый, сейчас находится внутри оберегающего взгляда, ему не только дальше в жизни было б легче, чем мне когда-то, но и сейчас; когда же наконец-то он меня видит, он вспыхивает, машет рукой и улыбается улыбкой до ушей, и я не знаю точно, почему, ведь его утром в холод отец — то есть я — выпихивал скорее в школу, а он ворчал и огрызался, но все это как будто в далеком прошлом, а теперь мы встретились в огромном мире; когда мы подойдем друг к другу, восторг утихнет; возраст — становлюсь сентиментальней.

 

Обаяние неотправленного письма

 

Есть особое обаяние неотправленного письма —

 

оно-то закончено, но ты еще медлишь с его отправлением, почему, до конца не понятно, может быть, надо еще раз обдумать, сказано ли главное, надо ли главное говорить, —

 

этот момент отличает уверенность в том, что

у человека есть выбор, что ты в целом хозяин своих слов и не разбрасываешься ими попусту, что ты можешь не объяснять, поступать по настроению —

 

ты уже знаешь, что будет, как только письмо выпорхнет из твоих пальцев — в сердце тут же поселится светлая радость, искренняя надежда, надежда на скорый ответ, предвкушение состоянья, в котором ты будешь ответ читать, —

 

кстати, по этой причине неотправленных писем постоянно должно быть в изрядном запасе — чтобы они могли отправляться в нужный момент, оставляя после себя вот эту надежду, источник жизненных сил, —

 

как же по-детски ты ожидаешь ответа! — едва письмо отправилось в путь, ты проверяешь почтовый ящик, даже папки со спамом, «а что, — говоришь ты себе, — такое бывает, мгновенный ответ, обычное дело, особенно если письмо столь необычно, столь ярко»... —

 

в состоянии этого ожидания ты особенно уязвим для совсем не того ответа, которого ожидаешь, —

 

видишь ли, в мире есть силы, которые считают, что писать и отправлять какие-либо письма — непозволительная роскошь, возмутительное бесстыдство, раздувшееся самомнение, наказание за которые должно следовать незамедлительно, —

 

силы понадобятся, потому что ответа, которого ждешь, не будет, не будет и всё, какие бы ты ни нашел там слова, они скоро не будут казаться точными, как бы ты не открыл свое сердце, сердце твое скоро тебе предстанет или фальшивым, или нелепым

в ненужности — так теперь выглядит выбор, —

 

так что пусть еще полежит, пока что не время запускать новый цикл и тревожить попусту душу, едва нащупавшую положение некоторого покоя, —

 

ты внимательно вслушиваешься в него, это новое состояние, о котором ты долгое время не знал, — слушаешь и что-то слышишь, что-то, что надо осмыслить:

 

есть основания полагать, что на неотправленные письма ответы приходят быстрее и чаще, чем на отправленные, вернее, ты лучше их различаешь, на некоторые — как только поставлена точка, —

 

надо тихо поставить ее и прислушаться: кажется,

я что-то чувствую, определенно, в какой-то из папок прибыло, не сразу поймешь, в какой, —

 

главное — не забыть этого после того, как письмо все же будет отправлено и придет ненасытное ожидание.