Осколки

ЧАЙНАЯ ПАРА ОТ МЮРА

 

 

...Вот тебе 8 рублей и 15 копеек на трамвай, съезди к Мюру, купи хороший ошейник с цепью.

 

М. Булгаков, «Собачье сердце»

 

В нейлоновой рубашке и галстучке в тон выходному костюмчику. За руки между мамой и папой. Трамвай № 7 до Сокольников. За трамвайным окном тополиный пух. Как будто зимой, только тепло и радостно. Никто не учится, все разъехались по лагерям, деревням и дачам. Моя соседка Томка, Юрка с заднего двора, Генка Жуков из дома напротив... Мы тоже поедем в Путятино, но это будет не скоро, когда папе дадут отпуск.

Но и сейчас мы тоже едем в гости. В желто-красном трамвае, «коробочке», с низкими окнами и коричневыми дерматиновыми сиденьями.  В вагоне душно, пахнет резиной и перегретым железом. Из-под визжащих колес встречных трамваев каскадом летят искры и тут же гаснут на рельсах. Высовываешь голову и подставляешь лицо горячему ветру. В салон залетает тополиный пух, прилипает к потным телам, кружится под ногами. Пассажиры чихают и трут глаза...

Зато в метро прохладно. Из темной трубы с гулом вырывается голубая гусеница, сверкающая хромом и никелем. Распахивает дверцы и заглатывает в себя пассажирский поток. Мы едем на Профсоюзную. Там получили комнату наши родственники, папина сестра и ее муж, военный прокурор. Они недавно вернулись из Венгрии.

Мы жили на московской окраине в старом деревянном доме без удобств. Зато под окнами в палисаднике георгины, золотые шары и разноцветные ромашки. На Профсоюзной все по-другому. И нет назойливого тополиного пуха. В их доме гудел лифт. На площадке третьего этажа нас ждал дядя Витя. В майке, спортивных штанах и шлепанцах его трудно представить с обвинительной речью в трибунале. В их квартире газовая колонка с голубым огоньком в окошке и горячая вода в кране с красной кнопкой на фарфоровом вентиле. Да, это тоже коммуналка, но других жильцов мы там не увидели. В их большой светлой комнате накрыли стол с салатами и пирогами. Среди гостей мама дяди Вити — Прасковья Васильевна. Взрослые отмечали, что она похожа на актрису Веру Пашенную. Немногословная и степенная, но каждое ее слово имело вес. Дядя Витя за праздничным столом быстро становился веселым и разговорчивым. Если он забывался, начинал громко петь и шутить, то Прасковья Васильевна тихо роняла:

— Витя, спокойнее.

И дядя Витя сразу умолкал. А в трезвом виде он казался таким строгим и важным!

— А знаешь, как вели себя за столом Эндрю Мюра? — обратилась ко мне Прасковья Васильевна как к самому маленькому, хотя я старался не нарушать этикета.

— А кто это?

— До революции владелец одного крупного московского магазина. Богатый русский купец с шотландскими корнями. Я служила в его доме гувернанткой. У него была своя ложа в Большом театре. И мне доводилось там бывать с его семьей. Я часто гуляла с его малышами по Столешникову переулку, по которому также прохаживалась хорошо одетая публика. Все здоровались с детьми хозяина известного магазина. Все они были покупателями Андрея Мюра. Ты понимаешь, о каком магазине я тебе толкую?

Все взрослые за столом улыбались, только я не понимал, о чем речь.

— Если это было до революции, значит, магазина уже нет, — предположил я.

— Магазин до сих пор существует. Не все исчезает, мой дорогой. Многое просто теряет владельца и меняет название. Теперь это Центральный универсальный магазин.

— И как же себя вели за столом Мюра? — напомнил я.

— Во время обеда он запрещал говорить. Ни о какой политике и торговых делах речи не заходило. Нельзя было издавать шум. Даже стучать ложками. Только короткие просьбы передать что-нибудь. — Прасковья Васильевна аккуратно придвинула к себе красную чашку и белое блюдце с тонким золотым ободком на донышке и красной каймой. — Это его подарок. Он любил делать подарки домашним и прислуге, — указательным пальцем слегка провела по изогнутой ручке чашки...

Когда Прасковьи Васильевны не стало, дядя Витя подарил чайную пару моему отцу. Не сказать, что они дружили, но как родственники часто сидели за одним столом и под рюмку водки вспоминали военное детство.  У папы было три сестры. И мой дед, чтобы прокормить семью, сутками не вылезал из промерзлой деревянной кабины полуторки. С сортировочной железнодорожной станции возил грузы, но денег все равно не хватало.  И мой худенький отец в одиннадцать лет тоже пошел работать. Хотел помочь семье. Он чувствовал себя нахлебником, хотя в детстве ни разу не наелся досыта простого хлеба. С голодухи ветром качало. На завод не брали, даже учеником. В Сокольниках в морозный сорок первый год родной тете рубил и пилил дрова, топил печку. Потом устроился учеником к сапожнику, который больше за водкой гонял, чем помогал постигать обувные премудрости. Только после войны папа получил настоящую специальность, выучился на слесаря. Самая нужная профессия, без которой, как известно, ни замок открыть, ни ракету в космос запустить. Пошел на железную дорогу. На восстановительный поезд в Люберцах. Было интересно: все время в разъездах, и платили неплохо. На железной дороге часто что-то случается. То вагон на маневровой горке с рельсов сойдет, то на перегоне после ливня насыпь просядет. Движение на участке тогда прекращалось, и восстановительный поезд срочно выдвигался к аварийному месту. Кто-то даже пытался откручивать гайки от соединительных накладок. Тогда приезжал следователь из транспортной прокуратуры...

А дядя Витя в июне сорок первого окончил школу № 201 Октябрьского района Москвы. После выпускного встречали рассвет на Ленинских горах. Взявшись за руки, дружно запевали и бродили по набережным. Самая симпатичная и задорная среди одноклассниц была Зоя. С ними за компанию пошел ее младший брат Шура, который окончил девятый класс. Зоя была активисткой, очень скромной, обязательной и исполнительной. Любое комсомольское поручение доводила до конца. Но что-то потом у нее не заладилось, отдалилась от одноклассников, заболела менингитом...

Дядя поступил в Ульяновское танковое училище. Через год туда приехал поступать Шура. Все мальчишки тогда мечтали стать танкистами. Но у дяди воспалился аппендицит. После срочной операции долго лечился в госпитале, здорово отстал от программы, и его отчислили. Их пути с Шурой разошлись навсегда.

После выздоровления дядю прикомандировали к госпиталю, затем он сдал экстерном экзамены на офицерское звание. Получил лейтенантские погоны и согласно приказу отправился в армейскую разведку. С одноклассницей Зоей он тоже больше никогда не увиделся. И только после освобождения подмосковной деревни Петрищево по факту гибели одной разведчицы началось следствие. Дядю Витю вызвали на опознание ее тела. Это был один из самых страшных эпизодов в его жизни...

После войны дядю направили в военно-юридическую академию, затем служба в Венгрии, Польше, Североморске... В Москве молодому следователю выдали трофейный автомобиль «опель» с салоном из натуральной кожи, мягким ходом и неслышным двигателем... А с теми немногими одноклассниками, кто выжил, он до сих пор встречался.

Прасковья Васильевна вспоминала Мюра. Воспоминания отца и дяди стали моими воспоминаниями. Отец и дядя потом сами стали воспоминаниями. Остается чайная пара от Мюра, вернее, только часть пары от Мюра. Я как-то случайно разбил чашку. Осталось блюдце с красной каймой и почти стертым золотым ободком на самом донышке.

 

 

ЮЛЬКА

 

1

 

Маленькая Юля жила с бабушкой, старшиной госбезопасности, в небольшой комнате коммуналки на Павелецкой. Перед уходом на службу, застегивая пуговицы шинели с синими погонами, бабушка будила Юлю, спящую за шкафом на продавленном диване, от каждого движения скрипящего всем своим дряхлым нутром. Девочка с головой накрывалась ватным одеялом, чтобы только не слышать громкий голос бабушки, которую боялась больше всего на свете. Зато Юля любила папу, он был добрым и никогда не ругался. Но у папы была своя семья, и к Юле он приходил только по выходным. Отец брал ее за руку, и они шли гулять по Москве. Иногда приводил на свою работу — фотоателье на Кировской. Большой фотокамерой на рельсах делал с дочерью художественные фотографии на плотном картоне. Самые удачные портреты помещал на витрине фотоателье.

С мамой они поженились, когда «были еще дураками». И жить было негде, а со своей тещей, бабушкой Юли, папа ужиться так и не смог.  И она отказывалась его прописывать: «Только евреев мне здесь не хватало». Но папа все равно ее уважал. Называл скалой на ветру. Бабушка и вправду много чего повидала в жизни. Мама Юли работала поваром в детском саду, но после обнаружения хищения продуктов ее осудили на семь лет. Бабушка не часто упоминала ее в разговорах. Только однажды сказала: если маму переведут на поселение, то они смогут видеться.

Потом бабушка получила отдельную квартиру в одной из новостроек Марьино. Была недовольна. Ее, коренную москвичку, выселили из центра в бывшую деревню без метро. Как теперь добираться из этой глухомани до Площади Дзержинского? Приходилось вставать затемно и подолгу мерзнуть на остановках в ожидании редкого автобуса. Юля же мечтала, что здесь наконец воссоединится ее семья и по вечерам на отдельной кухне за общим столом все вместе будут пить чай. Но все осталось по-прежнему. В новой школе завести друзей не удалось. Так и осталась тихоней, в стороне от всего класса.

Почти целыми днями Юля была предоставлена сама себе. После учебы спешила домой, наскоро делала уроки и, забравшись с ногами на диван, читала до позднего вечера Бальзака, Мопассана, Куприна... За окном в темноте сыпал колючий снег. Старые тяжелые шторы шевелились от задувающего в щели зимнего ветра. Уставшая бабушка возвращалась также затемно, устало переобувалась в стоптанные валенки из-за холодного пола. Если на верхних этажах было жарко и даже в морозы открывали форточки, то в их квартире всегда было зябко и неуютно. Маленькие радиаторы отопления и заклеенные бумажными полосками оконные рамы не спасали.

Бабушка все чаще болела. Однажды вернулась со службы и, не снимая обуви, не повесив аккуратно шинель, сразу прошла на кухню, где села на табурет и долго бессмысленно смотрела перед собой... Юля сильно испугалась. Лучше бы бабушка привычно грозилась и кричала, чем вот так страшно молчала, не шевелилась... Юля оставила книгу, тихонько подошла к ней и слегка дотронулась, проверяя, жива ли бабушка. Та словно отмерла и подняла на нее пустые глаза:

— Все, детка, выслужила положенное. Теперь у подъезда со старухами лясы точить.

Но бабушка не пошла точить лясы. Примерно через месяц нашла себе работу рядом с домом, как и мечтала. Устроилась вахтершей в районный Дом культуры.

 

2

 

Юля поступила в текстильный. Студенческая жизнь оказалась более насыщенной, чем школьная. На третьем курсе ее отправили на практику в лабораторию нетканных материалов одного из НИИ в Черкизово. Дыра дырой, как морщились ее однокурсницы, но Юле здесь понравилось. Лаборатории института находились в домиках на территории большого сада с яблонями и грушами... Еще старая библиотека с изданиями времен Менделеева... И коллектив дружный, хоть и женский. Юля решила, что после учебы сюда вернется.

Ноябрь захлестнуло дождями и мокрым снегом. Под ногами зияли лужи из черной воды и липкого снега. Бабушка с каждым годом все больше хворала. Все реже по утрам вставала и готовила завтрак. И все чаще по ночам Юля дежурила возле ее кровати. Из ДК звонили, осторожно справлялись о здоровье, но уже не было сил выходить на работу. Юле пришлось забрать ее трудовую из отдела кадров. Не давала покоя мысль, как же они проживут на ее стипендию и бабушкину пенсию? У отца вторая семья, лишний раз денег не попросишь. Мать присылает только поздравительные открытки.

Смерть бабушки застала Юлу врасплох. Всю жизнь боялась строгую бабушку, которая только к старости ослабила хватку и стала более ласковой. Зато с ней было не страшно. Она навсегда осталась самой близкой, привычной и понятной. За окном в темноте сыплет колючий снег, проникает в оконные щели ветер, бесприютно и тоскливо на свете...

Потом вернулась мама. Долго не могла устроиться на работу. А когда устроилась, в один из дней угодила под трамвай. И вторые похороны дались не легче.

Юля собиралась переводиться на вечернее или заочное отделение, чтобы начать сводить концы с концами. Но отец отговорил, обещал помогать с деньгами. Правда, ее стипендии и его переводов едва хватало на квартплату, дорогу и обед в столовой.

Еще был вариант выйти замуж за однокурсника Димку, который добросовестно за ней ухаживал. Ему нравилась ее длинная толстая коса. Бабушка, пока была жива, запрещала стричься. Димка же ничего не запрещал и сам ни в чем не отказывал. Ни в учебе, ни в хозяйстве... Что-то прибить, покрасить или... написать дипломную работу. Исполнительный Димка взял ее на буксир и дотащил до пятого курса.

Но после окончания текстильного Юля отказалась ждать его из армии. Димка жил с мамой и сестрой в пятиэтажке в Мытищах. Но с ним Юля впервые осознала, что обладает некоей силой. Она умеет управлять и пользоваться людьми. После выпускного Юля первым делом пошла в парикмахерскую и наконец отрезала свою длинную несовременную косу.

 

3

 

Юля не пошла на завод. На производстве от молодого инженера-технолога потребуют внедрять и повышать. Еще некстати предложат руководящую должность, а значит, придется отвечать за чужих людей. Здесь бы в себе разобраться. Она вспомнила о НИИ в Черкизово, о лабораторных домиках среди старого тихого сада...

— Девушки, прошу к помощи городу отнестись со всей серьезностью, — поправляя очки, сообщила завлаб Надежда Витальевна. — Завтра в Метрогородок на овощную базу от нашей лаборатории отправятся Оля Плотникова, Маша Петрова и Юля Тарасова...

Юлю в старенькой курточке и резиновых сапожках поставили на переборку картошки... Умаявшись, присела в сторонке на один из перевязанных мешков, куда ссыпалась отобранная сухая картошка. Рядом устроился зам по науке Владимир Иванович в кожаной куртке. Он изящно затягивался сигаретой и в упор разглядывал Юлю. Она не помнила, как завязался разговор, но запомнила, на какой фразе они остановились:

— На сегодня работы, думаю, хватит, — и, между прочим, добавил: — я, кстати, на машине и, если что, могу подвезти.

— Я в Марьино живу, туда далеко добираться, — предупредила Юля.

— Как раз мне надо в автосервис на Волгоградке. Так что нам по пути.

По дороге Владимир Иванович заскочил на Люблинский рынок и вышел оттуда с двумя большими пакетами. Продукты предназначались Юле.

— В качестве шефской помощи молодому специалисту, — предвосхитил Владимир Иванович все вопросы и попытки отказа.

В качестве ответного жеста Юля пригласила начальника к себе. Дома в пакетах среди деликатесов оказалось шампанское. Вдвоем распили бутылку. Правда, Владимир Иванович выпил меньше. Зато все так же вальяжно и томно курил. Ему понравилась Юлина книжная полка. Речь зашла о литературе, он обещал достать билеты в театр...

Зам по науке под разными предлогами все чаще наведывался в текстильную лабораторию. Завлаб Надежда Витальевна не могла нарадоваться его появлениям. После директора института это второй человек по значимости. Теперь можно без особых усилий пробивать командировки в Прибалтику или Молдавию... МНС Юлия Тарасова, бледная и незаметная девушка, вдруг стала объектом всеобщего внимания. С ней выгодно дружить. И ее невозможно застать на месте. То она еще не приехала из своего Марьино, то уже ускакала раньше времени, то она в командировке, то еще где-то... Завлаб Надежда Витальевна смотрела на это сквозь пальцы. Все свободное время женатого Володи Юля проводила с ним. А летом он пригласил ее в подведомственный дом отдыха на Форосе. В Крым они поехали на его «жигулях». Юля думала, что там он наконец ей скажет самое заветное... Ей так хотелось стабильности и защиты! После бабушки никто не мог этого дать. Но они мало говорили. И много пили. Юля пить не умела. Персонал и отдыхающие надолго запомнили, как она танцевала голой на столе, а Володя и его друзья ей хлопали.

В девяностые перестали платить зарплату, начались сокращения. Зама по науке Владимира Ивановича «ушли». Завлаб Надежда Витальевна первой уволила Юлю. Пришлось устроиться в отдел снабжения института стоматологии. Бегала, доставала гипс... Потом работала соцработником, сиделкой, массажистом... А Володя так и не сказал ей самого главного. Даже когда Юля родила девочку. Но деньгами помогал. Пока не вышел на пенсию.  А потом и вовсе умер.