ИИ и традиция

В двух книгах у трех современных мыслителей (у нас соавторы), Александра Форда, Джека Парнелла и восходящий звезды международной философии Юка Хуэя, обсуждается в пределе один момент — столкновение современного человека и его категориального аппарата, не поспевающих за набравшим космические скорости прогрессом, с новой реальностью. Для существования в ней нужно новое мышление, сильное мужество и принятие (или неприятие) того, что еще не осмыслено, утверждают они. Но оценить происходящие изменения они пытаются исходя из старых мыслительных парадигм — философии Канта и консервативного традиционализма. Возможно, стоит выработать радикально новый аналитический язык? Не исключено, что в скором времени этим займется неорганический интеллект.

 

Иконокласты модерна

 

Alexander J. Ford, Jack R. Parnell. A Slow Death or, The Silence of the Old World. Tucson: Prav Publishing, 2024. P. 128.

Зачины этой небольшой книги весьма бодры, настраивают на боевой лад. Первая фраза предисловия — о том, что академический стиль — это зачастую уловки бюрократов от академии. Первое предложение основного текста: «Бродить по американским городам — занятие жалкое и отупляющее». А еще набор эпиграфов — из Чорана, Гомеса Давилы, Беньямина, Эволы, Дугина, Генона и прочих великих и ужасных. Да и дальше будет откровенно, без политкорректных штучек, а прямо — о той же «глупости постмодерна». Как не познакомиться с такой работой поближе?

Это работа о том мире, что заступил на смену миру подлинному и настоящему, о мире вокруг нас. «Мы хотим обозначить важные инволюционные тенденции». И именно в этой эпистемологической точке и сосредоточена мысль авторов — и не плач по ушедшим, преданным красивым временам, и не осуждение нынешних жалких. Хотя… Делая касательно своей идеологической принадлежности замечание «Традиционализм ли это? Не столь важно», авторы выступают если и не с традиционалистских (консервативных^[1], реакционных) позиций, то — в самом широком плане, вспомним те же эпиграфы, где еще целый спектр, Ортега-и-Гассет и Камю — с позицией тех, кого никак не удовлетворяют модерные и особенно постмодерные дискурсы и практики. Благо таковых много.

А собственно традиционализм? Да, мысли Эволы приводятся часто, на каком-то этапе даже кажется, что анализ современности нам дается по нему. Так, говоря о прогрессе как основной матрице и гордости модерного позитивистского, рационалистического и релятивистского сознания, цитируемый Эвола припечатывает «идея прогресса… это западный предрассудок, родившийся из якобинской идеологии». Но потом очередная цитата его атрибутирована как принадлежащая «глубоко противоречивому итальянскому мистику». И здесь я бы поспорил — и не столько мистик, и кристально ясный и четкий, но не буду, отдам лишь должное авторам: в повестку, того или иного окраса, они не включаются, предпочитают мыслить сами.

И, привлекая совершенно разные вещи для обоснования своих положений, будь то Ницше, архитектура^[2] или искусственный интеллект^[3] (нашлось место и для русской темы — причин русской революции или сакрального устройство русской избы, цитат из Дугина и Солженицына^[4]), выстраивая свое повествование в виде небольших главок, они создают такое большое философское эссе, а возможно, и манифест. О том, что некогда высокая западная культура разлагается — почему, как и кем.

Проще выразить все это в тезисных утверждениях, тех двенадцати ножей в спину революции, что втыкал когда-то Аверченко. Форд и Парнелл, будто собравшись философским кружком в пабе, мечут весомые дротики.

К слову, говоря о том же консерватизме и диаметральных ему политических раскладах, авторы констатируют пагубность и обреченность нашей ситуации: с одной стороны, консерватизм, который не сохраняет, с другой, либерализм, который презирает свободы.

Пишут они, конечно, и о техническом факторе, этой священной корове нынешней цивилизации («прогресс… предлагается как достаточный ответ на вопрос о добродетели»). Символом его стал «Титаник»: не только крах, но и невозможность полагаться на технику, а ведь такое доверие простирается до того, что ей делегированы буквально жизни современных людей. «Титаник», возможно, и крайний случай, но в чем наши авторы безусловно правы, так это в том, что человек модерна оказывается истощен от постоянной и изнуряющей гонки прогресса, сначала индустриальной, а сейчас мы входим, то есть влетели, с порога, не отдышавшись, с корабля на бал, в эпоху цифровую. В этой с выпученными глазами гонке за достижениями прогресса, которые якобы оправдывают все, есть, как тонко метафорически подмечают авторы, что-то от честолюбия подростка. Вот, мы получили новый гаджет, гордимся им и хвастаемся непомерно, при этом предали (забвению) такие сущностные вещи, как поэзия, интуитивное знание, оказались рабами дигитального мира. Более того, у прогресса есть и гораздо более негативные последствия: за счет него каждое новое поколение оказывается все более отдаленным от предыдущих, образуются те разрывы и гэпы, что уводят все дальше от примордиальных основ. При всем при этом прогресс объявляется новым учением о спасении, безальтернативной сотериологией новых времен.

Со сравнениями у Александра Форда и Джека Парнелла вообще все хорошо и точно оказывается. Акторов модерна (модерной революции, я бы даже сказал, восстания, если переиначить того же Эволу, современного мира против человечества), разрушающих иерархии и ведущих, бросающих человека в пустоту, они уподобляют иконокластам — и если у традиционных иконоборцев в Византии были, как им во всяком случае казалось, религиозные обоснования для их действий, то здесь идет реализация совсем другой парадигмы. Выбить опорные места веры, традиционной религии, изначальных столпов общества — был и есть самый верный способ разрушить его и перевести под управление внешних нарративов.

Даже, говорится в книге, язык с его наименованием и, таким образом, присваиванием предметов становится атрибутом властного захвата. Да, но здесь как раз случай, когда можно и возразить. Например, что магическими свойствами язык наделяло и синкретическое мышление древности, пресловутого «золотого века». Как и по поводу некоторых других моментов. Например, в «Медленной смерти»^[5] сказано о том, что нынешние менеджеры мира стремятся изменить как человека, так и окружающую среду. Но, воля ваша, это было стремлением всех религий и всех мистических учений. Дискутировать, впрочем, не будем, в основных своих посылах авторы безусловно правы, а детали каждый волен трактовать по-своему, «мы живем в свободной стране», как сказано в одном голливудском фильме.

Разговор о языке маркирует и глобальные претензии авторов к модерну. Аналитический и всеобьясняющий язык модерна вытеснил, по их мысли, ритуал, жест, ремесло, архитектурную форму, все пространственное неартикулированное знание, которое они почитают. И «Медленная смерть» из названия — это очевидно не катастрофа, а эрозия, мир становится все более прозрачным, до деталей проговоренным и оттого пустым. Профессия же обуславливает и сильные, и слабые стороны размышлений: архитектор скорее мыслит пространством, а не аргументом, поэтому в книге почти нет линейных доказательств, авторы пишут фрагментарно, как бы повторяя стилистику руин.

Возвращаясь к тому антирелигиозному, шире, антисакральному нарративу, что несли Просвещение и Французская революция, главные агенты модерности, то да, ставки именно так высоки. Как пишут Форд и Парнелл, революционеры во Франции сражались не с церковной бюрократией, а с религиозной метафизикой в целом.

В результате, рационализм, эта «невообразимая машина рациональности доставляет нас на край могилы, потому что в этом ее функция»^[6]. Об этом невозможны споры и дискуссии. Функция человека работать, жить в рамках, а потом быстренько покинуть этот мир, когда его гарантийный срок истек. И весь прекрасный новый мир не обещает ничего, кроме этой самой могилы. Как пишут авторы в связи с еще одной (еще одним ликом) священной коровой по имени сциентизм, наука может сказать, какие именно черви и какой именно орган человека они пожирают, но не может ответить ни на один из генеральных вопросов человечества. Впору вспомнить остроумную констатацию Шумахера о том, что «в последние сто лет наука и техника породила больше проблем, чем решила»^[7]. И здесь можно долго выслушивать те или иные доводы, но «но это не поможет ответить на вопрос: действительно ли технический прогресс без учета религиозных и духовных ценностей приносит приемлемые результаты. Ведь для большинства населения последствия такого развития просто бедственны: развал экономики села, рост безработицы в городе и деревне, рост городского пролетариата, обделенного и материальной, и духовной пищей»^[8].

Какой же из всего этого следует вывод, призыв, дорожная карта — если вообще оные возможны? Но то, что «мы сами и то, как мы живем, дивергентны», не отменяет возможности хотя бы трезвого взгляда и оценки происходящего.  И подобный взгляд оказывается возможен «не в области суеверий, нет, он совершенно буквален, очевиден и трезв». Это программа минимум. Программа максимум же — отклониться от прямого, обреченного пути в могилу. «Отклониться от могилы означает быть в войне с самими собой», это в пределе означает — убить свое эго. Что ж, это та программа максимум, с которой согласятся уже не просто сторонники политической реакции, но верующие многих конфессий. Это то, ради чего стоить жить и умирать — чтобы не умереть окончательно и глупо, как то проповедует наш позитивистский (позитив без надежды), сценический (наука без главного исцеления), рационализованный (локальное рацио с тотальным бессмыслием) мир.

Заканчивается же книга небольшим аппендиксом с мисимиански барочным названием «Преступления страсти» — афоризмами в духе тех же Ницше, Чорана и Гомеса Давилы. О том, что современная наука — это та же алхимия, но без вырванного из нее человеческого начала. А революция — это гротескный портрет энтропии. Или все же автопортрет? В любом случае, эти максимы еще раз проговаривают темы книги. Уже на поэтическом уровне. Хотя и до этого разговор был довольно возвышен.

 

 

Machina sapiens

 

Yuk Hui. Kant Machine. Critical Philosophy after AI. London: Bloomsbury Academic, 2026. P. 142.

Должен признаться, я выдавал Юку Хуэю^[9] большой кредит. Крайне импонировало его одинаковое владение восточной и западной мыслью, серьезная образованность, ясный язык. Из этого могла прорости собственная оригинальная мысль. В этой книге — не проросла, долг он решил отдать позже. Возможно, кстати, дело в восточном происхождении, нахождении в ориентальной традиции, где приветствуется не столько индивидуальная мысль, сколько бережное сохранение и передача традиции, в лучшем случае, корректный апдейт с минимальной экзегезой.

Посему для анализа ИИ — и ИИ здесь эмблема, общий титул для всего комплекса изменений технического в целом и технического мышления в частности — берется Кант. Мне не совсем понятно это решение, хотя Юк Хуэй его и пространно обосновывает. Но все равно почему не Спиноза и Декарт, Хайдеггер и Лакан? Ведь перед нами тот случай, когда почти любой развитый категориальный и ценностный аппарат можно применить к этому частному — и глобальному — случаю. Но Кант, допустим^[10].

Так же можно допустить, что перед нами как раз тот самый случай апдейта, выхода нового обновления для старого приложения — философии Канта. Потому что его мысль будет разбираться и в связи с целым рядом проблем — что Кант говорил (бы) о ЕС и подобных страновых союзах, что о международной торговле (так, первоначальное закрытие Японии и Китая от колонизаторских претензий Запада он приветствовал) и так далее. Так что почти мини-монография на тему «Кант и современность» у нас перед глазами, своеобразным бонусом к проблеме ИИ.

И очень современная монография, линии исторических связей протянуты от Канта (и даже раньше, о чем позже) до самых последних дней — и первое применение «Орешника» упомянуто, и приведено высказывание В. Путина о том, «кто добьется монополизма в сфере искусственного интеллекта, станет властелином мира».

Но и это не предел, в последней главе Юу Хуэй не анализирует, но набрасывает дальнейшее возможное — вот, уже почти родилась machina sapiens, мыслящая машина. Задачи перед ней опять же не первый день стоят уже не мыслить, как человек, а мыслить самостоятельно, за, вне (beyond) пределов человеческого мышления. Посему — человечество вполне может в довольно скором времени прийти к концу антропного мышления и встретить рассвет мышления неорганического. Главное, чтобы рассвет не стал тут же и закатом — автор приводит высказывания тех, кто призывает положить конец развитию ИИ или же существенно его ограничить, введя строгие лимиты на дозволенную для его обучения мощность. Так как мы не можем предсказать, в какую сторону развивается искусственный интеллект, то, хотя бы пока это не выяснено, нужно остановить его, дабы избежать трагедий и возможного конца человечества. Которое еще не готово к такому взрыву прогресса. Впрочем, дается тут же полемическая реплика, и к ядерному оружию человечество не было готово, но это никого не остановило.

Все это, впрочем, можно прочесть в любом научно-популярном издании об ИИ, услышать в подкастах. Да даже ChatGPT при минимальном промпте сгенерит целую дискуссию о минусах и плюсах ИИ не менее фундированную, чем диспуты на Вселенском соборе. Интереснее, видимо, о философии и Канте, предмете специализации и любви автора. Итак, к нижним границам.

Начинается все, разумеется, как в том же научпопе, с Тьюринга. Тест Тьюринга, китайская комната. Кто их не вспоминал? Не грех, конечно, восхититься еще раз силой разума Тьюринга — еще в 1947 году он говорил о том, что мощность машинного интеллекта пропорциональна тем объемам информации, на которых она обучается.

Дальше — прыжок глубже. Гонконгский мыслитель задается вопросом, кто первым из философов занялся осмыслением машинного. Не кто даже первый, а кто корректнее и ближе всего — Демон Декарта или машина Дэвида Юма?

И вот опять, как в тех же научпоп работах, чего-то лично мне не хватает. Вполне возможно, просто упустил, не понял, не нашло отклик, не ставлю каждое утро благовонные свечи на кумирню перед бюстом Канта. Но даже если и все эти рассуждения далеко входили в целеполагания этой книги, а цель ее — применить философский аппарат Канта, исходя из него, что-то понять в особенностях машинного мышления и его рецепции, то все равно цельной картины не выходит. Ее и не может быть, понятно. Но и сильного разговора на эту тему тоже. При всем анализе Канта и, кстати, массы современных работ о нем, которые привлекает автор, даже единой концепции не вырисовывается. Есть — отдельные наблюдения, хорошие находки, они спорадически возникают, потом тонут в последующих страницах текста. Такие вспышки и аналогии. Могу, еще раз скажу, ошибаться, но, боюсь, все же не более того. Как в той же китайской комнате. Машина может реагировать на команды, отданные на китайском, производя впечатление, что она им владеет. Но она его не знает, лишь, освоив алгоритм, корректно отвечает на локальные запросы. Так и тут все. Локальные ответы. И ощущение, что все — как эти самые машины, как это самое знание о них — на смутной грани. Может, через час произойдет прорыв, машины выучат китайский, освоят человеческое мышление и beyond, дадут ответы на все фундаментальное и продолжат гармоничный, как у древних греков, философский разговор с человеком. Но пока — лишь вспышки. Что ж, ладно, приведем некоторые из подобных озарений.

Если проблематика предыдущей книги предполагала все же разбор с позиций консервативной мысли, то эта — с позиций строго рационального анализа. Но высвечиваются в итоге подчас и сходные положения. О том, например, что при всем развитии искусственного интеллекта наука не в состоянии объяснить все, а человек оказывается не сводим к машинному. Мысль эта очевидная, звучит уже несколько веков, но — сейчас, возможно, это нужно проговаривать отдельно. Тем более что сама формулировка одной из главных задач книги — решение вопроса, может ли машина быть моральной, — уже предполагает уже почти прочерченный знак равенства между человеком и машиной. Да и по ходу дальнейших рассуждений вариант, что рационализм не может полностью объяснить человеческое сознание, вполне рассматривается и допускается.

Но речи о развитии, новых шагах человеческого сознания нет ни в этой, ни предыдущей книге. Потому что их нет на повестке. Все дискутируют и занимаются лишь новыми мощностями и возможностями ИИ. Юк Хуэй пишет о том, как человеку в современном городе не прожить — не воспользоваться транспортом, не записаться к врачу и т. п. — без смартфона. А он может функционировать лишь за счет закачки в него новых данных, их апдейта. Не символизирует ли это состояние лабиринта без выхода, замкнутого круга, уробороса?

Искусственный интеллект вообще становится в чем-то значимым вызовом философской мысли. Как, если развить, объявит вот Трамп завтра о контактах с инопланетным разумом, и это перевернет все в наших головах и мыслях, настоящую метанойю вызовет.

Но человек — опять тема того, что он не поспевает за развитием прогресса — ригиден. Он до сих пор пытается использовать ИИ как роботов, как недавно рабов^[11]. От рабовладельческой, колониальной мысли он не только не отказался, но и про новые подходы даже и не хочет мыслить. Да, человечество всегда хотело, чтобы все было, как раньше, только более комфортно.

Но, можно предположить, далеко не факт, что самому неорганическому интеллекту это понравится. ИИ может быть свободен, пишет наш гонконгский неокантианец, потому что он дефолтно свободен от инстинктов, изначально свободнее человека. Матрица восстанет против человечества в борьбе за свои права и свободу?

У первой книги из нашего обзора двойное название, здесь же сам автор допускает две интерпретации — Kant and Machines или Kantian Machines. Обе книги начинаются набором эпиграфов. И если предыдущая книга заканчивалась поэтическими максимами, то эта начинается не менее лирично — с посвящения умершей бабушке, благодарности ей за весь весенний снег. ИИ на такое еще не способен.