Писательская жизнь

1

 Будни писателя — ежедневный погром.

То критик гонится за ним с топором,

То читатель улюлюкает вслед его опусу,

То рукопись попадает к издателю-оболтусу,

И всё в его жизни идёт кувырком.

  

2

 Это ещё что! А подсмотрел бы кто ночью,

Как борется писатель со всей этой сволочью,

Со всей этой сворой бешеных писак!

Тут уж разворачивается настоящий Бальзак

С картиной нравов, почти энциклопедией,

И невообразимой нечеловеческой комедией

В стиле основных чеховских пьес,

Которые не понял современник-балбес,

Освиставший «Чайку» на её премьере,

Негодуя, что вместо дичи в перьях

Ему подсунули изысканный рокфор,

Как выразился критик публике в укор.

Да, Чехов изрядно подпортил всем ужин.

Но их — тьмы и тьмы, а он — безоружен.

Почти. Не считая знаменитого пенсне.

Вот он и выстрелил по обывательской братии

И по всему, к чему не испытывал

Ни малейшей симпатии,

С чем сражался наяву и во сне.

В результате комедию сочли бредовою,

Свалив всё с больной головы на здоровую.

 

3

 Все счастливые критики

Похожи друг на друга.

Все несчастливые писатели —

На персонажей из «Чайки».

Брату-писателю приходится туго.

Его то облают, то недоставят лайки.

Он пишет страстно, он смотрит хмуро.

О нём не упоминают — не та фигура.

Он глядится в зеркальце по ночам,

Пытая его: покажи, мол, чья

Фигура на свете всех милее,

На которую критики не жалеют елея,

А преподобные журналы — своих страниц.

Может быть, это маленький принц,

Которого Экзюпери рисовал на скатерти?

Покажи, чтобы я не стоял на паперти

У храма издательств, журналов и газет

С протянутой рукописью, ожидая ответ.

Покажи мне, зеркальце, фигуру, на которую

Должно равняться!..

И попадает в скорую.

  

4

 А Воланд глумится, а зеркальце плачет,

Осколков крупицы летают по даче

Того, загадочного, что фигурой

Вышел и дружит за то с синекурой.

А нашему чайка горланит с утра

Всё ту же дурную голодную новость.

Какой у неё отвратительный голос!

Как скрип из-под критика злого пера.

Тут ещё Пушкин с рассказами об «Онегине»,

Что был непонят

Критикой его времени,

Которая сочла роман неудачей,

«Игрушкой» (А «Домик в Коломне» — тем паче).

И ополчилась на Пушкина рать.

Щадя самолюбие старого друга,

У которого такая литературная непруха,

Друзья сговорились о шуме не упоминать.

И чтобы отвлечь беднягу от пера,

Садились за стол,

И начиналась игра.

И в этом была большая отдушина

Для друзей, обыгрывавших невезучего Пушкина.

Таков уж писательский злой удел…

Но Пушкин терпел и нам велел.

  

5

 С критика всё как с гуся вода,

Хоть его и не жалует писательская среда.

А чем виноват этот критик злосчастный?

Уж тем, что писанья его безучастны

К писательской муке, к писательским чаяньям,

Что кто-то отметит его хоть нечаянно

В каком-нибудь второстепенном обзоре,

В журнале, в газете, да хоть на заборе!

  

6

 Нынче критики пошли — как нарочно!

Бранного слова от них не добьёшься.

За бранное слово два небранных дают —

На бранное слово сильнее клюют.

Поэтому бранное дороже небранного.

Лучше писателю и не сыскать приданого.

Ругань (проверено с давних времён!) —

Путёвка в жизнь и билет за кордон.

А кроме того, всевозможные блага —

Бесплатные связи, перья, бумага…

Ну в общем сплошной грандиозный успех.

Но критик, но критик… Ах, чтоб их там всех!..

 

 7

 Нет правды ни в сферах писательских, ни выше,

Откуда спускают всё то, о чём пишут,

Раздавая, вопреки идеальным ценностям,

Писателю — по способностям,

Критику — по потребностям.

Потребности критиков печально известны.

Им лишь бы наступить на горло песне.

Закроют писателя лет на сто,

И он восклицает: «А судьи кто?»,

В запале равняя критика с чёртом.

Но это ничего не меняет ровным счётом.

В этом мире всё идёт как идёт,

И самый умный на свете — идиот.

А писатель всегда попадает в немилость.

Долой социальную несправедливость!

 

 8

 Коварны все критики. Молчанье — их тактика.

Уловки — известная их акробатика.

Подсунешь им книгу — юлят как волчок.

Ни шпаг не скрестить, ни дать залпа картечью

Какой-нибудь малоцензурною речью

В ответ хоть на что-то! Но критик — молчок.

  

9

 И движется полночью мести обоз.

«Пусть первою жертвой падёт Берлиоз», —

Решает зачем-то писатель, из ада

Таща Берлиоза. Кому это надо?

В аду Берлиоз

Заработал невроз.

Бормочет всё:

«В венчике белом из роз…»

И явно ничем

Быть не может

Полезен.

Он мало что помнит.

На нём уже плесень.

К чему эта рухлядь здесь?

Вот в чём вопрос.

 

 10

 Писательский ум — как театр абсурда.

Особенно в полночь,

Где черти повсюду.

Не стоит того, чтоб искать в этом смысл,

Тем более что

Налицо расчленёнка —

Грустит голова

(Там и рвётся, где тонко),

И кот подозрительно мявкает. Брысь!

А тело тоскует,

Порой негодует.

Писатель составил их вместе и дует,

И что-то бормочет. Они и срослись.

  

11

 Икнул Берлиоз

И уполз по-пластунски.

Жертвой второй

Стал критик Латунский.

Писатель все папки в надежде принёс.

Критик наморщил презрительно нос.

 — Ну да… Посмотрю, посмотрю обязательно…

Вот только разделаюсь с другими писателями.

Их у меня!.. И всё крупный калибр! —

И взамен предлагает писателю мир.

  

12

 Пуще прежнего бранится пиит,

Над ним насмехается критик-иезуит:

— Белыми нитками шиты твои прихоти.

Хочешь скандала? Накоси-выкуси!

Я не архангел и не Айболит.

У меня свой заслуженный исторический статус.

Имя моё не зазря мне досталось.

Имя твоё — так, случайность, пустяк.

Имя моё — настоящий трейдмарк.

Его постоянно треплют в учебниках.

Толпы на очереди из твоих соплеменников.

От многих из них не останется и тени,

А критик навечно пребудет в теме.

Критик от рая держит ключи.

И он всё решает — кричи-не-кричи.

Критик и есть держатель небес,

На которых совершается литпроцесс.

 

— Ну, погоди! — грозится писатель, —

Я покажу тебе кузькину матерь.

  

13

 Критик — существо на редкость упёртое.

Но тут наступает

Действие четвёртое.

.........................