1
1.1. Речь пойдет об анекдоте, отнесенном в Указателе советских анекдотов Мельниченко 2014 к разделу «Коррупция, взятки, растраты, воровство на производстве» (№№ 3488 — 3561; с. 679 — 688) и остроумном даже на уровне схематичного резюме:
(1) <3540> Посетитель зоопарка, узнав, сколько полагается еды слону: «И все это он съест?» — «Съест-то он съест, да кто ж ему даст?» (с. 685).
Полный текст еще колоритнее, а венчающая его концовка еще ударнее:
(2) <3540A> В зоопарке. Экскурсовод объясняет, что в рацион слона входит столько-то килограммов кураги, чернослива, изюма, яблок. «И все это он съест? В него влезет?» Реплика сторожа, который подметает дорожку: «Съесть-то он съесть, да хто ж ему дасть?!» (Там же).
В Сети встречаются и более развернутые варианты, в которых расписывается дневной рацион слона, вывешенный на его клетке (Моркови — 100 кг, картофеля — 100 кг, кураги — 50 кг и т. д.)[1], серия вопросов и ответов удлиняется, а южный акцент усиливается.
Я знал и любил этот анекдот с давних пор, особенно его диалектную пуанту («Съесть-то он съесть, да хто ж ему дасть?!»), вскоре ставшую всесоюзным мемом, но анализировать его мне в голову не приходило, пока он вдруг опять не вспомнился — и, как всегда, к месту. Я очередной раз залюбовался им, а залюбовавшись, задумался, чем же он так необычайно хорош.
Разгадка не заставила себя ждать, обрадовав своей неслыханной простотой. Мне показалось, что решение лежит настолько близко, что годится в задачки по поэтике для аспирантов-филологов, да и для продвинутых студентов. Но наскоро проведенные мной опросы уважаемых коллег показали, что я ошибаюсь, — забываю, что известное известно немногим, что простота нужнее людям, но сложное понятней им, что все не так однозначно и, вообще, что теоремы надо доказывать.
Я еще раз мысленно прощупал намеченную мной структуру анекдота и укрепился в ней, увидев, сколь органично ее главный словесный ход согласован с другими уровнями текста. Оставалось описать эти совершенства, по большей части элементарные, а в совокупности образующие уникальный художественный ансамбль — толстовский лабиринт сцеплений. Но по ходу описания, как всегда, выяснилось, что совершенств этих гораздо больше, чем изначально представлялось, и добросовестный разбор простенькой вроде бы миниатюры оказался не простым и не коротким.
1.2. Анекдот № 3540 — далеко не единственное явление слона в Указателе. Типовых сюжетов о слоне (= архи-анекдотов, описываемых различными резюме) в нем насчитывается одиннадцать. Пойдем по порядку, приводя их номера, названия тематических рубрик и, по возможности кратко, тексты и пуанты.
(3) <Хрущев, 949> «Возможно ли в газету завернуть слона?» — «Да, если в ней речь Хрущева».
(4) <Аппарат государственно безопасности, 1651> Сотрудники КГБ, вместо того чтобы найти цирку нового слона, заставляют зайца признать себя слоном. Директор ждет прибытия контейнера и обнаруживает забившегося в угол зайца. «Это ты, Косой?!» — «Не Косой я, не Косой! Я слон! Только ногами не бейте!»
(5) <Репрессии и реабилитация, 1694> «Твоего мужа давно не видно». — «Да он состоял в меньшевиках. Теперь в отъезде. Недавно написал, что СЛОН произвел на него большое впечатление». — «Так он в Индии?» — «Да нет. СЛОН — Соловецкий Лагерь Особого Назначения».
(6) <Отношение к советской власти, 1989> «В зоологическом саду есть странная лошадь. Хвост у нее спереди, хвостом берет сено — называется слон. И как это большевики до такого состояния честную лошадь довели — уму непостижимо!»
(7) <Жизнь в СССР, 2011> Английская делегация: «Что у вас есть на вывоз?» — «Хлеб» — «Ваш народ сам голодает». — «Ну, масло, ну... слоновья кость!» — «Что, у вас слоны водятся?» — «Слоны не слоны, но мы из мухи завсегда слона сделаем».
(8) <Индустриализация, планирование и производство, 2332> «Может ли надорваться слон?» — «Да, если станет поднимать наше сельское хозяйство».
(9) <Голод, дефицит, дороговизна, 2624> В советском зоопарке не родятся слоны. «Почему?» — «Потому, что… питание... Бананы ему заменили мороженой морковью, финики — кормовой свеклой».
(10) <Голод, дефицит, дороговизна, 2715> Письмо родственникам в Израиль: «Все ужасно дорого. Курочка стоит семь рублей». КГБ: «Перепишите письмо как следует» — «У нас все дешево. Слон всего за пять рублей. Но зачем мне слон? Добавлю два рубля и куплю себе курочку».
(11) <Коррупция, взятки, растраты, воровство на производстве, 3540> см.: (1), (2).
(12) <Наука, 4097> На конкурс книг о слонах несколько стран прислали трактаты о слонах: американцы — «Бизнес слоновой костью», французы — «Секс у слонов», русские — «СССР — родина слонов»[2] и «Советский слон — самый большой слон в мире» (а один русский, объяснив, что со слонами он не знаком, — работу о лишнем человеке), болгары — «Маленький болгарский слоник — лучший друг и брат большого советского слона», финны — «До скольких градусов нужно топить баню, чтобы слон мог попариться», шведы — «С каких лет у слонов начинается пенсионный возраст».
(13) <Евреи: 5559> Решили зверям в зоопарке дать национальность. «Горилла? Пусть будет украинец. Похоже на украинскую фамилию. Орангутанг? Немец. Слон? Еврей». — «Похоже на еврейскую фамилию?» — «Да нет. Нос большой».
2
2.1. Легко видеть, что под одной тематической рубрикой могут быть представлены структурно разные анекдоты (например, в разделе «Голод, дефицит, дороговизна» — (9) и (10)), а под разными рубриками — структурно сходные (ср. (3) в разделе «Хрущев» и (8) в разделе «Индустриализация, планирование и производство»). Нас, естественно, будет интересовать не столько рубрикация Указателя, отражающая различные аспекты советского образа жизни, сколько структура осмеивающих его анекдотов, каковые строятся по общим законам поэтической выразительности с использованием готовых мотивов и реалий[3]. В каждом анекдоте найден способ
— убедительно применить приемы выразительности, отвечающие за риторическую организацию текста,
— к воплощению центральной темы рассматриваемого жанра (= анти-советского анекдота),
— представленной какой-то ее более конкретной разновидностью (часто поступающей из «обще-культурного, вне-советского» мотивного репертуара) — «локальной» темой будущего анекдота,
— которая разрабатывается на примере еще более конкретных общелитературных мотивов, в частности так наз. «готовых предметов».
Следуя этой теоретической схеме, наметим стратегию порождения нашего анекдота.
2.2. В самом общем плане речь идет о построении «комического текста», то есть парадоксальном — одновременно «невероятном» (= очень условном) и «как бы правдоподобном» (= вызывающе искусном) — совмещении «высокого» с «низким» и, во многих случаях, «своего» с «чужим» (= «игры в сочувствие, эмпатию» с «холодным, а то и издевательским, отстранением»)[4].
На следующем, «обще-анекдотном» уровне в действие вступают требования жанра:
— установки на краткость, сценичность (= «изобразительность», разговорность[5]), броскость пуанты, предрасполагающие к сюжетному схематизму, притчевому (в частности аллегорическому) повествованию, вопросно-ответному формату изложения, острым вербальным эффектам (в частности, игре слов).
Анекдотическая натурализация «невероятного», то есть его правдоподобная мотивировка, обеспечивается обращением:
— в нарративной сфере — часто к фантастике, аллегоризму/ басенности, нарочитой условности фабулы, но в данном случае — к «реалистическому» повествованию с опорой на «удивительные жизненные обстоятельства» и «странную психологию» (= наивность / цинизм) персонажей»;
— а в вербальной сфере — к игре слов и поэзии грамматики.
2.3. Прежде чем переходить к поджанру «(анти-)советских» анекдотов приведу образец «общечеловеческого (= «вне-советского)» анекдота, сохранившего свое комическое обаяние со времен своей античной древности (и моей университетской юности):
(14) Один человек, проезжая мимо сада на осле, заметил свесившуюся ветвь смоковницы, полную спелыми плодами, и ухватился за нее; осел убежал вперед, а он остался висеть. Прибежавший садовник спросил его, что он тут делает? Тот ответил: «Я упал с осла» (Радимиров 2021, № 30).
2.3.1. Налицо (в порядке нарастания конкретности):
— комическая выдача неумеренного эгоизма за нечто нормальное;
— анекдот об эгоистическом поведении с парадоксальной пуантой, приравнивающей его к чему-то совершенно естественному;
— анекдот об обжоре <тема «еды»!>, нарушающем нормальные (количественные / этические / правовые) границы, но пытающемся — в форме парадоксальной пуанты — выдать обсессивность своего поведения за простую (= естественную / незлонамеренную / «нормальную») неудачу, вызванную действием естественных факторов и потому располагающую не к осуждению, а к сочувствию (= эмпатии);
— то же, но уже применительно к локальной теме — ситуации с «частным фруктовым садом, его плодами, деревьями, забором, хозяином и работниками»[6], поставляющей и «объект/ соблазн обжорства», и «объект трансгрессии», и «субъекта карательной реакции».
2.3.2. Заметим, что смешная пуанта («невероятное падение не вниз, а вверх») не только появляется в самом конце текста, но и конструируется на последней стадии порождения, где взаимодействуют искусно подобранные поверхностные свойства участников ситуации:
— феномен падения (в частности всадника), с характерной коннотацией беспомощности;
— сила земного тяготения[7];
— своеволие осла;
— вертикальность деревьев;
— множественность смокв (и, следовательно, постепенная многократность их потребления);
— непостоянное присутствие хозяина/ работника;
— и уязвимость позиции висящего.
Стержнем и натурализацией невероятного центрального совмещения «падения с седла вниз» с «устремлением к смоквам вверх» становится их как бы общая причина: «непреодолимая сила притяжения, в первом случае к земле, во втором — к желанному объекту обжорства».
На уровне психологии персонажей этому вторит неспособность героя, то ли подлинная (= наивная), то ли притворная (= циничная), отличить одно «притяжение» от другого, — то есть применено нарративное неразличение точек зрения явно неадекватного персонажа и предположительно всеведущего рассказчика.
Как мы увидим, при порождении нашего анекдота о слоне решающие эффекты тоже возникают на поздних стадиях.
2.4. Собственно «(анти-)советский» анекдот занят комическим подрывом не любых, а лишь сугубо «советских, социалистических» несовместимостей: утопизма марксистских лозунгов, демагогического обмана рядовых граждан, вопиющей несправедливости и удручающей реальности социализма и т. д.
Типовой материал соответственно поставляют проявления неравенства, эксплуатации, злоупотреблений властью, нехватки, бедности, царящие при социализме — вопреки официальным догмам.
2.4.1. Основными модусами нарративной натурализации этих «совмещений несовместимого» становятся, вдобавок к обще-анекдотическим (типа басенной аллегоричности, вопросно-ответной формы и др.), типично «советские»:
— идейное, как бы отвлеченное от реальной жизни, псевдо-философствование;
— априорный (все всё знают и понимают!) абсурдизм советской жизни;
— цинизм «своих» (= власть имущих/ выгодно устроившихся);
— наивность жертв, в частности простаков, детей и провинциалов (= вариантов «естественного человека»).
2.4.2. На вербальном уровне всему этому соответствуют:
— подрыв советских идейных клише;
— «марксистский» формат определения понятий («Что такое…?» «Чем то-то отличается от того-то?»);
— игра с модальностями (например, с рассуждениями типа «А может ли…?»);
— и другие формы амбивалентного плетения словес.
А по линии «эмпатии» складывается характерная для советского анекдота усмешка в духе «вненаходимости»[8], вечно колеблющаяся между «сочувствием наивным жертвам» и «циничным приятием неаппетитной реальности».
2.4.3. Приведу очень утонченный пример «(анти-)советского анекдота:
(15) <2087> Учительница в первом классе говорит детям: «В Советском Союзе каждый вкусно ест и красиво одевается. В Советском Союзе у каждого прекрасная квартира. У всех детей в Советском Союзе много красивых игрушек...» Один малыш расплакался: «Хочу... хочу в Советский Союз!»
Здесь все вполне прозрачно, комментария требует разве что техника натурализации столь невероятного совмещения:
— на уровне фабулы/персонажей это «беззащитная наивность первоклассника»,
— а на вербальном — «преподавательский дискурс объективного сообщения сведений о некой бесспорной отвлеченной реальности», как на уроке истории или географии: в изъявительном наклонении наст. вр. (а не в буд. вр. или в модальной форме программных лозунгов).
2.5. Дальнейшее уточнение формулировки темы состоит в выборе «локальной» темы, — той или иной из болевых точек советского образа жизни (= рубрик Указателя), в данном случае — «проблем с питанием» как одной из главных экзистенциальных потребностей человека.
2.5.1. На фабульном уровне разыгрывается комедия «ложных обещаний изобилия еды и реальной ее нехватки», «циничного, часто идейно мотивированного, отнятия еды начальством», «выдачи малого ее количества за большое/достаточное», ср.
(16) <2605> Два ученика народной школы в большевистской России читали басни Крылова: «Вороне где-то бог послал кусочек сыра…» Один сказал: «Что за чушь несет старик? Ведь нет на свете бога!» — «А разве есть на свете кусочек сыра? Ведь это же выдумка, вот и бог выдумка»[9].
<2701> В Воронеж как-то бог послал кусочек сыра.
<2667> В магазине: «У вас нет мяса?» — «Нет, у нас нет рыбы, а мяса нет в соседнем отделе».
(17) <2640> «Что добавляют в „Забайкальский” хлеб?» — «Вероятно, муку».
(18) <2612> «Почему так плохо стало с продуктами?» — «Мы полным ходом идем к коммунизму, а кто же ест на ходу?!»
(19) <233> «Какая система лучше — однопартийная или двухпартийная?» — «Разумеется, однопартийная — двухпартийную нам не прокормить».
(20) <235> «Что такое шампанское / черная икра?» — «Это любимый напиток рабочего класса, который он потребляет через своих лучших представителей».
(21) <2597> «Кто в мире больше всех ест?» — «Советские люди, потому что они могут съесть за день недельный рацион».
<2716> Советские холодильники очень вместительны — даже в самом маленьком помещается запас продовольствия на месяц.
(22) <2799> Новый порядок: туалетная бумага отпускается тем, кто предъявит справку, что сегодня ел.
2.5.2. А на вербальном уровне применяется выворачивание соответствующих лозунгов, ритуалов и клише — как идейных, так и бытовых, но характерных для советской эпохи:
(23) <2686> На телевидении: «Сегодня по первой продовольственной программе будет показан бутерброд с копченой колбасой».
(24) <2145> В честь пятидесятилетия советской власти решено устроить День сытости, а в честь столетия устроят два дня сытости.
(25) <2078> Советские трудящиеся пишут Картеру / Рейгану): «Часть американцев систематически недоедает. Можно ли прислать в СССР то, что они не доедают?»
(26) <2818> Иностранец всех в Москве спрашивает: «Где у вас магазин „Принцип”?» Никто не знает. «А мне сказали, что в Москве в магазинах ничего нет, но в принципе все достать можно».
2.5.3. Часто в игру слов вовлекается сам глагол питания есть, иногда — с опорой на каламбурное соотношение слов <съ>езд <партии>/ <съ>ест<ь>:
(27) «В вашем селе есть коммунисты?» — «Есть, сынок, есть кому есть. Вот работать некому...»
(28) Плакат у обкома/столовой: «Кто у нас не работает, тот не ест».
(29) Вовочка горько плачет. Входит мать и испуганно спрашивает: «Что с тобой, Вовочка, почему ты заплакал?» — «Я боюсь, что меня съедят». — «Да с чего ты это взял?!» — «А вон по радио все время говорят: „съест КПСС, съест КПСС”!»
2.5.4. Встречаются и причудливые совмещения сразу нескольких подобных эффектов, например:
(30) <181> Ночь, спят людоед с людоедкой. Вдруг людоед вскакивает и кричит: «Свободу Анжеле Дэвис!» Улегся, постонал и снова заснул. Через некоторое время опять вскочил и заорал: «Позор капиталистическим агрессорам!» Через полчаса опять: «Тот, кто не с нами, тот против нас!» — «Господи! — заворчала людоедка. — Который раз я тебя предупреждала: не ешь коммунистов на ночь».
В нашем анекдоте глагол есть тоже обыгрывается, но, напротив, в подчеркнуто реалистичной манере — и с тем большей словесной изысканностью.
2.6. На очереди рассмотрение той стадии порождения, когда в намеченную достаточно схематичную структуру будущего анекдота встраивается очень конкретная реалия, способная покрыть сразу несколько компонентов порождаемой структуры, то есть так наз. «готовый предмет», в данном случае — «слон». Этому придется посвятить несколько разделов статьи, начав с обзора соответствующих анекдотов (см. выше примеры (3)-(13)) и выявления основных параметров привлекаемого кластера, — его, если угодно, скрипта[10].
3
3.1. Образ «слона», вырастающий из одиннадцати его вхождений в Указателе, обнаруживает значительное постоянство. Попробуем — не смущаясь аналогией с (12) «Наукой о слоне» — сформулировать его, так сказать, семантический ореол.
3.1.1. Самым очевидным свойством этого воображаемого слона является, конечно, «огромность»:
(31) Слон — животное, в некотором отношении очень (иногда чрезмерно, ненормально, невозможно, немыслимо) большое.
Почтовая марка СССР, 1964 год
Этот мотив так или иначе присутствует почти во всех приведенных примерах (кроме (6), где задействованы другие инвариантные свойства слона). «Большим» слон предстает по
(32) (а) размеру: (3) соизмеримость с длиннейшей речью Хрущева, (4), (7), (10) контраст с зайцем, мухой, курицей, (13) Нос большой — как у еврея, (12) Русские слоны — самые большие в мире, а болгарский — контрастно маленький слоник;
(б) количеству потребляемой пищи: (10), (11);
(в) цене/качеству пищи: (9) свекла вместо фиников;
(г) переносимой жаре: (12) До скольких градусов
топить баню;
(д) продолжительности жизни: (12) С каких лет
у слонов начинается пенсионный возраст;
(е) эмоциональному воздействию: (5) каламбур:
большое впечатление от концлагеря.
3.1.2. Важнейшее свойство типового слона анекдотов — загадочность:
(33) Слон — нечто неизвестное, странное, экзотическое, загадочное, иногда ускользающее от понимания.
У этого свойства есть несколько характерных манифестаций:
(34) (а) трудность опознания/отождествления слона и, как правило, отличения его от какого-то другого существа/явления, образующего контрастную пару к нему: от (4) зайца, (6) лошади, (7) мухи, (10) курицы, (13) еврея, (12) лишнего человека и даже, каламбурно, от (5) СЛОНа — концлагеря;
(б) неопределенность, касающаяся не идентичности самого слона, а чего-то связанного с ним, — например: количества/качества/стоимости потребляемой им пищи, его физической силы, терпимости к высоким температурам, долгожительства (12).
3.1.3. Еще одна характерная черта типового слона — это
(35) (а) на сюжетном уровне — вызываемое им любопытство, рассмотрение удивительных потенциальных ситуаций, склонность представлять слона пассивным объектом наблюдения и даже научного исследования, но не активным действующим лицом: (3) Заворачивание слона в газету; (6) «Странная лошадь. Хвост спереди, берет им сено»; (12) Наука: книги ученых разных стран на тему о слонах;
(б) а на словесном уровне — употребление соответствующих модальных, вопросительных и сходных относительных конструкций: (3) «Возможно ли в газету завернуть слона?» (4) «Это ты, Косой?!» (5) «Так он в Индии?» (6) «И как это большевики до такого состояния лошадь довели?» (7) «Что, у вас слоны водятся?» (8) «Может ли надорваться слон?» (9) «Почему не родятся слонята?» (10) «Но зачем мне слон?» (11) «И все это он съест?» — «Да кто ж ему даст?» (12) «До скольких градусов топить для слона баню?», «С каких лет у слонов пенсионный возраст?» (13) «Похоже на еврейскую фамилию?»
3.1.4. И, конечно, существенный параметр этого персонажа связан с трактовкой его животной природы:
(36) (а) слон может служить притчевой аллегорией человека, обретая некоторую субъектность и вызывая у слушателя эмпатическое сопереживание/отождествление с ним, ср. примеры: (4) «Только ногами больше не бейте!» (6) «И как это большевики до такого состояния честную лошадь довели!» (8) «Слон может надорваться, если станет поднимать наше сельское хозяйство»; (9) В зоопарке слоны не размножаются потому, что бананы им заменили мороженой морковью, а финики кормовой свеклой; (12) «Со слонами я не знаком, и потому написал работу на тему о лишнем человеке»; «Советский слон — самый большой в мире»: «До скольких градусов нужно топить баню, чтобы слон мог попариться»; «С каких лет у слонов начинается пенсионный возраст»; (13) Слона записали в евреи из-за большого носа;
(б) а может оставаться объектом отстраненного — сугубо интеллектуального — рассмотрения, ср.: (3) Слона можно завернуть в газету, только если она такая большая, что в ней помещена речь Хрущева; (5) слон каламбурно смешивается с аббревиатурой СЛОН; (7) На вывоз в СССР есть только бивни слонов, которых делают из мух; (10) «Слона можно купить всего за пять рублей. Добавлю два рубля и куплю курочку».
3.1.5. Заметим, что, второе свойство, (33)-(34), как бы перетекает в третье, (35): «странное» естественно вызывает «любопытство».
Аналогичная связь протягивается и от первого свойства, (31) — (32), ко второму и далее к третьему: в своих крайних проявлениях «большое» предстает «чрезмерно, а то и немыслимо большим», порождая вопросы о возможности этих воображаемых ситуаций.
А четвертое свойство, (36), неизбежно вступает во взаимодействие с третьим, напрягая оппозицию «чистое любопытство vs. эмпатия».
3.2. Итак, типовой слон советских анекдотов представляет собой органичный и устойчивый кластер следующих свойств:
(37) нечто очень, иногда немыслимо большое, непонятное, кажущееся чем-то иным, столь странное, что вызывает удивление, которое перерастает в любопытство, порождающее вопросы, ведущие к (квази-)научным исследованиям, часто безуспешным, но соотносимое с человеком и способное вызывать эмпатию.
Из этого набора и берутся свойства, нужные для совмещений с характерными аспектами «советского», в частности связанными с «питанием». Например, «неопределенность слона, трудность отличения его от иного объекта» получает в анекдотах из трех разных тематических разделов Указателя сходную «советскую» мотивировку:
«насилие над нормой/истиной»; ср. выше примеры: (4) «Сотрудники КГБ заставляют зайца признать себя слоном»; (6) «Человек, рассматривая слона: „Что большевики с лошадью делали!”» 7) «На вывоз есть только бивни слонов, которых делают из мух».
А «огромность слона» приобретает «советскую» актуальность, выявляя
«недостаток питания», ср. выше: (9) В зоопарке не родятся слонята, — потому, что бананы слону заменили мороженой морковью, финики — кормовой свеклой; (10) «У нас все дешево. Слон всего за пять рублей. Но зачем мне слон? Добавлю два рубля и куплю себе курочку».
Таковы некоторые из мастер-тропов (= типовых метафор), ведущих к порождению — на глубинном уровне — антисоветского анекдота о слоне.
4
4.1. Разумеется, типовой образ слона существует не в вакууме, а является плотью от плоти «общероссийского» сознания, не ограниченного «советскими» рамками. Для сравнения приведу и кратко прокомментирую несколько популярных текстов XIX века, тоже породивших мемы.
(38) <Тщеславие/Карьеризм> Крылов, «Слон и Моська» (1808): Маленькая собачонка облаяла слона, чтобы показаться равной ему по силе/значению.
Известно, что Слоны в диковинку у нас <…> Так за Слоном толпы зевак ходили <…Н>австречу Моська им <…> Ну, так и лезет в драку с ним <…— «Т>ебе ль с Слоном возиться? <…А> он себе идет Вперед И лаю твоего совсем не примечает» <…> «Пускай же говорят собаки: „Ай, Моська! знать она сильна, Что лает на Слона!”»
Налицо: большое, важное; экзотическое, вызывающее любопытство (в диковинку у нас; толпы зевак); приравнивание к иному, контрастная до несоизмеримости пара (слон и моська); вопрос («Тебе ль с Слоном возиться»?); аллегорическое очеловечение обоих животных персонажей и претензий партнера на внимание (= эмпатию) слона, который то ли благодаря, то ли вопреки своей мощи не реагирует («А он себе идет Вперед И лаю твоего совсем не примечает»).
(39) <Тщеславие/Эгоцентризм> Крылов, «Слон в случае» (1816): Пытаясь понять, почему Лев приблизил к себе Слона, звери приписывают ему каждый свои достоинства.
<П>ошли догадки, Чем в милость втерся Слон? <…> «Когда бы», говорит, вертя хвостом, Лисица: «Был у него пушистый хвост такой, Я не дивилась бы» <…> Сказал Медведь <…> «Так вы не знаете», — сказал Осел, Ушами хлопая: «чем мог он полюбиться <…> А я так отгадал — Без длинных бы ушей он в милость не попал». — Нередко мы, хотя того не примечаем, Себя в других охотно величаем.
Обыгрываются: важность слона; его непонятность и любопытство зверей, вопросы; гипотетические объяснения, отчасти связанные с большими физическими показателями («Был у него пушистый хвост такой, Я не дивилась бы»; «Без длинных бы ушей он в милость не попал»); аллегорическое очеловечение всех животных персонажей; попытки эмпатии с их стороны по отношению к Льву и к слону, каковой, несмотря на его позицию силы, остается скорее пассивным объектом наблюдения, ускользающим от понимания.
(40) <Глупость/Невнимательность> Крылов, «Любопытный» (1814): Человек посещает музейную экспозицию и обращает внимание на все мелкое, но не на самое крупное и любопытное — слона.
«Каких зверей, каких там птиц я не видал! Какие бабочки, букашки, Козявки, мушки, таракашки! <…> Есть, право, менее булавочной головки!» — «А видел ли слона? <…> Я чай, подумал ты, что гору встретил?» — «Да разве там он?» <…> — «Там». — «Ну, братец, виноват: Слона-то я и не приметил».
Тут и гиперболически большой размер («Я чай, подумал ты, что гору встретил?»), и серия контрастных пар к слону; и любопытство, удивление, вопросы и восклицания («Какие…!»); и наука (экспонаты Кунсткамеры[11]); и наконец, полное ускользание слона не только от понимания, но даже от попадания под наблюдение; никакой эмпатии по отношении к слону, который не становится даже объектом внимания.
(41) <Глупость / Несоответствие должности> Крылов, «Слон на воеводстве» (1808): Слон велик и добр, но не умен и в качестве воеводы разрешает волкам собирать с овец «всего лишь» по одной шкуре.
Наш Воевода В родню был толст, Да не в родню был прост <…> Вступило от овец прошение в Приказ: «Что волки-де совсем сдирают кожу с нас» <…> А волки говорят: «Помилуй, наш отец! <…> Всего-то придёт с них с сестры по шкурке снять» — <…> «По шкурке, так и быть, возьмите; А больше их не троньте волоском».
Иллюстрация В. А. Фаворского к басне И. А. Крылова «Любопытный» (из книги: И. А. Крылов. Басни. 1947 г.)
Этот слон велик по размеру (В родню был толст) и положению (Воевода), но в остальном не типичен: с одной стороны, не использована его «вызывающая любопытство непонятность», с другой, ему приписана нехарактерная «агентность»: он не пассивно подвергается наблюдению, а активно (хотя глупо) действует[12]. Но с типовыми сюжетами о слоне эту басню роднят: контраст между воображаемыми и реальными ситуациями (диктуемый и темой «глупость, несоответствие») и аллегорическое очеловечение животных персонажей (эмпатическое сочувствие овцам и отталкивание от слона).
(42) <Мудрость/Независимость> Козьма Прутков, «Мысли и афоризмы», № 106 (1854). Надо доверять фактам, а не официальным утверждениям, — и отличать слона от буйвола.
Если на клетке слона прочтёшь надпись «буйвол», не верь глазам своим[13].
Размер не задействован (и слон, и буйвол — крупные животные); но налицо: неотличение слона от парного объекта, несмотря на их очевидное несходство; и постановка задачи научного познания, с его недоверием к догмам и вниманием к фактам; чисто научный интерес без эмпатии.
4.2. Особую грань типового образа слона являет этимология этого русского слова.
4.2.1. Так, согласно Фасмеру, оно
обычно рассматривается как искусственное образование от (pri)sloniti sę, причем ссылаются на указание «Физиолога» о том, что слон спит, прислонясь к дереву, ср. русск.-цслав.: егда хощетъ спати дубѣ ся въслонивъ спитъ <…> Связь *slonъ — *sloniti sę носит скорее народно-этимологический характер, так как для наблюдений над образом жизни экзотического животного у славян было слишком мало возможностей. Неясно также отношение слав. *slonъ: лит. šlapis, šlajus «слон» <…> Фонетически приемлемо предположение о заимствовании из тюрк., где наряду с тур., тат. arslan «лев» <…> имеется также тур., азерб., карач., балкар., крым.-тат. аslаn — то же, кыпч. astlan <…> Ср. дунайско-болг. ᾽Οσλάν(ν)ας ὁ βαγατούρ — надпись на сиютлийской колонне <…> Любопытно др.-польск. wsłoń «слон» <…> Оштир <…> пытается сблизить это слово с егип. <…> Ильинский <…> возводит *slonъ к *slорnь, привлекая др.-польск. słорiеń «ступенька, подножка», sl̃араć «топать» <…> О переходе знач., предполагаемого тюрк. этимологией, ср. <… аналогичный казус:> верблю́д <…>. Напротив, Якобсон <…> считает слав. слово загадочным и сближает его с тохар. Kloŋ (Фасмер 1971: 674 — 675).
То есть этимология вторит своей неопределенностью характерной загадочности самого объекта. Налицо и «ложная пара» к русскому слону — тюркский а(р)слан, «лев». Кстати, своего рода гибрид слона и льва — слон с когтями — фигурировал в русской живописи и скульптуре XIII — XVI (Ефремова 2021), ср.
Слон с когтями. Миниатюра «Христианской топографии». XVI в. Изображение с сайта <biblia.okis.ru>
Фасмер издал свой словарь в 1953 — 1958 гг. Но и сегодня происхождение слова слон остается неопределенным. Так, один из более поздних авторитетных этимологов находит гипотезы, предлагаемые Фасмером, неубедительными и заканчивает соответствующую словарную статью тем, с чего Фасмер начал свою:
Остается в силе, пожалуй, только старое объяснение <…>: слон будто бы потому получил свое название, что, по рассказам, спит стоя, прислонившись к какому-н. устойчивому предмету (дереву, напр.) (Черных 1994: 177; см. также Шапошников 2010: 253 — 254).
4.2.2. Это «старое объяснение» интересно перекликается с другим, тоже старым и тоже народно-этимологическим, принадлежащим Далю, который сведения о слоне дает вообще не как об отдельном слове, а как о производном от глагола слонить:
СЛОНИТЬ, сланивать что, прислонять к чему; | заслонять чем. —ся, страдат. и возвр. по смыслу. Не слони стульев к стене, и прислон и стена обтираются. Не слони свету, отойди, не засть <…> Слоняться, шляться, шататься <…> Не слон слонится, в песне вм. слоняется, в знач. идет, валит. <…> Он наслонился на меня <…> Отслонись ты от стены, она марает. Послонялся по белу свету <…> Подслонить стог, подпереть. Прислони лестницу <…> Не присланивайся или не прислоняйся <…> Слон <…> известное огромностью своею животное жарких стран; слоном, или даже слоною, зывали встарь вообще тяжелое, неуклюжее или большое животное, которое слоном слоняется по лесам <…> Слонов продавать, праздно шататься. Из большего осла все не выйдет слона. Не гоняется слон за мышью (Даль 1982: 223).
У Даля слон не прислоняется к чему-то, а слоняется по лесам. Отметим, кстати, конститутивную огромность слона и неизбежные контрастные пары (здесь: слон и осел, слон и мышь).
Вопрос о том, активизируется ли — как-то, хотя бы подспудно, — эта этимологическая подоплека лексемы слон в занимающих нас анекдотах о слоне, оставлю открытым. Предположение соблазнительное, но сомнительное, — в полном согласии с загадочностью типового слона.
4.3. Сходно выглядит воображаемый слон и за пределами русской картины мира.
4.3.1. Так, всемирно известна индийская притча[14], которую приведу в одном из ее персидских изводов[15]:
(43) <Мудрость> «Разногласие относительно формы слона» (филологический перевод):
Слон в одном темном доме был, / для показа привели его индийцы. // Чтобы посмотреть на него, много людей [собралось], / в ту темноту заходил каждый человек. // Поскольку увидеть его глазами было невозможно, / в той темноте они его ощупывали ладонями. // У одного ладонь на хобот попала, / сказал он: «Как водосточный желоб это существо!» // У другого рука на ухо наткнулась, / и тот ему как опахало явился. // А другой, ощупав рукой его ногу, / сказал: «Форму слона увидел я подобной столбу». // Еще один ему на спину положил руку, / сказал: «Ведь этот слон, как трон!»[16]
«Слон» (поэтический перевод Д. Щедровицкого):
Один из них нащупал хобот: «Ба! Слон — это водосточная труба!» Тот ухо взял: «Ничуть и не бывало: Слон — это что-то вроде покрывала!» А этот оказался близ ноги: «Слон — это столб! Пожалуйста, не лги!» А кто-то гладил бок: «Скажу я вам, Что слон напоминает мне диван!» (Руми 2012: 343).
В этом архетипическом сюжете на тему об ограниченности человеческого знания (иногда сопоставляемом с платоновским мифом о пещере) задействованы едва ли не все выявленные выше характерные свойства типового слона:
— он велик, о чем свидетельствуют как размер его разных частей тела/органов (подобных водосточной трубе, опахалу/покрывалу, столбу, трону/дивану), так и само обилие этих не соприкасающихся друг с другом частей (а в некоторых версиях притчи их не четыре, а шесть);
— его сущность загадочна: он вызывает любопытство и, если угодно, попытки научного исследования, по ходу которого в пару к нему привлекаются иные предметы;
— он выступает в роли пассивного объекта наблюдений (ощупывания) без эмпатии и в конце концов ускользает от понимания.
Из наших примеров к этому сюжету отсылают, пожалуй, мотивы (12) «Наука и разные национальные трактаты о слоне»[17]; (39) «Различные объяснения милости, оказанной Слону Львом» и отчасти (6) «Странная лошадь: хвост у нее спереди, хвостом берет сено»). Не исключено прямое влияние знаменитой притчи на эти сюжеты.
4.3.2. В рассказах о трикстере Ходже Насреддине — фольклорном персонаже мусульманского Востока — слон выступает в роли любимца губернатора/султана, жертвами обжорства которого становятся вынужденные кормить его простые люди. Ср. вариант, представленный в главе восьмой знаменитого в свое время романа о Насреддине:
Губернатор той области направил однажды в деревню, где жил Ходжа Насреддин, одного из своих слонов на постой и прокормление от жителей. Слон был неописуемо прожорлив. Он съедал за одни сутки пятьдесят мер ячменя, пятьдесят мер джугары, пятьдесят мер кукурузы и сто снопов свежего клевера. Через две недели жители деревни скормили слону все свои запасы, разорились и впали в уныние. И решили, наконец, послать Ходжу Насреддина к самому губернатору с просьбой, чтобы слона убрали из деревни… (Соловьев 1958).
Blind Men and the Elephant. Netsuke. Meiji period. Asian Art. Metropolitan Museum <https://www.metmuseum.org/art/collection/search/60194>
Тут и «огромность слона», и тема «еды», и начальственный произвол, и анти-эмпатия к слону, так что перекличка, как минимум типологическая, с нашим анекдотом налицо.
5
5.1. Вернемся же к его порождению.
5.1.1. Выше мы сказали, что его структурная организация (= тема, фабула, композиция, тропика и языковая оболочка) определяется
— общей поэтикой «комического несоответствия»,
— инвариантной для данного под-жанра темой «несостоятельности советских норм»,
— ее вариантами в сфере «питания»;
— и, в конце концов, репертуаром мотивного кластера «слон», выступающего в качестве готового предмета для реализации целого ряда свойств, диктуемых процессом порождения анекдота[18].
Некоторые СОВМЕЩЕНИЯ напрашиваются (см. выше п. 3.2.):
(44) (а) «комизм» предрасполагает к выбору «контрастного несоответствия» между «высоким» и «низким», что на «советском» материале естественно принимает вид КОНТРАСТА между «прокламируемым идеологически высоким = хорошим = правильным = нормальным» и — «реально низким = плохим», который на материале «проблем с питанием» предстает как «нехватка еды»;
(б) отведение роли потребителя еды типовому слону делает возможной / подсказывает компактную реализацию КОНТРАСТНОЙ пары «прокламируемая норма: огромный дневной рацион vs. низкая реальность: нехватка еды»; любопытства и вопросов по поводу масштабов рациона; пассивной (= «объектной») беспомощности питающегося; и возможной «эмпатии» по отношению к нему.
5.1.2. Так задается «глубинное решение» нашего анекдота и множества синонимичных ему (= статичная — пока что — система важнейших тематических оппозиций), но не его нарративная «глубинная структура» (= набросок последовательности событий).
Искомой фабульной схемой становится
(45) переход от программного «удивительно хорошего» к его «провалу/подрыву/ опровержению» — торжеству реального «плохого».
Для усиления и натурализации такой фабулы естественно применить типовую нарративную конструкцию ВНЕЗАПНЫЙ ПОВОРОТ, четко со- и противопоставляющую «исходное положение дел Х» и «закономерно наступающее затем КОНТРАСТНОЕ к нему положение Анти-Х»[19]. Убедительной причинно-следственной мотивировкой закономерности этого поворота становится в нашем случае «советский феномен коррупции» (см. п. 2.4.):
(46) прокламируемая высокая/большая норма питания слона неожиданно, но закономерно подменяется удивительно реальной низкой/малой дозой из-за обкрадывания слона советским учреждением: начальством / работниками зоопарка.
5.2. Но и это лишь очень абстрактный план нашего анекдота, выжимка его фабулы, сильно уступающая в конкретности и выразительности даже достаточно обобщенному резюме (47)=(1):
(47) Посетитель зоопарка, узнав, сколько еды полагается слону: «И всё это он съест?» — «Съест-то он съест, да кто ж ему даст?»
Чего же не хватает формуле (46) по сравнению с (47)?
Во-первых, на уровне сюжета, то есть нарративной организации фабулы, в (47) применен не простой ВНЕЗАПНЫЙ ПОВОРОТ, а его заостренный вариант — так наз. «Утрата Достигнутого», в данном случае ментального (а не событийного) типа:
(48) До наступления поворота предполагается, что слон ежедневно получает свой рацион в полном объеме, а когда выясняется, что это не так, создается впечатление, будто у него отобрали значительную часть уже как бы съеденной пищи.
Во-вторых, в (46) никак не отражена словесная сторона художественного решения темы. Между тем нетривиальность нашего анекдота как раз и состоит в проекции центрального «несоответствия» из идеологического/фабульного/ материального плана — в языковой, располагающий к применению поэзии грамматики.
5.2.1. Первым шагом в этом направлении является
(49) решение построить весь текст как рассказ не о событиях, а о высказываниях, и потому СОВМЕЩАЮЩЕЕ:
— обще-жанровую установку анекдотов на «изобразительность, в частности речевую»;
— нацеленность данного советского анекдота на подрыв прокламируемых возвышенных утверждений;
— входящие в кластер «слон» мотивы «любопытства» и «задавания вопросов»
— и отодвигания слона на роль третье-личного объекта обсуждения, а не непосредственного участника действия,
— а также мысленную картину отъема как бы уже проглоченной пищи.
В результате форматом изложения становится обмен репликами примерно по следующей схеме:
(50) Каков дневной рацион слона? — Хороший = большой = много еды. — Такой большой?! — Да, по правилам такой, но на деле много меньший, поскольку коррумпированная администрация зоопарка этих правил не соблюдает[20].
5.2.2. Выбор вопросно-ответного формата требует подбора соответствующих персонажей — участников диалога.
В резюме (47) диалог дан сокращенно.
Кульминационную пару реплик, оформленных как прямая речь, там подают двое персонажей: любопытный посетитель зоопарка и неназванный знаток реальной ситуации.
Данные же о правильном рационе слона сообщаются предварительно как сама собой разумеющаяся справка:
— в форме косвенной речи (деепричастного оборота и подчиненного ему придаточного предложения: узнав, сколько полагается еды слону)
— и без задавания вопросов любопытным персонажем.
Не прописывается и
— источник этой справки: поступает ли она от подателя заключительной реплики, от какого-то другого безымянного знатока или, возможно, из специальной таблички или путеводителя по зоопарку.
6
6.1. Дальнейшая доработка реплик и набора произносящих их персонажей — дело поверхностной структуры окончательного текста (51)=(2)
(51) Экскурсовод объясняет, что в рацион слона входит столько-то килограммов кураги, чернослива, изюма, яблок. Посетитель (= экскурсант) спрашивает: «И все это он съест? В него влезет?» Сторож, который подметает дорожку: «Съесть-то он съесть, да хто ж ему дасть?»
Этот текст на порядок круче формулы (49), вроде бы уже содержащей всю релевантную информацию, но все еще очень схематичной. Перед нами, действительно, маленький шедевр. Укажу на выразительные эффекты, обеспечивающие его успех, позволив себе ради простоты изложения уклониться от пошагового порождения каждого из них.
6.2. Начнем с его фабульной составляющей, а именно с набора персонажей. В (51) действующих, вернее, говорящих, лиц уже не двое, а трое: экскурсовод, посетитель и сторож — конфигурация, разыгрывающая центральный тематический контраст / несоответствие между «программным хорошим» и «реальным плохим».
6.2.1. Официальную программу озвучивает «экскурсовод», аккумулирующий заодно и «научность» из кластера «слон» и таким образом озвучивающий не просто «советское хорошее», а нечто вроде программы научного коммунизма, где, как известно, «каждому по потребностям». Тем самым слон до известной степени очеловечивается и подключается к драме советского снабжения.
6.2.2. «Экскурсоводу» отчетливо противопоставлен «сторож»: как «низкое» — «высокому» и «реальное, практическое» — «программному, воображаемому». Это поддерживается его речевой характеристикой, вторящей оппозиции «низкое vs. высокое», но выполняющей и другие задачи, о которых ниже.
В то же время «экскурсовод» и «сторож» объединены своей принадлежностью к «советскому учреждению»: первый — в роли интеллигента, носителя официальных, книжных, идеологически правильных, но ложных/лживых представлений, второй — в роли то ли скромного работника, живущего реальной жизнью данного учреждения, а тем самым и всего советского народа, то ли представителя силовых структур.
6.2.3. «Посетитель» выступает в ипостаси
— «наивного/естественного человека вообще», обладающего «естественными»/«нормальными» представлениями о «питании»,
— движимого «любопытством» по поводу «удивительного» (из кластера «слон»)
— и склонностью к задаванию трудных «вопросов» и получению неожиданных «ответов», ведущих к аристотелевскому «узнаванию».
6.3. В сюжетной организации этого узнавания, нацеленной, как мы помним, на ментальный ВНЕЗАПНЫЙ ПОВОРОТ типа Утрата Достигнутого[21], посетителю отводится важная роль поставщика «ложной разгадки», оттягивающей и драматизирующей предъявление «правильной версии», — упрощенно говоря, роль д-ра Ватсона, представляющего точку зрения неискушенного читателя (так что в целом выстраивается вся троица: Экскурсовод=Лестрейд, Посетитель=Ватсон, Сторож=Холмс). Посмотрим, как это сделано.
6.3.1. В рамках глубинной формулы (50) главный вопрос посетителя («Такой большой?») выражает удивление/любопытство по поводу размеров рациона, ставя под сомнение его адекватность и выполнимость. Но при этом он держится в рамках обсуждения официальной версии (= дневного рациона), а свои сомнения как бы переадресует самому слону — его способности потребить такую уйму еды:
— под вопросом, построенным по типовой квази-философской советской модели: «Возможно ли…? Может ли…?», оказываются не адекватность нормы и ее соблюдение советским учреждением, а результаты мысленного эксперимента, неосуществимого, однако, как тут же выяснится, из-за царящей в учреждении коррупции;
— то есть посетитель педалирует в сюжете об «узнавании» ложную идею (= будто бы проблема в рационе и в слоне, а не в воровстве),
— задерживая выдачу «правильной разгадки» (каковая в результате прозвучит тем более убедительно)[22],
— и продлевая ошибочное представление, что слон всё это таки съест.
6.3.2. Этим сюжетная роль посетителя не ограничивается.
Его настоятельный вопрос о прожорливости слона, повторяемый с нарастанием физиологической и даже геометрической буквальности («И все это он съест? В него влезет?»), не только полон удивления и любопытства, но и выдает плохо скрытую зависть к масштабам потребительских привилегий животного. Посетитель предстает воспринимающим себя как жертву системы, а слона — вспомним сказанное выше о его «очеловечении» — как бенефициара ее несправедливостей (ср. слона-объедалу из тюркского фольклора).
Но затем следует катарсический ответ сторожа, переводящий слона в разряд жертв системы (очеловечение продолжается), давая посетителю (а с ним и глядящему на мир его глазами читателю/слушателю анекдота) почувствовать эмпатию к фигурирующему на заднем плане повествования и не способному постоять за себя слону — еще одному «простому советскому человеку» (а то и зеку, который вынужден есть то, что и в каком количестве дают[23]). В духе «вненаходимости», характерной для культуры позднесоветской эпохи, этот анекдот направлен не только против «них», но и против «нас», чему соответствует и та аура «нормальности» положения дел с питанием слона, каким оно предстает в финальной реплике сторожа)[24].
7
Присмотримся же к словесной составляющей поверхностной структуры анекдота, — средоточию тех «чуть-чуть», в которых, согласно Брюллову и Толстому, нуждается подлинное искусство.
7.1. Главное из них это, конечно, использование диалектного субкода русского языка (см. (51)), но мы начнем с менее броских эффектов, отраженных в резюме (47)=(1).
7.1.1. Такова прежде всего:
(52) серия глагольных форм: съест? — съест-то — съест — даст?
Это сильно аллитерированная, квази-рифменная последовательность односложных слов, оканчивающихся на -ст.
Более того, два сопоставленные в ней глагола (кстати, для анекдота о кормлении слона семантически ключевые) — единственные в русском языке с особой моделью спряжения, в которой формы 3-го лица ед. ч. сов. вида наст. вр. имеют подобное окончание, а формы 1-го л. — уникальное окончание -м: съем; дам), так что квази-рифма съест/даст четко маркирована на лексико-морфологическом уровне.
Подчеркнуто сопоставление этих глаголов слов и еще одним грамматическим сходством — их типичной для анекдотов вопросительной формой: на вопрос посетителя сторож отвечает вопросом, уже иронически издевательским.
7.1.2. И все глагольные формы этой серии употреблены здесь в модальном значении: первые три описывают не реальное событие, отнесенное к буд. вр. (как это свойственно формам сов. в. наст. вр.), а его теоретическую возможность/вероятность, каковая:
— сначала ставится под вопрос (съест?),
— потом рассматривается как ситуация потенциальная (съест-то он…), но имеющая шансы осуществиться (… съест),
— которые, однако, далее вновь ставятся под вопрос — в свете решительно неблагоприятной вероятностной картины (<да кто ему> даст?).
В результате серия отражает динамику Утраты Достигнутого: движется сначала в позитивную сторону «правильного рациона», как бы доходит до «полного его потребления» (съест) и лишь затем поворачивает в негативную — «отнятия в результате коррупции». А само обращение к модальным формам вторит как общему противопоставлению «нормы» и «реальности», так и ментальному характеру Утраты Достигнутого.
7.1.3. Всё это упаковывается в типовую идиоматичную (то есть русскую, но переводимую не на все другие языки) противительную «конструкцию с инфинитивным эхом».[25] Эффектно уже само использование и на языковом уровне «готового предмета» (то есть работа с «поэзией грамматики», в данном случае — фразеологии), главное же — выбор такого варианта конструкции, в котором (согласно ментальной Утрате Достигнутого):
— изъявительно утвердительная форма съест представляет акт принятия пищи как уже свершившийся,
— а финальное вопросительное даст задним числом придает этому акту статус «ирреальности».
Ср. менее острые альтернативные варианты в рамках той же или сходной конструкции:
(53) (а) «И все это он съест?» — «Он-то съел бы / не отказался бы — да кто ж ему столько даст?»;
(б) «И все это он съест?» — «Съесть-то он съест, но ему придется долго просить / много потрудиться, чтобы дали».
В (53а) поедание полного рациона ни в какой момент не изображается как происходящее, но четкий ВНЕЗАПНЫЙ ПОВОРОТ, хотя и без Утраты Достигнутого, налицо; а в (53б) поедание имеет место, так что получается более слабый ВНЕЗАПНЫЙ ПОВОРОТ, а об Утрате Достигнутого речи не заходит.
7.2. Но и это еще не всё.
7.2.1. Для выражения темы «маловероятности правильного кормления слона» выбрана такая форма отрицательной модальности, в которой фигурирует гипотетическое третье лицо: вместо полностью безличной формулировки (типа *рацион соблюдается лишь частично) или безличной наполовину (типа *слон получает не все, что ему полагается), применена как бы полностью личная: кто ж ему даст?
Вопросительное местоимение кто, казалось бы, чисто риторическое, — а, впрочем, до какой-то степени и реальное (кто-то же действительно распоряжается продуктами, предназначенными слону, и ворует их), — подключается к «очеловечению ситуации», составляя симметричную пару к тоже лишь отчасти реальному слону, выступающему здесь в гипотетической ситуации мысленного эксперимента, да и вообще отодвинутому на задний план повествования.
В результате трем говорящим персонажам со- и противопоставляются теперь два персонажа заднего плана, молчащие, но реально действующие (в качестве один — жертвы, а другой — преступника), что бросает дополнительный иронический свет на центральную оппозицию «идеальное vs. реальное».
7.2.2. А по линии «очеловечения» отмечу еще один аспект словесного оформления концовки анекдота. Заключительная фраза начинается с союза да, у которого
— помимо основного значения — полу-противительного» (Мал золотник, да дорог), акцентирующего самоочевидность вводимой им версии и работающего таким образом на тему «циничного знания о коррупции»,
— есть вторичное — «непринужденно-свойское (Да когда у него эта химия?), но тем более убедительное настояние, возражение, утешение, отговаривание», ср. обороты: Да хватит уже!.. Да ладно…; Да не надо…; Да что ты?..; Да стоит ли?..
Эта мерцающая коннотация союза да подсказывает, что предполагаемое сочувствие посетителя зоопарка (и слушателя анекдота) слону как жертве советской системы разделяется и сторожем, подающим финальную реплику.
7.3. Ну и, наконец, главное блюдо, pièce de résistance, нашего разбора, — поэзия грамматики, обеспечившая концовке анекдота статус мема.
7.3.1. Использование в реплике сторожа диалектной — южно-русской/квази-украинской[26] — речи, несет как обще-выразительную функцию, так и содержательную:
— выразительная состоит в выделении/подчеркивании пуанты приданием ей особого языкового колорита, мотивированного реалистической задачей наметить речевой портрет одного из персонажей — в согласии с установкой анекдотов на «изобразительность»;
— тематическая же функция состоит в иконизации противопоставления «высокому / программному / идеальному / правильному / официальному» дискурсу — «неправильного / низкого / реального / народного», наглядным воплощением которого и становится грамматически нестандартная речь сторожа.
7.3.2. Эта общая установка филигранно разрабатывается далее в ходе «де-грамматизации» глагольной серии (52) при переводе ее на «южно-русский»:
— первый член серии принимает в (51) вид: съесть<-то>, — вполне грамматичный и по-русски;
— второй, <он> съесть, по-русски уже аграмматичен, но только синтаксически: сама эта форма морфологически правильна, неправильно лишь ее употребление во фразе (51) (заодно смазывающее разницу между предыдущим настоящим инфинитивом и этой квази-инфинитивной формой, то есть между разными степенями модальности);
— третий член серии, дасть, в (51) по-русски неправилен и синтаксически, и морфологически: такой формы в русском языке просто нет (а в правильном украинском из всей этой фразы есть, напротив, исключительно эта форма, см. Примеч. 26)[27].
Таким образом тема «торжества неправильности» реализуется с постепенным НАРАСТАНИЕМ, вершиной которого — вишенкой на торте этого гастрономического анекдота — становится полностью неправильная форма. Утопия слоновьего пиршества не сбывается, но взамен, под знаком архетипического утешения искусством, нам преподносится — пир духа! — шикарный неограмматизм дасть.
ЛИТЕРАТУРА
Архипова А. С. б/д. Анекдот в зарубежных исследованиях XX века <https://www.ruthenia.ru/folklore/arhipova1.htm>.
Даль Владимир 1982 <1882>. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. IV. Р-V. М., «Русский язык».
Дандес Алан 2003 <1969> О слонофантазиях и слоноциде (совместно с Р. Абрахамсом). — Фольклор: семиотика и/или психоанализ: Сборник статей. Сост. А. Архипова. М., «Восточная литература», стр. 119 — 136.
Душенко К. В. 2019 «Россия — родина слонов»: Метаморфозы интернационального анекдота. — «Вестник культурологии», 2019, 4 (91), стр. 160 — 168.
Ефремова Эрика 2021. Слон на Георгиевском соборе <https://elementy.ru/kartinka_dnya/t/5271979/Erika_Efremova>.
Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. 2016. Ex ungue leonem. Детские рассказы Л. Толстого и поэтика выразительности. М., «Новое литературное обозрение».
Ильф Илья 1957. Записные книжки 1925 — 1937. М., «Советский писатель».
Мельниченко Миша 2014. Советский анекдот. Указатель сюжетов. М., «Новое литературное обозрение».
Радимиров Владимир 2021. Анекдоты Древней Греции <https://proza.ru/2021/02/27/619>.
Руми Джалал ад-дин Мухаммад 2010. Маснави-йи Ма‘нави («Поэма о скрытом смысле»). Третий дафтар (байты 1 — 4810) / Перевод. с персидского, примеч. и указ. О. М. Ястребовой. СПб., «Петербургское Востоковедение».
Руми Джалаладдин 2012. Дорога превращений. Суфийские притчи. Сост. и перевод Дмитрия Щедровицкого. М., «Теревинф».
Санников В. З. 1999. Русский язык в зеркале языковой игры. М., «Языки русской культуры».
Соловьев Леонид 1958 <1940> Повесть о Ходже Насреддине. Возмутитель спокойствия. М., «Молодая гвардия» <https://opentextnn.ru/old/man/index.html@id=2751>.
Фасмер Макс 1971. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. Перевод с немецкого (с доп.) О. Н. Трубачева. М., «Прогресс».
Федотова А. А. 2023. Слон из папье-маше для санкт-петербургской Кунсткамеры. — «Природа», 2023, № 11, стр. 61 — 66 <https://journals.eco-vector.com/0032-874X/article/view/ 627866/ru_RU>.
Черных П. Я. 1994. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. II. М., «Русский язык».
Шапошников А. К. 2010. Этимологический словарь современного русского языка. М., «Флинта». Т. 2. <https://www.slovorod.ru/etym-shaposhnikov/shap-s.htm>.
Шмелева Е. Я., Шмелев А. Д. 2002. Русский анекдот. Текст и речевой жанр. М., «Языки славянской культуры».
Юрчак Алексей. 2014. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М., «Новое литературное обозрение».
Berger Arthur 1993. An Anatomy of Humor. New Brunswick, NY: Transaction.
Berger Arthur 1994. What’s in a Joke? A Micro-Analysis // Elementa 1: 321 — 330.
Draitser Emil 1982. The Art of Storytelling in Contemporary Russian Satirical Folklore // The Slavic and East European Journal. 26 (2): 233 — 238.
Paillard Denis, Плунгян В. A. 1993. Об одном типе конструкций с повтором глагола в русском языке. // Russian Linguistics, 17 (3): 263 — 278.
Raskin Victor 1979. Semantic Mechanisms of Humor. // Proceedings of the Fifth Annual Meeting of the Berkeley Linguistics Society. P. 325 — 335.
Raskin Victor 1985. Semantic Mechanisms of Humor. Boston: D. Reidel Publishing Co.
[1] На самом деле, согласно Википедии, за один день слон потребляет около 300 кг листьев и травы, содержащих высокий процент влаги. Это касается слонов, живущих на свободе. В неволе взрослый слон съедает около 30 кг сена, 10 кг овощей, 10 кг хлеба. В зависимости от температуры воздуха слон выпивает от 100 до 300 литров воды за один день <https://ru.wikipedia.org/wiki/Слоновые#Питание>.
[2] Об этом меме см. Душенко 2019.
[3] О «поэтике выразительности» см.: Жолковский и Щеглов 2016: 119 — 258.
[4] О теории комического, в частности применительно к жанру анекдота, см. Berger 1993, 1994, Raskin 1979, 1985; о советских анекдотах см. Draitser 1982, Berger 1994, Шмелева и Шмелев 2002.
[5] Ср.
<П>о своим языковым особенностям анекдот относится не к повествовательным, а скорее к «изобразительным» жанрам. Хорошо рассказать анекдот — значит не просто осуществить повествование о некотором забавном эпизоде, но представить этот эпизод «в лицах» <…Р>ассказывание анекдота — это… своего рода представление, производимое единственным актером. Для многих анекдотов первостепенную конструктивную роль играет интонация рассказчика, его мимика и жестикуляция. В ряде случаев именно они создают то, что называется «солью» анекдота (Шмелева и Шмелев 2002: 24).
[6] Я рассматриваю локальную ситуацию (гипограмму) во множестве ее параметров, не обязательно задействованных в данном варианте сюжета анекдота и отраженных в данном варианте его словесного изложения.
[7] Разумеется, «земное тяготение» — понятие ньютоновской физики, по Аристотелю же, падение вызывалось стремлением каждого земного объекта занять свое «естественное» место, но в трактовке данного анекдота это мало что меняет: для нас в обоих случаях «падения» действует «притяжение», для древних греков — верность «естеству, природе».
[8] Ср.
Объектом <этого вида политической иронии> являются ценности и нормы, которые могут вызывать у нас возмущение и осознание своего бессилия, но которые <…> являются для нас важными, имеющими смысл, порой даже дорогими, потому что мы идентифицируем себя с ними, в чем-то поддерживаем их, считаем их исторически неизбежными, воспринимаем борьбу с ними как наивную глупость и так далее. Иными словами, «юмор, который перестал бороться» является разновидностью того, что мы называем иронией вненаходимости.
Именно к этому виду иронии относились… советские анекдоты <…> Анекдоты стояли вне бинарного деления граждан на тех, кто за, и тех, кто против, вне разделения общественного порядка на «систему» и «простых людей»… Анекдоты были не про них, «советский режим», а про всю советскую реальность вообще, включая всех нас. Субъект, рассказывающий анекдоты, и субъекты, смеющиеся над ними (то есть практически все советские люди), находились по отношению к системе не в позиции внешних критиков, а в позиции вненаходимости <… Г>лавной задачей анекдотов был взгляд «на себя самого», точнее, «на нас самих» (Юрчак 2014: 547 — 548, 550).
[9] Ср. басню Н. Эрдмана и В. Масса: Вороне где-то Бог послал кусочек сыра... / — Но бога нет! — Не будь придира: / Ведь нет и сыра (не позднее 1933 г. <https://rvb.ru/np/publication/01text/01/erdman.htm#verse3>) и запись И. Ильфа: «— Бога нет! — А сыр есть? — грустно спросил учитель» (1936 — 1937 гг.; Ильф 1957: 169).
[10] На взаимоналожении разных скриптов и основаны, согласно Raskin 1985, семантические механизмы юмора.
[11] Такой экспонат был, и очень заметный, поскольку, так сказать, в двух лицах.
В экспозиции музея Зоологического института РАН (Санкт-Петербург) имеются чучело и скелет азиатского слона, смонтированные в 1806 — 1807 гг. Методика изготовления и высокая анатомическая точность чучела весьма необычны для начала XIX в. <… Ч>учело было изготовлено для Кунсткамеры Императорской академии наук мастером папье-машистом Карлом Тимпоном, а скелет собран под руководством адъюнкта П. А. Заславского, причем теоретической основой монтировки послужили рисунки из книги нидерландского анатома Петруса Кампера (1802). Сам слон был дипломатическим подарком от эмира Бухары и прожил в зверинце императорской охоты с осени 1796 г. до весны 1806 г. (под руководством адъюнкта П. А. Заславского), причем теоретической основой монтировки послужили рисунки из книги нидерландского анатома Петруса Кампера (1802).
Для нас прежде всего интересен, конечно, дневной рацион и способ кормления слона, присланного эмиром Шахмурадом (1785 — 1800):
<В> пищу ему употреблялось в каждый день сена лутшего по 4 пуда и лутшей же пшеничной муки на печение хлеба по одному пуду <Примеч.: Большую часть XVIII в. слонам, содержавшимся в санкт-петербургских императорских зверинцах, давали также алкоголь — водку в холодную часть года и виноградное вино в теплые месяцы>, да в лекарство специй из перцу горощетаго толченого, орехов мушкатных, инбирю белого и желтого <Прим.: Куркума>, кардамону, гвоздики, карицы, целибухи < Прим.: Чилибуха, рвотные орешки.>, девельдреку < Прим.: Асафетида, высушенный млечный сок, выделяемый из корней и корневищ некоторых видов ферулы (Ferula)>, масла коровьего <Прим.: Топленое масло>, рыбного белого клею и меду красного и каждого дня по сделании из сего состава частицы в гусиное яйцо клали ему в рот (Федотова 2023: 63).
[12] В роли простофили, поддающегося на уловки трикстеров, слон предстает в персидском тексте XIII в. (восходящем к «Панчатантре»), см. «Рассказ о зайцах, которые послали одного зайца к слону, мол: «Скажи [ему]: я, дескать, посланник от небесной луны к тебе <с сообщением>: опасайся этого источника» — как полностью рассказано в книге «Калила <и Димна, байты 1-4810> (Руми 2010: 170).
[13] Первые зоопарки проявились в России десятилетием позже: московский в 1864 г., петербургский в 1865 г.
[14] О ней в Википедии см. статью «Слепые и слон». На русском языке она известна в переводе С. Я. Маршака (1940) под названием «Учёный спор. Индийская басня»:
<…> Исследовав слоновий бок, Один сказал, что слон высок И прочен, как стена. Другой по хоботу слона Провел рукой своей И заявил, что слон — одна Из безопасных змей. Ощупал третий два клыка <…> — На два отточенных штыка Похож индийский слон! Слепец четвертый <…> Установил, что слон шершав, Как старая сосна. А пятый, подойдя к слону Со стороны хвоста, Определил, что слон в длину Не больше чем глиста.
[15] «Притча о слепых» изложена в «Поэме о скрытом смысле» Джалаладдина Руми (ум. 1273) — в третьем из шести дафтаров (тетрадей) (см. Руми 2010).
[16] Интересующий нас фрагмент притчи (байты 1259 — 1267) привожу в дословном переводе О. М. Ястребовой по Руми 2010: 89.
[17] Ср. финский анекдот:
Сидят в окопе немец, француз и финн. Вдруг видят: идет слон. Немец думает: «Вот слон, такое большое животное, хорошо бы его приспособить к военному делу». Француз думает: «Вот слон, такое большое животное, интересно, как у слонов обстоит дело с любовью». Финн думает: «Вот слон, такое большое животное, интересно, что слоны думают о финнах» (см. Шмелева и Шмелев 2002: 119 — 120).
[18] Для сравнения приведу пример современного анекдота, использующего тот же готовый предмет «слон», но для воплощения «не-антисоветской» темы:
В зоопарке. — Мама! Купи мне слона! — А чем мы его будем кормить? — Ничем! Тут же написано: «Кормить слона строго запрещается!»
[19] Об этой конструкции см. Жолковский и Щеглов 2016: 234 — 250.
[20] Ср.:
Многие анекдоты состояли из двух частей — одна часть служила как бы «цитатой» из авторитетного языка (воспроизводила авторитетное высказывание, лозунг или факт по форме), а в другой части буквальный смысл этого высказывания вдруг оказывался смещен, перевернут или стерт (Юрчак 2014: 544).
[21] О нем см. Жолковский и Щеглов 2016: 244 — 250.
[22] В терминах работы с «вопросо-ответными соответствиями» (см. Санников 1999: 435 — 453) здесь применена частичная «коммуникативная неудача»: сторож сначала дает на вопрос посетителя сам собой разумеющийся ответ («Съесть-то он съест»), но затем отвечает на вопрос, посетителем не заданный («Да кто ж ему даст?»). Точно такого случая Санников не рассматривает, из его списка приведу сравнительно близкий пример (с. 451):
Жертву дорожного происшествия доставили в госпиталь. В приемном отделении, записывая его данные, сестра спрашивает:
— Женаты?
— О нет, нет. Я попал под автомобиль.
[23] Ср., кстати, отражение тюремной/лагерной проблематики в примерах (4)-(7), (9), (10), (13).
[24] Возникающие таким образом коннотации «зависти», а затем «сочувствия» посетителя зоопарка (а с ним и потребителя анекдота) к слону, могут быть соотнесены с характерным «комплексом половой неполноценности» по отношению сюжетно — к слону, а подспудно/аллегорически — к чернокожим мужчинам, который лежал в основе «слоновых анекдотов», популярных в американской (в основном студенческой) культуре 1960 — 1970-х годов (см. Дандес 2003 <1969>, Berger 1993: 71 — 72, 161; Архипова б/д). Но перекличка это сугубо типологическая: в советских анекдотах этно-сексуальный аспект параметра «размер», входящего в кластер «слон», по-видимому, не разрабатывался.
[25] О ее семантике, диалогичной структуре, динамике перехода от ошибочных представлений к правильным и его иконической проекции в линейную организацию фразы (весь нужный нам букет!) см. Paillard и Плунгян 1993.
[26] Именно квази-украинской — на правильном украинском языке фраза звучала бы: З’їсти-то він з’їсть, та хто ж йому дасть?
О применении в анекдотах этнических масок (грузина, еврея, чукчи, украинца), см. раздел «„Инородцы” в русском анекдоте» в кн. Шмелева и Шмелев 2002: 47-63. Выбор в нашем анекдоте квази-украинской маски мог быть мотивирован тем, что в анекдотах «украинцы… нарочно говорят на каком-то „испорченном” русском языке», к тому же они «жадные… едят сплошь сало» (стр. 61), то есть сосредоточены на еде.
[27] Столь же неправильна и местоименная форма хто, обозначающая полу-вымышленный субъект действия дасть и дополнительно активизирующая игру с его виртуальностью.
Жолковский Александр Константинович родился в 1937 году в Москве. Окончил филфак МГУ, кандидат филологических наук. Филолог, прозаик. Автор трех десятков книг и четырех сотен статей по литературоведению и нескольких сборников мемуарных виньеток. Среди последних книг — «Русская инфинитивная поэзия XVIII — XX веков» (М., 2020), «Все свои. 60 виньеток и 2 рассказа» (М., 2020), «Как это сделано. Темы, приемы, лабиринты сцеплений» (М., 2024), «Простые тексты. „Агу”, „Холосё”, „Подмосковные вечера” и другие» (М., 2025). Постоянный автор «Нового мира». Живет в Калифорнии и Москве. Вебсайт <https://dornsife.usc.edu/alexander-zholkovsky>.
За замечания и подсказки автор признателен К. В. Душенко, О. А. Лекманову* (* Внесен Министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов), М. А. Мельниченко, В. А. Мильчиной, Л. Г. Пановой, Я. Г. Тестельцу, Е. В. Урысон и Н. Ю. Чалисовой.
Опубликовано в Журнале №4