Седая вода

*  *  *

 

Не спи, сынок. Не спи, сынок:

здесь воздуха копна и стог

воспряли сеном и соломой,

продутой истиной столовой,

как костью окуня пирог.

 

Тоска: деревней изнемог.

Песочек-порох спит, соловый.

Оголодали очи впрок —

и окунька хребет сосновый

на солнце тает как дымок.

 

 

*  *  *

 

Рождение ангела длится

дольше и дальше полёта его:

у ангела не лицо, а лица,

являющие новое вещество;

у ангела ягель растёт — как заживает порез

на ладошке, не знающей вес

тундры и ягеля — лес

сновидений, — и вечности снова в обрез;

ниже тундры поднимается сон

ангела, ягеля и слезы

из-под земли и с пяти сторон:

с десяти — в глазах стрекозы.

 

*  *  *

Чтобы увидеть небо

нужно встать на колени

нужно прижаться к земле

нужно привстать — и снова

встать на колени,

чтобы увидеть небо…

 

*  *  *

 

Деревенская чистая грязь,

и немедленный кот белоснежный:

он — как небо — отдельный и нежный,

и ворона — откуда взялась —

белокаменная, и прилежный

голый тополь, увидевший грязь

в этой жизни, живой и безгрешной.

 

 

Седая вода

 

1

на морозе вода молодеет:

невесомая, медленно реет

над собой, как во сне,

где себя то ужмёт, то просеет,

чтобы всюду остаться во мне:

скоро льдинка во рту протрезвеет

и очнётся в последнем огне…

 

2

око жажды сочится прозреньем,

соком звуков плеснёт тишина:

невесомая, крепнет сомненьем

и морозом растёт из окна

жизнь последняя. Эта. Одна.

 

 

*  *  *

 

Это небо — дыра на дыре —

наше ближнее, но остальное

в октябре — ноябре — декабре,

наше нежное, злое, стальное,

где в пейзаж развернулась душа

человека, упавшего в поле,

где калина без карандаша

продолжается в зябком глаголе:

единение жизни и зги,

натянувшейся туже, иначе, —

точно в лужах твои сапоги —

отражается в песне и плаче.

 

*  *  *

 

Трогаешь тьму восьмую:

храмовую иглу —

хромовую, хромую,

с ёлкой в глухом углу.

Холодно и прохладно,

хлопотно у костра,

слепотно — ну да ладно,

ёлка, как глаз, остра:

можно увидеть много:

ангела рассмотреть —

белые перья Бога

тронет метлой медведь.

 

*  *  *

 

Куда костёр уходит налегке? —

Золе тепло, и зеркало в реке

переливает голубые флаги,

и чей-то лик бликует на бумаге

с кирпичным пухом пыли на щеке —

печатью глины в плоской глыбе влаги.

 

И сходится водица хоровая

по одному в колонну, без стены,

уже без глаз, но глаз не закрывая —

и не зрачки, а ноздри каравая:

в них входит скорым свет,

с противной стороны.

Огромной рыбы гнётся чешуя —

и звенья Богом вязанной кольчуги

переливают капли бытия

в напёрстки выпитой округи.

 

*  *  *

 

Принять на плечи стрекозу:

одну-другую-третью;

послать за сахаром слезу,

как дурака за смертью.

 

Загнать музы́ку в провода,

и тишина услышит,

как дышат вышние стада,

как меднокурая вода —

вся под землёй, но дышит.

 

А в глубине её огонь,

а в темноте скитальцы,

а в сердце — Господа ладонь

в чернилах пальцы…

 

*  *  *

 

Дом построен из пустоты и окна,

из заплаканных трещин:

за крестовиной ни птиц, ни женщин,

сквозь стекло сосну расцелует сосна.

Здравствуй, старая, милая — ты одна,

вся в мозолях и вывихах вдоль простора,

пробираешься ввысь, по вертикали, на

цыпочках глиняных поперёк забора.

 

*  *  *

 

Не травка, а слесарная стерня:

взгляд не рука, а золотая пятерня —

хрустальны пальцы,

когда глазной хрусталик из огня,

вытаскивают, и овальцы,

подобные сосновым спилам

прозрачных веток вдоль ствола,

запахнут пеплом заунылым

и небом пепельным — дотла;

и водоросли слёз и водоросли стёкол

встекали в оперный овал,

покуда под водой карась беззвучно окал

и кольца дымные пускал.

 

Дабы вода в воде дышала

водой, одной водой,

и зрению любому разрешала

дышать и быть собой.