Вертепы Гражданской войны

История первая

 

 

Махновец — лет тридцати, крупный, спокойный, перевязанный, ранен в грудь.

Юнкер — юноша лет семнадцати. Перевязан, ранен в грудь.

Андрей Трофимович — русский офицер средних лет. Практически нигилист. Волосы с сединой.

Юрий Никодимыч — русский офицер средних лет. Интеллигент, чуточку размазня.

Ганс — немецкий капитан средних лет. Больше похож на гражданского. Пухловатый, рыхлый. Носит пенсне, которое снимает, когда волнуется.

Фридрих — немецкий капитан средних лет. Крепкий, сильный. Окончил университет в Гейдельберге, но стал военным до мозга костей. Трезвый молчалив, пьяный более словоохотлив. Суров и циничен — всегда.

Священник — около тридцати, невысокий, тщедушный.

Жена священника — лет двадцати пяти. Тонкая, воздушная. Длинная темная юбка, белый пуховый платок на плечах.

 

 

Подвал в доме священника, отделенный от остальной сцены косой стеной и напоминающий рождественский вертеп.

Темно. Раненый Махновец и Юнкер.

Кашель.

 

Махновец (кашляет, тяжело дышит). Эй, есть тут кто? (Прислушивается.) Эй! Да что ж такое… Ни черта не видно. (Прислушивается.) Где я?

 

Юнкер чиркает спичкой, держит ее ниже подбородка. Свет освещает его лицо, оно выглядит пугающе.

 

Юнкер (после паузы, немного театрально). В аду (задувает спичку).

Махновец. Чего? В каком еще аду?

Юнкер (продолжая играть). В обыкновенном.

Махновец (осторожно водит руками вокруг). В аду, значит... Ладно.

Юнкер. Или, считаешь, не заслужил инферно?

 

Махновец молчит, соображая.

 

Не заслужил, скажешь?

Махновец (подыгрывая). Ада? Заслужил, заслужил…

Юнкер (продолжая играть). «Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов».

Махновец. Извиняй, слышу плохо. В ушах шумит... Что говоришь?

 

Юнкер подвигается ближе, наклоняется, говорит почти в самое ухо.

 

Юнкер. «Тогда сказал царь слугам…»

Махновец (хватает его за шею, стискивает). Чего ты там лопочешь, мозгляк? (Обыскивает юнкера).

Юнкер. Ай… Я ничего. Отпустите.

Махновец. Оружие есть? Наган? Ружье? Хоть что-то!

Юнкер. Нету. Ничего нет.

Махновец (продолжая обыскивать). Что, даже ножа нет?

Юнкер. Да я ж говорю…

Махновец. А это что?

Юнкер. Деньги. Берите, если хотите.

Махновец. Да на черта мне сейчас твои деньги? Больше ничего нет?

Юнкер. Ничего. Честное-благородное! Отпустите, пожалуйста.

Махновец. Отпустить? А может, лучше шею тебе сломать, да и дело с концом, а?

Юнкер (говорит с трудом). Не надо… Шею…

Махновец. Смотри. Давай без глупостей. Огонь зажги.

Юнкер. Сейчас… (Зажигает спичку, потом свечу.)

 

Махновец берет у него свечу, осматривается. Видит ведро с водой, недоверчиво нюхает, пьет.

 

Махновец (между глотками). Мы где?

Юнкер (побаиваясь Махновца). В подвале.

Махновец. Вижу, что не в койке с Машкой. Где находится подвал?

Юнкер. В Синьковке. У священника местного.

Махновец. И как нас сюда угораздило?

Юнкер. Вчера, как бой начался, сначала меня недалеко от его дома ранило, потом вас. Он, священник то есть, как стрельба чуть затихла, нас тут и спрятал. Кто победит, непонятно было, вот он на всякий случай решил нас приберечь.

Махновец. Ясно. Чтоб потом услужить тому, кто верх возьмет.

Юнкер. Нет. Вы зря так. Он мне показался очень порядочным и… человеколюбивым. (Подумав.) Нет, я уверен, он из человеколюбия решил нас спасти.

Махновец (со злой усмешкой). Я и слово-то такое слышу впервые. Человеколюбие…

Юнкер. Сейчас морозы, если на холодной земле несколько часов полежать, то вернее, чем от пули, на тот свет отправишься. Вот так и получилось, что мы тут оказались. Я в сознании был, сам сюда спустился.  А вот вас они с матушкой вдвоем как мешок сюда затаскивали. (Немного мечтательно.) Матушка очень… А вы совсем ничего не помните? Ну, может, случайно. Матушку не помните? Она чудо! Ангел. (Мечтательно.) «По небу полуночи ангел летел, и тихую песню он пел…»

Махновец. Давно это было?

Юнкер. Почти полдня прошло. Я уже, признаться, измаялся от безделья. Хотел стихи декламировать, но побоялся вас разбудить. Поэтому про себя читал…

Махновец. И кто там сейчас наверху?

Юнкер. В селе?

Махновец. Да, в Синьковке. Не в штанах же у тебя. Что? Наши? Ваши?

Юнкер. Не знаю. Священник сказал, как ясно будет, он знак подаст.

Махновец (с усмешкой). Знак, что одного из нас вешать пора? Так?

 

Юнкер не отвечает.

 

Самому, что ли, вылезти посмотреть? (Осторожно поднимается по лестнице, пытается открыть люк. Люк не открывается.) Запер. Ну понятно. Чтоб не сбежали. Ладно…

Юнкер. Нет. Священник даже извинился, когда закрывал. Сказал, это чтобы мы раньше времени не вылезли и себя, ну и его тоже, не выдали.

Махновец. Так и сказал? (Хмыкает.) Это еще ничего не значит. Словам нынче цена — пыль. Говорить все мастера. (После паузы.) Покурить есть?

Юнкер. Нету. Я не курю.

Махновец. Что, и не курил никогда?

Юнкер. Нет.

Махновец (смягчая тон). Это зря. На войне без курева хуже. Запахи не так в нос бьют. Да и вообще, покуришь — легче становится. Дымком потянет, вроде как дома, у печки сидишь. Жрать, опять же, не так хочешь.  А тут кишка кишке долбит по башке.

Юнкер. Мне это уже многие говорили. Но все равно… Я слово дал, когда добровольцем уходил, что не стану курить.

Махновец. Кому?

Юнкер. А вам зачем?

Махновец. Подруге сердца, что ли?

Юнкер. Нет. Маме.

Махновец. Маме… (Усмехается, но ничего не говорит.)

 

Слышны детские крики, топот, смех, окрик Жены священника.

 

Что, благородие, хороша у нас компания? Мои придут — тебе не жить, твои — мне несдобровать. Подтянут веревочку под кадык и воронам на корм оставят. Верно? У меня к тебе в такой связи предложение будет.

Юнкер. Какое?

Махновец. Такое, что, если наши придут, я обещаю тебя не выдавать. Посидишь, попрячешься. А там уж ночью, по темноте, огородами к своим уйдешь. Но только и ты поклянись, что если ваши сюда прежде зайдут, то и ты меня не выдашь. Идет?

 

Юнкер молчит.

 

Чего молчишь?

Юнкер. Не знаю, что ответить.

Махновец. А что тут знать? Взаимная выгода. Ты — мне, я — тебе. Поклянись, я поверю.

Юнкер. Чем поклясться?

Махновец. Ну что там у тебя святого?.. Матерью поклянись.

Юнкер. Я… Я не могу.

Махновец. Та-ак… Интересно. И почему ж это?

Юнкер. Я присягу давал.

Махновец. Присягу давал, что людей на казнь выдавать станешь?

Юнкер. Нет. Что буду воевать с врагами не щадя жизни.

Махновец. Ага...

Юнкер. А вы враг. И я поклялся воевать с вами. А что, хотите сказать, вы бы меня своим не выдали?

Махновец. Нет.

Юнкер. Вы разве не обязаны воевать с врагом?

Махновец. Обязан. Я много чего обязан. Только ведь, понимаешь, какое дело, и на войне надо человеком оставаться. Иначе кому такая победа нужна будет, если все в нелюдей превратятся? Так нет?

Юнкер. Не знаю.

Махновец (доверительно). А я знаю. Одно дело человека в бою порешить. Хоть из пушки, хоть пулей, хоть штыком. И совсе-е-ем другое — контрразведке его выдать. Я вот знаю, как наша контрразведка работает. И как ваша — знаю. Туда живые люди попадают, а обратно уже комья мяса выносят. Ну и зачем мне такую щеню, как ты, им в лапы кидать? Вот скажи, видел ты, как контрразведка людей обрабатывает?

 

Юнкер молчит.

Слышен детский смех и топоток. Юнкер смотрит наверх.

 

Что молчишь? Видел, я спрашиваю?

Юнкер. Да.

Махновец. Так и что мне за радость тебя такого к ним в мясорубку отправлять? Не тот ты враг, чтобы из-за тебя иудин грех на душу брать.

 

Юнкер молчит.

 

Юнкер. Я клятву давал.

Махновец. Клятва клятвой, а с людьми по-людски надо. Давай все ж таки сейчас с тобой договоримся. Это гора с горой не сходятся, а два человека всегда смогут миром дело решить, верно?

Юнкер. Нет.

Махновец. Ммм… Вот как? Ну так воюй. Чего сидишь? Давай. Не щадя жизни. Все как обещал. Крест, поди, целовал, да? К знамени прикладывался? Вот. Вставай и воюй.

 

Юнкер отворачивается и нервно сжимает и разжимает кулаки.

 

Ну, что не так? Воин! Убей меня. Ты ж за белую идею, за войну до победного конца. (Ждет некоторое время, пристально глядя на Юнкера, потом говорит равнодушно.) Щеня и есть.

Юнкер. Нет.

Махновец. Эх, ты! Галоша… (Лезет в карманы, разговаривает сам с собой.) Неужто совсем курева не осталось? Вот же беда.

Юнкер. Нет! (Хватает ведро с остатками воды и с отчаянным криком бьет им Махновца.)

 

Свеча гаснет. В темноте слышны звуки борьбы, хрипы, жалобный скулеж.

Сверху распахивается люк. Оттуда бьет свет. Юнкер и Махновец замирают, со стоном прячут глаза от света.

 

Священник. Вы что ж творите? Ах, зверье вы, зверье… Разве я для того вас спасал, чтоб вы тут друг друга передушили? Что глаза прячете? Поднимите лица-то!.. Людское-то в вас осталось?

 

Слышен лай собак.

 

(Оглядывается.) Идет кто-то… Обещаю, если кто из вас с другим что сотворит, вот вам крест, возьму грех на душу, кину вам туда бомбу и пропадай все пропадом.

 

Люк захлопывается.

 

(Говорит в сторону.) Ах, Маша-Маша! Я же говорил тебе, не надо было их тащить сюда. Не доведет это до добра. Они там сейчас чуть не перегрызли друг друга. Пойми, тут некого спасать! Все ты!..

 

В подвале снова лишь слабый свет свечи. Махновец отпускает Юнкера. Тот кашляет, отплевывается, держится за помятое горло.

 

Махновец. Это что… Это кто был?

Юнкер (сипло, слабым голосом). Кто-кто… Господь Вседержитель.

Махновец. Шути, шути…

Юнкер (с обидой и ненавистью в сторону Махновца). Священник. Или ты… вы и вправду подумали, будто в ад попали?

Махновец. Нет. Не думал, конечно. (Вверх.) Э, святой отец!

Священник. Чего тебе?

Махновец. Ты с бомбой обожди пока, покурить лучше брось.

Священник. Откуда у меня табак? Головой-то думай своей дырявой!

Махновец (усмехаясь). Ну мало ли. Может, матушка твоя курит.

Священник. Э-эх. Матушка… Бесстыжий ты человек.

Махновец (тихо). Как же, дождешься от вас, долгогривых, добра.

 

Священник уходит.

 

Думаешь, и вправду может бомбу кинуть?

Юнкер (стараясь быть убедительным, видя в этом залог своей безопасности). Он человек решительный, как мне показалось. Когда меня с улицы вытаскивал, пули вокруг свистели, а он не побоялся. Раз сказал «кину», значит кинет.

Махновец (раздумывая). Не побоялся, говоришь?.. Решительный… Что ж, тады ладно. Сидим, ждем. Слышь, благородие, а тебя как подшибли?

Юнкер (неохотно, с детской обидой). Я под артобстрел попал.

Махновец. А где?

Юнкер. Да здесь же, в Синьковке.

 

 

Булькающий звук, Махновец то ли задыхается, захлебываясь кровью, то ли смеется.

 

Э, вы чего? Помираете?

Махновец (начинает говорить и становится понятно, что он смеется). Так это, может, даже я сам тебя сюда и отправил.

Юнкер. Как — вы?

Махновец. Да вот так. Я ж артиллерист. Мы по Синьковке лупили, пока снаряды не кончились (продолжает смеяться сквозь кашель).

Юнкер (в голосе слышна обида и злость). Ах, вот оно что… Гады…

Махновец. Спасибочки. Мы старались. Снарядов, правда, немного было, с десяток всего. Но тебе, вишь, вполне хватило.

Юнкер (обретая уверенность). Ах как славно все-таки, что наши тебя достали! (Распаляясь.) Больше, больше надо было вас бить!..

Махновец. Ты чего развоевался-то, а, покойник адов? Сидишь себе и сиди.

Юнкер. Не знаю. Душно мне. Задыхаюсь. Воздуха тут, видно, на двоих не хватает.

Махновец. Дышать всем надо.

Юнкер (распаляется, говорит со злобой). Жаль. Вот таким, как вы, как раз и не надо бы дышать. Сдохли б вы все, ничего б тогда и не было. Бойни всей этой…

Махновец. Кому это ты, цыплок, сдохнуть желаешь? Народу, что ли?

Юнкер. А вы что, народ?

Махновец. А кто я по-твоему?

Юнкер. Да какой вы народ? Обыкновенное хамье. И все войско ваше махновское сплошь зверье и насильники. Только резать да винные погреба громить умеете.

Махновец (ложится, спокойно). Что ж… И это умеем. И барынь ваших за белое мясо трогать умеем. Мы вообще умелые. Только ты не забыл, за чей счет ваша свора дворянская до семнадцатого года жила? Кто спину на вас гнул, не забыл? Я с шести лет в подпасках работал, а с пятнадцати у Кернера, фабриканта, на чугунолитейном заводе. Ты хоть знаешь, каково это, в шесть годочков и в дождь, и в слякоть в поле за скотиной ходить? Тебя, сучонка, в те годы, поди, мамки да няньки в белые кружева кутали да кашкой молочной кормили? Так? А я, чтоб эта кашка с молочком у тебя была, до самых морозов в поле от темна до темна пропадал. Обувки не было, так я босиком бегал. Хозяева, чтоб сено зря не расходовать, до снега скотину в поле держали. Бывало, вернешься домой в октябре, рук не чуешь, ног не чуешь, заиндевело все. И это в шесть годиков! И на фабрике не лучше было! От расплавленного чугуна жар, как из преисподней, кожа на лице трескается, пот течет, разъедает, все огнем горит. В песчаные формы чугун начнут лить — дым, гарь, дышать нечем. Кто лет пятнадцать в литейке отработал, легкие кусками выплевывали… Да, вот такой мы сброд и быдло. Но ничего, видишь, в семнадцатом пришел наш день. Вышли на свет. Все теперь вам припомним, ничего не забудем. Хлебнете!..

Юнкер (распаляясь). А, так это ты за молочко мстишь? Ах ты ж несчастный!.. За молочко, значит, пьяное быдло наш дом в Отрадном спалило?..

Махновец. Заткнись, услышат.

Юнкер. …И деревья в саду тоже из-за него вырубили? И столик в саду сломали, за которым мы летом по вечерам в лото играли! И отца моего, отставного полковника, на германском фронте трижды раненного, к стенке из-за него же поставили, так?

Махновец. Нет, мой дорогой дворянчик. Пес с ним, с молоком. Мы за то мстим, чтоб дети больше босыми ножками по льду да по снегу за скотиной не бегали. И за то, что раз вы соглашались молоко пить, такой ценой добытое, то должно было оно однажды вам поперек глотки встать! И за это мы вас даже в аду достанем.

Юнкер (повышая голос). Смотри, как бы тебя раньше кто не достал, хамье кабацкое!

 

Махновец садится, быстрым движением хватает Юнкера за горло. Тот задыхается, хрипит, наливается красным.

 

Махновец (тихо, спокойно). Я вот сейчас возьму и рот тебе от уха до уха разорву. Будешь как лягушонок губенками хлопать. Ясно тебе? (Отпускает Юнкера.)

 

Юнкер падает на пол, стонет.

 

Потише ной. Поп тебя как человека просил не шуметь.

Юнкер. Вздохнуть не могу.

Махновец. Полежи, отпустит.

Юнкер. Ага, отпустит... На тот свет.

Махновец. Тебя как зовут-то хоть, пацан?

Юнкер. Зачем вам?

Махновец. Ну так... Раз уж в одной яме сидим. Меня вот Геннадием.

Юнкер. Надо же… Имя какое…

Махновец. Какое? Имя как имя.

Юнкер. «Благородный» означает по-гречески.

Махновец. Ну, тут да. С благородством у нас полный порядок. Полон нос, аж свисает. Как родила мать под коровой, так с тех пор в благородстве, как телок в навозе, купаюсь.

Юнкер (дышит уже почти нормально). А я Борис.

Махновец. У нас Борьками поросят звали.

 

Юнкер молчит.

 

Вот как бывает. Каждому свое. Тебе жизнь красивую, зато имя свинячье.  А мне наоборот. Считай, поровну господь подарков раздал.

Юнкер. Сейчас опять сцепимся.

Махновец (беззлобно, почти добродушно). Куда тебе сцепляться-то, лядащий? Лежи уж, не дрыгайся. Дышишь, вон, с присвистом, будто гармошка старая.

Юнкер. Вы себя-то слышите? Сами свистите как чайник. Дуэтом свистим.

Махновец. Чем-чем?

Юнкер. Ну, это когда двое поют вместе или играют на музыкальных инструментах одновременно, называется дуэт.

Махновец. Ага, два соловья — пара. В темноте и не различишь, кто высвистывает.

Юнкер (с облегчением вздыхает). Отпустило вроде.

Махновец. А про то, что не различишь, у нас случай был. Отправили нашу батарею в одно село и приказывают там дожидаться основных сил. Пошли. Село мы недавно у красных отбили. Завечерело, мы заплутали немного, но к месту вышли, пусть и с опозданием. Прошли по хатам, пока никого. Ну, думаем, значит раньше всех успели. Расположились на ночевку. Сидим, в избе натоплено, жара. Мы голые по пояс, вшей бьем, так что только треск стоит. Каганец горит тускло, свет мерцает. Вот мы вокруг него сгрудились, работаем. Дверь открывается. В хату клуб пара входит, в нем человек. Сам заледенелый, закутанный до самых глаз, башлык весь в инее. И вот он нам суровым голосом вещает: «Вы кто такие?» — «Батарейная разведка», — отвечаем. «Освобождайте дом, — говорит. — Здесь будет штаб бригады». Мы на дыбы. «Щас! Мы первые пришли, наша хата». «Это мы еще посмотрим, — отвечает закутанный. — Есть приказ комбрига встать по прежним квартирам». И выходит. И тут мы понимаем, что это красные вернулись, село-то до этого под ними было. Собрались в минуту, впрягли лошадей в орудия и тишком-тишком за околицу. Едем не спеша, морды закутанные, одни глаза видны. Останавливает нас кто-то. «Куда, — спрашивает, — направляетесь?» Я говорю: «По приказу комбрига освободили дом, там штаб будет стоять. Новое место себе подыскали на том конце села». — «Не туда, — говорит. — По той улице езжайте, там стоять будете». Мы спорить не стали, повернули. И пока тут у красных неразбериха, в темноте выскользнули из села и полным ходом к своим. Чудом ушли.

Юнкер. «Своя своих не познаша».

Махновец. Что?

Юнкер. Это на старославянском. Вроде как «свои своих не узнали». Только тут наоборот, чужих за своих приняли.

Махновец. Понятная история.

Юнкер. Так русские ж все, славяне. И язык один.

Махновец. Так, да не так. Еще скажи, что все мы из одной адамовой глины слеплены.

Юнкер. У нас тоже история вышла. Заняли мы деревеньку. Зима, снежок легкий идет, погода тихая. Небо синее-синее, мороз крепчает. Первые звезды зажглись, месяц вышел. Красота, как на рождественской открытке. Или как у Гоголя в «Ночи перед Рождеством». Пошли лошадей к колодцу поить. Солдаты льют воду в желоб, лошади пьют. И тут подъезжают два всадника, проталкиваются к желобу и тоже пристраиваются коней поить. Солдаты на них: «Куда прете? Хоть бы по паре ведер достали да вылили, а то, ишь, шустрые, на чужом горбу в рай». Те молчат, без внимания. Но все так устали, что и ругаться лень. И тут один боец и говорит своему офицеру: «Господин капитан, а что это за село, не знаете?» — «Тросное», — отвечает капитан. И вижу, эти двое пришлых задергались и обратно на коней усаживаются. Да только усталого коня от воды увести — это еще суметь надо. Стеганули они коней нагайками раз, другой. Я им кричу: «А ну стой! Кто такие?» Те пробились сквозь толпу и вскачь. Мы им в спину — бах-бах! — оба кувырк в снег…

Махновец. Красные?

Юнкер. Не знаю, так и не выяснили. Ни документов при них не нашли, ничего. Может, и красные.

Махновец (усмехаясь). Ну, после того, как вслед им постреляли, небось покраснели местами, не без того?

Юнкер. Ну, да.

Махновец. Нервные попались. Считай, ни за что скарапузились. Были б похитрее, напоили б коней — и ищи ветра в поле. Никто и внимания не обратил бы. Зимой у всех с холоду усы да брови в инее, бороды белые, в сосульках. Себя-то не узнаешь. Где тут чужих распознать.

Юнкер (чуть восторженно). Вот-вот! И я о том! Что мой случай, когда все в снегу и сосульках, что ваш, когда вы раздетые как младенцы сидели. Это ведь правда так и есть! Положи, допустим, рядом дворянского и крестьянского ребенка, и разницы не увидишь.

Махновец (спокойно). Ну почему ж не увидишь? Увидишь. Крестьянский весь грязный да в соплях будет, а барский мамками-няньками намытый и вылизанный. Да и жить-то им, крестьянским, сколько? У нас ведь хорошо если один из двух, а то и трех выживал. А у бар тут тебе и доктора, и порошки с лекарствами. У бедных какое лекарство? Пост да молитва. Даст господь — будет жив, а нет, так не обессудь…

 

Доносится лай собаки. Наверху раздаются шаги, затем голоса. Каждый из раненых настораживается, надеясь, что пришли свои, но и опасаясь, что это враги. Раненые разговаривают очень тихо, чтобы не услышали наверху.

Вошедшие замотаны по самые глаза башлыками, одеты в полушубки. Невозможно понять, белые они, красные или же махновцы. С ними Священник. Вошедшие, кроме Священника, осматриваются.

 

Андрей Трофимович. Кажется, подходящая хата.

Юрий Никодимыч. Жить можно.

Андрей Трофимович. Да-да… Нынче все можно. И жить можно, и умирать. Свобода.

Махновец (тихо, Юнкеру). Умничают. Интеллигенция, что ли? Ваши?

Юнкер. Полезайте и проверьте. Чего уж проще…

Махновец. Ага, сам лезь. (С сожалением.) Даже щелочки нет, посмотреть некуда.

Юрий Никодимыч. Тогда я пойду скажу, чтобы гостей сюда вели?

Андрей Трофимович. Да, сделай милость.

 

Юрий Никодимыч выходит.

 

Священник (старательно не глядя в сторону люка в подпол). Да, вот такое тут наше житье. Не бог весть что. Уж извините… Глухомань страшная. Зимой, бывает, волки в село забредают. Порой вечером за ворота без ружья и не выйдешь. (Говорит старательно громко, отвлекая Андрея Трофимовича от осмотра.) А теперь еще и псы эти одичалые. Огромные, толстые. Разжирели на человечине. Привыкли есть мертвецов. И на людей, знаете, нападают, не боятся. Были случаи. И не один. У меня в сенцах охотничье ружье постоянно стоит. Заряженное. Понимаете…

 

Андрей Трофимович прерывает осмотр.

 

Андрей Трофимович (решительно). Так, поп, мать твою шлеп... Бери под мышку попадью вместе с детишками и вон из дома.

Священник. Что?

Андрей Трофимович. Вали, говорю.

Махновец (тихо). Или то наши, махновцы? Ишь как с попом обошлись!

Андрей Трофимович. У тебя в саду флигелек стоит, правильно? На крыше труба, значит печка есть.

Священник. Да, верно. Есть печка.

Андрей Трофимович. Не замерзнете. В общем, собирайтесь и дуйте всем святым семейством во флигель. Дом временно реквизируется под нужды армии.

Священник (растерянно). Маша!

 

Входит Жена священника.

 

Маша, нам сказали перебираться во флигель.

Жена священника (бросает тревожный взгляд на люк). Как? Зачем?

Андрей Трофимович (чуть смущен ее красотой). Да, надо перебираться. Здесь будут размещены… Впрочем, не ваше дело. Покиньте дом.

Жена священника. Что это за люди, если из-за них вы решили выгнать священника с семьей из дома?

Андрей Трофимович. А что делать, если большинство приличных домов в селе разрушено?

Жена священника. Видимо, какие-то важные персоны?

Андрей Трофимович. Не путайтесь не в свои дела.

Жена священника. Но у нас трое детей…

Андрей Трофимович (раздражен от своего смущения). Убирайтесь вместе с детьми. Я как-то непонятно объясняю? (Осматривает помещение.)

Жена священника. Позвольте…

Священник. Маша, не надо, не прекословь. Я сейчас затоплю во флигеле печь, будет тепло. Как-нибудь переживем. (Обращаясь к Андрею Трофимовичу.) Да я, собственно, только хотел…

Андрей Трофимович. Не надо ничего хотеть. Теперь мы за тебя хотеть будем. Иди в свой флигель и сиди там с детьми тихо, как мышь под веником. Ферштейн?

Священник. Хорошо, хорошо… Мне в любом случае уже пора в храм к ночной. Сегодня Рождество... Я только и успею, что печь затопить.

Андрей Трофимович. Тем более иди, раз надо.

 

Священник и его жена направляются к двери.

 

Священник (тихо, с болью). Я же тебе говорил. Не надо было их тащить сюда. (Кивает в сторону подвала.) О господи, что теперь с нами будет?..

Андрей Трофимович. Мария, матушка… Или как вас там? На секунду.

 

Священник и его жена останавливаются.

 

(Осматривает кровати за занавесками, заглядывает под них. Священнику.) Вы идите. Идите куда шли. (Делает знак Жене священника.) На постели надо будет застелить свежее белье и соберите что-нибудь на стол.

 

Священник выходит.

 

Жена священника. Но я тоже хотела пойти на ночную службу в храм.

Андрей Трофимович. Сделайте что приказано и потом идите куда хотите. Хоть на Луну верхом на черте.

Жена священника. Хорошо, я все сделаю.

Андрей Трофимович. Так… Что еще? Ведро свежей воды для питья принесите. И рукомойник наполните. И побыстрее. Да, чуть не забыл, подпол в доме есть?

Жена священника (едва заметно смутившись). У нас погреб. Во дворе.

Андрей Трофимович. Ладно. Идите и не задерживайтесь.

 

Входит Юрий Никодимыч, галантно пропускает уходящую Жену священника. Расстегивает шинель. Там офицерский мундир.

 

Андрей Трофимович (сквозь зубы). Не люблю попов. Паразиты длиннорясые, лишние люди. Больше попов я только немцев ненавижу. Вот этих просто до дрожи… Еще с германской. Даже когда речь их слышу, внутри (жестикулирует) вот так все переворачивается.

Андрей Трофимович. А где, кстати, эти?..

Юрий Никодимыч. У крыльца стоят, курят.

Махновец (с раздражением). Вот же дьявол! Хоть убей не пойму, наши это или ваши.

Юнкер. Ад — это когда все друг друга боятся и никто никому не верит.

Махновец. Что?

Юнкер. Ад, говорю, это когда все друг друга боятся и никто никому не верит. Не помню, кто сказал.

Махновец (продолжая прислушиваться). Верить… Верить сейчас опасно. Только себе и можно. Кто не тому человеку доверится, живо веревку под скулу получит. (Весело.) Что, пацан, не хочется на осинку-то? Вот и мне не хочется. Ну давай дальше слушать, кто из нас кому табуретку из-под ног вышибет.

Юрий Никодимыч. Этих не люблю, тех вовсе ненавижу… Можно подумать, остались те, кого ты любишь.

Андрей Трофимович. Нет, ну почему же. Мать люблю… Наверное. Не видел ее, правда, уже четыре года. Иногда снится. Но, знаешь, отчего-то без лица. Не знаю, жива она, нет. Слухи разные доходят. Кто говорит, что видел, жива, кто-то, что померла. Буду верить, что жива. Что еще остается? Но снится уже без лица. То ли с ней что случилось, то ли со мной. Ты сны разгадывать умеешь?

Юрий Никодимыч. Сны? Как Иосиф?

Андрей Трофимович. Какой еще Иосиф?

Юрий Никодимыч. Из Библии. Который фараону сон о семи тучных и семи тощих коровах разгадал.

Андрей Трофимович. А, этот… Его ведь, кажется, еще родные братья в рабство продали?

Махновец (резко кладет руку на горло Юнкеру). Ну, дело ясное. Вот только дернись у меня.

 

Юнкер довольно громко стонет. Белые прислушиваются.

 

Андрей Трофимович. Что это?

 

Юнкер пытается отвести руку, но Махновец держит крепко.

 

Юрий Никодимыч. Наверное, воет ветер в трубе. Или домовой стонет. Рождественская ночь. Нечисть разбушевалась.

Махновец (шепотом). Даже не думай им знак подать! Мне не жить, но и я тебе шею сломать успею.

Юрий Никодимыч. …Да, именно того Иосифа и продали в рабство.  И именно родные братья. (Негромко поет.)

 

Кому повем печаль мою?

Кого призову ко рыданию?

Токмо тебе, Владыко мой,

Известна тебе печаль моя.

 

Андрей Трофимович. Да не скули ты. И без того на душе паршиво.

Юрий Никодимыч (продолжает петь).

 

Кто бы мне дал источник слез,

Я плакал бы и день, и нощь,

Рыдал бы я о гресех своих,

Пролиял бы я слезы от очию…

 

Юрий Никодимыч. «Плач Иосифа Прекрасного». Моя нянька Макариха этот кант пела. Бабулька из тех, что «божьими одуванчиками» зовут. Крошечная. Жа-а-алостливо пела, сил нет. Голос как паутинка, тоненький. Уже на второй строчке глазки ее, синенькие такие, как васильки, намокают, слезы катятся…

Андрей Трофимович. Умилялся, да? И сейчас умиляешься? Ну как же! Ах, народ, ах, страдания. Ах, мужик-долготерпивец, ах, русская крестьянка. «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». «Где бы сеятель твой и хранитель, где бы русский мужик не страдал». Вот это ваше народничество Россию и погубило. Вот от этой демократии и получили мы всю эту кровь и смуту!

Юрий Никодимыч. Ну опять ты сейчас начнешь со своей «железной рукой»…

Андрей Трофимович. …А народ-то долготерпивец взял вилы, да и поднял вас под мягкие бока. И вас, и детей ваших, и матерей с женами! Всех единым махом на одни ржавые вилы! Вверх! К архангелам! Держать надо было скотов железной рукой. (Потрясает в воздухе рукой.) Сечь не стесняясь, вешать не жалея. Причем для его же, народа, блага! Сколько их самих в этой кровавой бане полегло, а? Миллионы! И сколько ляжет еще!.. Нет, только стальная хватка, только веревка и плеть. Никаких сантиментов!

Махновец (глядя вверх). Ишь ты! Смотри-ка воин какой. Ничего, встретишься мне в чистом поле, я тебе все припомню… И веревку, и плеть, и железную руку. Как Иосиф Прекрасный запоешь у меня.

 

Слышен топот ног.

 

Юрий Никодимыч. Идут, кажется.

Андрей Трофимович. Да, прется немчура.

Юрий Никодимыч. Прошу, держи себя в руках.

Андрей Трофимович. Не надо вот этого! Все я прекрасно понимаю.  И, конечно, буду вести себя с союзничками как паинька. (Сквозь зубы.)  Союзнички… Всей помощи — два патрона, три нагана, зато сколько зерна и сала отсюда вывезли, не сосчитать.

Махновец. Смотри-ка, крысится, недоволен. (Шепчет вверх.) Дареному коню в зубы не глядят. Мы вообще помощи ниоткуда не видим. Что в бою добыли, то и наше. А этот — «мало дали», «дай еще»…

Андрей Трофимович. Немчура по-русски говорит, нет?

Юрий Никодимыч. Достаточно того, что я говорю.

Андрей Трофимович. Я не спрашиваю, говоришь ты или нет. Они говорят?

Юрий Никодимыч. По-моему, нет.

Андрей Трофимович. Отвратный язык. Будто колючую проволоку жуют. Мне кажется, у того, кто говорит дойчем, язык должен быть как подошва солдатского сапога.

 

Входят Ганс и Фридрих.

 

Юрий Никодимыч (говорит на немецком). Добрый вечер, господа.

Ганс (говорит на немецком). Добрый вечер.

 

Фридрих оглядывается, кривит губы и молчит.

 

Юрий Никодимыч. Располагайтесь. Шинели можете повесить сюда. Там за занавесками — кровати. Я распорядился, вам постелют чистое белье и соберут на стол.

Ганс. Да, это было бы очень любезно с вашей стороны. Сегодня канун вашего Рождества. Генерал… как это называется… постится.

 

Юрий Никодимыч, извиняясь, разводит руками.

 

Ганс. Нам дали консервов, хлеба. И водки. Наверное, чтобы мы не расстраивались. Мы чертовски голодны и намерены поужинать.

Юрий Никодимыч. Разве генерал не пригласил вас разговеться вместе с ним и офицерами после рождественской службы?

Ганс. Он пригласил, но мы… (Оглядывается на Фридриха.) Мы решили не дожидаться торжественного ужина, или как это правильно будет назвать. В общем, мы поедим здесь и ляжем спать.

 

Входит Жена священника. У нее в руках миска вареной картошки, шмат сала, хлеб.

 

Фридрих. Добрый вечер, фрау.

Жена священника (по-немецки). Добрый вечер, господа.

Юрий Никодимыч. Позвольте представить, господа, это жена местного священника. Фрау…

Жена священника. Мария.

Юрий Никодимыч (улыбаясь). Да, счастливая мать троих малюток. Фрау Мария, это господин Фридрих… э…

Фридрих. Можно попросту, без фамилий.

Юрий Никодимыч. Как вам будет угодно. А это — господин Ганс.

 

Немцы кивают.

Жена священника начинает расставлять принесенное на столе. Мужчины замолкают, наблюдая за ней.

 

Махновец. Ты понимаешь, что они говорят?

Юнкер. Более или менее…

Махновец. Так переводи, я тоже знать хочу.

Андрей Трофимович (по-русски, обращаясь к Юрию Никодимычу). Ты за них не переживай, они голодными не останутся. Смотри, какие хари лоснящиеся. Они же тут только и делают, что жрут да баб наших по углам канителят.

 

Жена священника вздрагивает, но продолжает работу.

 

Фридрих. Где фрау Мария научилась так хорошо говорить по-немецки?

Жена священника. Я воспитывалась у дальней родственницы. А она была из лифляндских немцев.

Фридрих. Вы тоже немка?

Жена священника. Нет. Я русская.

 

Фридрих кивает, расстегивает шинель.

 

Юрий Никодимыч (на немецком). Господа, не будем далее обременять вас своим присутствием. Позвольте пожелать вам спокойной ночи и откланяться.

Юнкер. Наши уходят, прощаются.

Андрей Трофимович (по-русски, нейтральным голосом, глядя немцам в лицо). Чтоб вы сдохли.

Махновец. О как. Хорошо приложил. Ядрено.

 

Жена священника едва заметно оглядывается. Достает из шкафа простыни, наволочки, быстро и умело начинает застилать две кровати.

Фридрих достает из карманов шинели две бутылки водки, походные стопки, колбасу, консервы, ставит на стол, снимает шинель, вешает.

 

Ганс. Спокойной ночи.

Юрий Никодимыч. Утром я либо сам зайду за вами, либо пришлю посыльного, чтобы проводил вас в штаб.

Андрей Трофимович (по-русски). Вздернуть бы вас, паскуд, на ближайшей осине.

Махновец. Шутник, как видно.

Ганс. Что он говорит?

Юрий Никодимыч. Тоже… желает вам спокойной ночи.

Андрей Трофимович (по-русски, кивая). Спокойной вечной ночи.

 

Фридрих достает из кармана большой складной нож, нарезает колбасу, хлеб, открывает консервы. Всем видом показывает, что приглашать русских к столу не собирается.

 

Ганс (снимает и надевает пенсне). Мне кажется, или ваш товарищ желает нам чего-то другого?

Юрий Никодимыч. Отнюдь. Именно спокойной ночи.

Андрей Трофимович (по-русски). Отправляйтесь в ад, черти баварские.

Ганс (сухо). Тогда до свидания.

 

Андрей Трофимович и Юрий Никодимыч уходят.

Ганс снимает шинель, вешает.

 

Юрий Никодимыч (по-русски, удаляясь, со сдерживаемым негодованием). Вот нельзя было обойтись без этого мальчишества?

Андрей Трофимович. Слушай, а может, ты прав и кроме ненависти во мне действительно уже ничего не осталось? Сейчас увидел этих колбасников — и так все во мне закипело!.. Сволочи, сволочи, сволочи… (Забавляясь, произносит эти слова с лающей интонацией, в конце почти рычит.)

Юрий Никодимыч. Наверное, нехорошо, что мы оставили матушку наедине с этими…

Андрей Трофимович. Ничего, пустое.

 

Немцы снимают ремни, расстегивают верхние пуговицы кителей.

 

Ганс. Не знаете, что он говорил, тот второй, с наполовину седой головой? Слово «хари» какое-то знакомое, но не помню, что именно значит.

Фридрих (со смаком). «Хари»… «Хари»… (Обычным голосом.) Какой грубый язык. Нет, не знаю. Но вряд ли что-то хорошее. Еще вот это «сдохли». (Задумчиво достает из кобуры пистолет, кладет его в карман.)

Ганс. «Сдохли»… Да, я тоже, кажется, слышал это слово. Но не знаю перевода.

Махновец. Чего это они? Русский учат?

Юнкер. Поняли, что наш офицер их костерил, но не поняли, как.

Фридрих. Может быть, юная фрау подскажет нам, что такое «хари» и что такое «сдохли»?

Жена священника (чуть смутившись). Не могу ничем помочь. Похоже, вы неверно расслышали то, что говорили господа офицеры, когда желали вам спокойной ночи.

Фридрих (задумчиво глядя на нее). Что ж, это вполне возможно. Если, конечно, наша маленькая фрау вполне честна с нами.

 

Жена священника продолжает застилать кровати.

Немцы выпивают, закусывают. Ганс еле пригубляет, Фридрих пьет полными стопками.

 

А каким волком он на нас смотрел, тот полуседой, обратили внимание?

Ганс. Да, именно.

Фридрих. Питекантроп. Горилла. Впрочем, неудивительно. Они тут через одного нелюди, что вы хотите? Не-лю-ди. И я совершенно спокойно об этом говорю. Поверьте, если до Европы и до нас, немцев, еще не дошло, что славянское отребье — не более чем неудачная попытка Господа создать человека из обезьяны, то скоро дойдет, уверяю вас. Причем, чем раньше это произойдет, тем лучше. Иллюзии — опасная вещь, они могут иногда весьма дорого обойтись. Славяне — что-то вроде динозавров, которых Господь, создав по неизвестной прихоти, потом уничтожил. Побочный продукт, неудавшийся эксперимент. Божье попущение. И мы должны помочь Господу очистить землю от этих полулюдей, чтобы потом заселить ее нами, теми, кто достоин владеть ею. Прозит!

Юнкер. Говорит, что русские, что-то вроде обезьян и всех нас уничтожить надо.

 

Махновец отпускает горло Юнкера. Мягко похлопывает его по груди.

 

Махновец (с усмешкой). А хороши ваши союзнички. За скотов, значит, вас держат. Дела… Прям как вы нас, да?

Юнкер (с негодованием). Сволочи! Ах, какие же сволочи!

Махновец. Смотри-ка, не только против своих умеешь зубки показывать.

Юнкер. У меня в пятнадцатом году немцы брата на фронте убили.  И отец из-за них инвалидом домой вернулся.

 

Жена священника собирается выходить.

 

Фридрих. Я надеюсь, вы нас еще не покидаете?

Жена священника. Нет, я наберу воды и вернусь. (Выходит.)

Ганс. А вы не слишком кровожадны?

Фридрих (не слыша его). Да, наша задача — засеять это сорное поле славян чистым европейским семенем. (Смотрит на дверь, за которой исчезла Жена священника.) Ганс, вот вы постоянно чего-то стесняетесь. А на войне нет иного закона, кроме права сильного. Надо просто брать, что нравится, и все. Согласитесь, она вам тоже понравилась, эта славяночка?

Юнкер. Мерзавец. На матушку глаз положил.

Ганс (тоже оглянувшись на дверь). Фриц, вы в своем уме? У нее, кажется, трое детей…

Фридрих. Да, это говорит о некоторой изношенности… организма.  Но славянки крепкие.

Ганс. Генерал будет опять недоволен.

Фридрих (усмехаясь). Да вы что? Мне стоит бояться какого-то русского генерала?

Ганс. Он зол на вас еще после того эпизода с певичкой в ростовском кабаре.

Фридрих. Я просто взял свое. Девчонка напрасно упрямилась. Надеюсь, с попадьей мы договоримся быстрее. Не волнуйтесь, я тоже умею быть дипломатом.

Ганс. У нее здесь муж, в конце концов!

Фридрих (смотрит на него в упор с ножом в руке). Ганс, я не прошу вас помогать мне. Связывать ее, держать или что-то еще в таком роде. Поверьте, я сам в состоянии решить все проблемы. И я их решу. (Поднимает нож двумя пальцами, отпускает, нож втыкается в стол.)

 

Ганс тушуется и отворачивается.

Снова выпивают.

 

Ганс. Вы что же, собираетесь прямо здесь, при мне?..

Фридрих (шутливо). Ганс, ну к чему эта стыдливость между старыми полковыми друзьями?

Ганс. Все равно…

Фридрих (шутливо). Ладно, не беспокойтесь. Я не оскорблю вашу потрепанную невинность. Конечно, не здесь, конечно, не при вас.

Ганс. Но все-таки объясните…

Фридрих (прерывая). А что касается русского генерала… Пока он верит в немецкую помощь, мы здесь фигуры неприкосновенные. Но (делает паузу, поднимает указательный палец, потом нацеливает его на Ганса) скажу вам по секрету, есть информация из совершенно надежных источников: совсем скоро мы уйдем из России и оставим белых наедине с Махно и большевиками. Совсем скоро. Счет идет на дни, если не на часы. И пусть тогда красные варвары рвут варваров белых на части сколько им вздумается.

Махновец. Переводи, слышь.

Юнкер. Немцы скоро уходят из России и бросают нас… Ой, я, наверное, не должен был этого говорить вам. Это же тайна. Ах, я болтун!

Ганс (крайне взволнованно). Погодите, вы сейчас вот это всерьез сказали? Мы действительно уходим?

Фридрих. Не сомневайтесь.

Ганс. Не могу поверить (начинает ходить по комнате, встает и, подняв глаза к небу, крестится). Славься пречистая Дева Мария! (Фридриху.) Поверьте, я ничего так не хочу, как вернуться домой. Все это время, что мы здесь находимся, я хотел только одного — вернуться. Вер-ну-ться! Но вы серьезно? Без обмана?

Фридрих. Сказал же. Зачем сто раз переспрашивать?

Ганс. О господи! Я возвращаюсь в мой милый Дахау. Домой, домой…

Юнкер. Радуется, что домой попадет…

Махновец. Ну, попадет не попадет, это уж я решать буду. Люк-то поп вроде забыл закрыть. Смекаешь?

 

Ганс прохаживается по комнате и не слушает Фридриха.

 

Фридрих (глядя на дверь). Она очаровательна и в то же время я чувствую в ней, как, впрочем, и во всем здесь некую опасность. Есть в ней что-то от Лорелеи. Или Юдифи, которая отрезала голову спящему Олоферну.

Ганс (отвлекаясь от мыслей о доме, благодушно). Вы про жену священника? (Грозит пальцем.) Вы все-таки неисправимый ходок.

 

Фридрих достает часы, смотрит.

 

Фридрих. Но где же она?

Ганс. Давайте, знаете что… Давайте выпьем за наше скорейшее возвращение.

Фридрих (посмеиваясь). О, трезвенник Ганс сам предлагает мне выпить. Что ж, не стану отказываться.

 

Выпивают.

 

Ганс (с пьяной восторженностью). Господь Всемогущий, Пречистая Дева Мария, забыть всю эту грязь, кровь, вшей, окопы, русских… Домой, в Дахау! К чистым постелям, тишине, белым салфеткам, кофе по утрам… Слушайте, я не смогу это в себе удержать. Я напишу письмо Марте и детям.

Юнкер. Письмо, говорит, детям писать буду. Обрадую.

Махновец. Смотри-ка, все у них, как у людей. И дети есть…

Фридрих. Пишите, пишите…

 

Ганс достает карандаш, лист бумаги и начинает писать.

 

Ганс. Какая ирония… На русское рождество исполнилось мое заветное желание. Русский бог услышал меня раньше немецкого. Спасибо тебе, новорожденный русский бог.

 

Открывается дверь, входит Жена священника с двумя ведрами воды.

 

Фридрих. О, а вот и вы. А то мы уже почти заскучали.

 

Ганс оборачивается к Жене священника, весело кивает.

Фридрих встает, задергивает занавески на окнах.

 

Жена священника. Все, я принесла воды. До свидания, господа. Желаю хорошо провести ночь.

Фридрих (встает между ней и дверью). Ну что же вы? Куда вы так торопитесь?

Жена священника. К детям. А потом, я хотела успеть на службу в храм.

Фридрих. Посидите с нами. Ночь большая. Нам, воинам, так не хватает женского общества. Без вас мы грубеем, тупеем, звереем.

Жена священника. И все же я пойду, извините. Мне не к лицу оставаться наедине с мужчинами. И потом дети…

Фридрих. Ничего с вашими детьми не случится. И с мужем тоже ничего…

Жена священника. То есть? А что может случиться с моим мужем?

Фридрих. Я же говорю, ничего. Если вы проявите благоразумие.

Жена священника. Погодите, я что-то ничего не понимаю. Вы почему-то считаете, что моему мужу что-то угрожает?

Фридрих. Конечно. Это война. Здесь каждый в опасности.

Жена священника. Мой муж не воин.

Фридрих. Да, верно. Пуля ему угрожает меньше, чем остальным. Но что вы скажете, например, о публичной экзекуции?

Жена священника. Я вас не понимаю. И я все же, наверное, пойду.

Фридрих. Не спешите. Я говорю о самой обыкновенной экзекуции. Шомпола, шпицрутены… Не знаю, что там еще принято использовать в вашей, так сказать, армии.

Жена священника. С какой стати это может быть применено к моему мужу? Хотя сейчас такие времена, что вешают и расстреливают за любую вину. И даже совсем без вины.

Фридрих. Вот видите. Какая умная девушка!

Махновец. Что, кажись, подол ей задрать собирается? По голосу чую.

 

Юнкер негодующе молчит.

 

Махновец. Война… С бабами тут разговор простой.

 

Фридрих берет стул, ставит рядом со своим.

 

Фридрих. Прошу, присаживайтесь. Поверьте, нам есть что сказать друг другу.

 

Жена священника отставляет стул в сторону и садится, сжав руки и положив их на плотно сжатые колени.

 

Фридрих. Я собираюсь рассказать вашему генералу, что здешний священник — красный шпион.

Жена священника. Чушь. Вам никто не поверит. Это… даже по нынешним временам полная нелепица. Священник — агент красных…

Фридрих. Верно. Опять не могу не отметить ваш ум. В вас, видимо, изрядно подмешано немецкой крови. Хорошо. Я скажу генералу, будто ваш муж приревновал меня к вам и оскорбил мою честь офицера. И вот в подобное генералу уже придется поверить. Он не захочет, но будет вынужден. Я стану настаивать, чтобы вашему супругу дали шомполов. Дали прилюдно, на площади. С позором. И ему их дадут, поверьте. От немецкой помощи зависит исход кампании, генерал сделает для меня все. Вы хотите такого бесчестья для вашего супруга?

Махновец (толкает локтем Юнкера). Ну?

Юнкер. Обещает, что мужа ее шомполами изобьют прилюдно.

Махновец. Это еще за что?

Юнкер. Говорит, наврет про него генералу, и тот не сможет отказать.

Махновец. Шомпола это не шутки. Если человек хлипкий, можно и с пятидесяти ударов к святым угодникам отправиться.

 

Жена священника отводит глаза, поджимает дрожащие губы.

 

Фридрих. Вероятно, вы сейчас думаете, что можете сбежать, броситься в ноги к генералу, рассказать о нашем разговоре, так? По глазам вижу, думаете. Святая простота.

 

Жена священника прижимает ладонь к глазам, но не плачет и ничего не говорит.

 

Фридрих. Позволю себе побыть пророком. Генерал наверняка скажет, чтобы вы ни о чем не беспокоились и я просто шучу. Такой, мол, у меня грубоватый солдатский юмор. Но дело в том, что он сам боится меня. Потому что без нашего оружия он ноль. Даже меньше нуля. Отрицательная величина. И когда он взвесит на весах благоразумия ваши невнятные жалобы и судьбу войны, (смеется, наливает) он выберет не вас, моя крошка. Не вас. Так что давайте решим все по-хорошему. Ганс, прозит!

 

Ганс отрывается от письма, берет стопку, чуть пригубливает. Возвращается к письму.

 

Юнкер. Говорит, что без немецкого оружия нам капут. И за него генерал на что угодно глаза закроет. Мерзавец…

Фридрих (Жене священника). Не желаете выпить? (Подносит стопку к ее рту.)

Жена священника (с отвращением отворачивается). Не надо спаивать меня, будто проститутку. (Вскакивает, порывается сбежать.)

Фридрих. Ганс, вы не знаете, сколько ударов шомполами может выдержать человек не самого крепкого телосложения?

 

Жена священника останавливается возле двери.

Ганс смотрит так, будто вынырнул из-под воды.

 

Ганс. Сколько шомполов может выдержать кто?

Фридрих. Человек. Не самого крепкого телосложения.

Ганс. Не знаю. А вам зачем?

Фридрих. Отвлеченный интерес, простите. Возвращайтесь домой, в Дахау. (Кивает и улыбается Гансу.)

 

Ганс снова берется за письмо.

Жена священника возвращается, опускается на стул. Фридрих протягивает руку, раздвигает ей ноги, берет стул за сидение снизу и с громким скрежетом подтаскивает его вместе с девушкой к себе.

 

(Тихо, глядя в лицо Жене священника.) Какие глаза… Словно у ангела. Из-за таких можно потерять голову. Может, отправим его (кивает на Ганса) прогуляться на часок, а? Хотя, впрочем, пусть остается. Может, позже он даже присоединится к нам. От вас ведь не убудет, да? Мое маленькое славянское чудо… Ганс, прозит!

Юнкер. Да как он смеет? Гад! Я убью его!

Махновец. Куда?! (Хватает Юнкера за шею, стискивает, сдавливает горло.)

 

Юнкер стонет.

Фридрих оглядывается.

 

Фридрих. Странные звуки. Ветер? Бесприютный ветер русских равнин… Собачья погода. Не хотел бы я очутиться сейчас где-нибудь в поле.

Ганс (с улыбкой). Или это поет … Как они его называют? Местная нечисть.

 

Фридрих хочет коснуться стопкой щеки Жены священника. Девушка пытается встать. Фридрих хватает ее за руку, усаживает на место.

 

Фридрих. Ах, как мы плохо спасаем мужа. Из рук вон плохо. (Выхватывает у Ганса недописанное письмо, бросает на стол.) Хватит. Потом допишете.

Ганс. Несносный человек (аккуратно складывает письмо, прячет в нагрудный карман).

Фридрих. Так вот, милый Ганс, возвращаясь к нашему разговору. Вы упрекали меня в кровожадности по отношению к славянам. Но я не кровожаден, отнюдь. Во мне говорит реальное понимание вещей. Чистая практичность. Как, по-вашему, зачем мы пришли сюда? Ведь не царя же батюшку мы захотели им вернуть! Нам плевать на царя. Нас интересует Россия как таковая. Сам факт ее существования…

Ганс (не слушая). Дахау, Дахау!.. (Достает из кармана медальон, смотрит. Наклоняется к Жене священника, показывает фото своих детей в медальоне.) Мои детки. Мерсéдес и Дитмар. Ей четыре… А нет, уже пять.  А вот ему, да, ему четыре…

Юнкер. Про детей своих ей что-то говорит.

Махновец (усмехаясь). Тонкой души, видать, человек.

 

Жена священника мельком смотрит на медальон.

 

Жена священника (умоляюще хватает Ганса за руку). Господин Ганс, спасите меня. Ради ваших детей.

Ганс (смущенно бормочет). Но, дитя мое, что я могу сделать? Фриц такой человек. Если что-то решил, его не остановить. (Вытаскивает свою руку из ее ладоней.)

Фридрих. …Я изучал историю в Гейдельберге, много читал о России.  В глухое средневековье русские выползли из гнилых лесов и утвердились на окраине Европы. Они стали нашей язвой. Родившись в средневековье, они навеки остались там. Образовавшись на стыке Европы и Азии, впитали в себя все худшее от Европы и Азии: европейский цинизм и коварство, азиатскую хитрость и безразличие к человеческой жизни. Даже религия русских — православие — это, по сути, наш пережиток, который они, в силу своей отсталости, никак не могут преодолеть. У них же сегодня Рождество? Их отсталое, варварское Рождество…

Махновец. Про нас что-то опять, про русских. Верно? Это даже я понимаю. «Руссищщщ, руссищщщ…»

 

Ганс, пребывая в восторге от известия о возвращении домой, почти не слушает Фридриха.

 

Фридрих. Это страна, аккумулирующая все самое старое и уродливое, что есть на евразийском континенте. Она — темные века, азиатчина в самом диком изводе. Отсюда, из России, по Европе расползается мрак. Она — Орда, монгольское нашествие, застывшее в границах империи, но всегда пытающееся перелиться за эти границы.

 

Немцы выпивают.

 

Россия — вековой ужас Европы. Они чудовищно сильны, мы осознаем это. Они смогли победить Наполеона, лучшего полководца всех времен и народов, приведшего с собой лучшую на тот момент армию мира. Они сожрали ее. Через границу перешло шестьсот тысяч, обратно вернулось едва ли шестьдесят. Россия — страна, населенная чудовищами. Европа никогда не будет спать спокойно, пока она граничит с Диким Полем, с филиалом ада — с Россией. Мы пришли сюда как крестоносцы! Лично я пришел сюда затем, чтобы освободить мир от исчадия бездны — от России.

Махновец. Опять про Россию. Что ж она вам все покоя-то не дает, Россия…

Фридрих. Сейчас западному миру представился уникальный шанс расправиться с этим восточным монстром. Мы снабжаем оружием белое движение, потому что они готовы расплатиться с нами территориями и концессиями. Но, если говорить начистоту, мы не хотим, чтобы они победили. Мы должны сеять здесь постоянный раздор. Римская империя на века установила базовый принцип взаимоотношений просвещенной нации с варварами: «разделяй и властвуй»…

Ганс. Римская империя пала.

Фридрих (не прерывая монолога). …Мы хотим, чтобы русские убивали друг друга долго, очень долго, до полного взаимоуничтожения. Чтобы они умирали, умирали, умирали! И в этом стремлении мы, европейские просвещенные нации, сейчас едины как никогда. Мы высадились в Одессе, Крыму, Мурманске, Владивостоке. Мы повисли, словно псы на лапах, глотке, загривке русского медведя и рвем его на части. Мы избавим мир от этого темного ужаса на востоке. Я избавлю! Это моя борьба! (Поднимает Жену священника со стула, тащит к кровати, бросает на нее. Опускает одну занавеску, частично загораживая кровать.)

 

Жена священника сидит неподвижно, как статуя.

 

Готовьтесь, юная фрау.

Юнкер. Рвать, говорит, русского медведя. В клочья.

Махновец. Слушай, слушай. Впитывай, как они нас видят и что нам готовят. Может, что шевельнется в башке-то. Нашли союзничков…

Фридрих. Да, я пришел воевать сюда именно с русскими, с их дикарскими рожами, низкими лбами и широкими носами! С этой варварской то рычащей, то шипящей речью. С дьявольски сложным языком, отражающим первобытный хаос в их головах. С варварскими безднами их душ, куда нас заставил заглянуть Достоевский. С бессмысленными метаниями этих якобы загадочных натур, конечная цель которых все равно сводится к рабству и подчинению высшей воле. Им одинаково дорог и хаос разбойничьих республик, и звон кандалов. Они разрываются меж безднами вседозволенности и рабства. Эти две бездны и есть русские. Посередине нет ничего. Посередине им скучно и гадко. Они не хотят и не умеют просто жить. Это противоречит их дикарской природе.

Ганс. Смотрите, чтобы кто-нибудь из офицеров вас не подслушал.

Фридрих. И что они со мной сделают? Утопят в мешке с кошками? Посадят на кол? Привяжут к животу ведро с голодной крысой? Что ж, вполне в их традициях. Но мне, откровенно говоря, плевать.

 

Выпивают.

 

(Прислушивается к ощущениям.) Надо не перестараться. Мне еще предстоит рандеву с моей маленькой попадьей.

 

Ганс поспешно наливает еще по стопке, стараясь побольше налить Фридриху.

 

Ганс (отвлекая внимание Фридриха). И как вы в таком случае видите будущее России?

Фридрих. Очень просто. Русские должны быть уничтожены.

Ганс. Обвиняя русских в варварстве, вы сейчас выглядите варваром едва ли не бóльшим.

Фридрих. Плевать!

Ганс. Нет. Я, именно как просвещенный европеец, воспитан на других ценностях. И не могу согласиться с вашими заявлениями. Уже даже и не знаю, кого мне больше бояться: вас или русских.

Фридрих (с легким презрением). Опять это чистоплюйство! Ну хорошо, пойду на поводу у вашего ложного гуманизма. Русские как нация должны быть ослаблены настолько, чтобы у них не осталось возможности для возрождения. И что бы ни говорило вам человеколюбие, они должны быть истреблены наполовину. Нет, даже на две трети! Оставшуюся треть мы превратим в рабов и ввергнем в получеловеческое состояние, в котором им и надлежит пребывать.

Ганс. Слава богу, вашим мечтам не суждено сбыться.

Фридрих. Вы так считаете?

Ганс. Абсолютно уверен. Россия — это колосс. Можно нанести ему поражение, но уничтожить его нельзя.

Юнкер. А второй-то немец вроде как и не за нас, но хоть за людей нас считает.

Махновец. И что? В ножки ему теперь за это поклониться?

Фридрих. Вздор! В вас говорит многовековой страх европейца перед Россией. Да, Россия — колосс. Но колосс на глиняных ногах. Один удар — и все! — прах, забвение, смерть. И однажды мы нанесем его, этот удар.

Ганс. Ну, это, право, смешно (посмеивается над Фридрихом, но скорее от растерянности).

Фридрих (сильно пьян, но очень серьезен). Слушай и запоминай: придет день, и объединенная Европа отправится в большой крестовый поход против этих наследников Чингизхана. Пусть не сейчас, пусть немного позже, но это время придет. Обязательно! Две трети варваров — под нож… Хотя, нет, нож — это слишком по-русски, отдает средневековьем. Газ! Мы можем гуманно истребить их газом.

 

Ганс прекращает улыбаться.

 

Помните, как во время Великой войны, в четырнадцатом, пятнадцатом, шестнадцатом годах мы травили русских хлором? Эффективнейшее средство. И такие белоручки, как вы, не замарают нежных пальчиков чужой кровью. Видите, я и о ваших тонких чувствах позаботился. Потому что вы — наш (смеется, треплет его за щеку). Итак, две трети русских — на удобрения, остальных — в рабство. Таков план, таковы перспективы.

Ганс. Я очень надеюсь, что время для вашего плана никогда не настанет. То, что вы говорите, чудовищно.

Фридрих. Уверен, однажды наши стальные когорты очистят эту землю от славянского духа. (Поднимает стопку.) Слава немецкому оружию!

Юнкер. Газом травить нас собирается.

Махновец. Газом? Ну я дам тебе газу, обожди…

 

Ганс пытается снова пригубить, но Фридрих заставляет его выпить полностью.

 

Ганс. Что вы делаете? Бог с вами, Фриц, мне столько нельзя. Я за всю жизнь столько не пил. У меня катар, язва…

Фридрих. У вас слабоволие и чистоплюйство. Вот что у вас.

 

Издалека слышен звон рождественских колоколов. Жена священника плачет.

 

Жена священника (крестится, тихо). Господи, скоро муж явится из храма. (В отчаянии.) Что мне делать?

Фридрих. Вам не терпится? Хотите все сделать поскорее? Сейчас-сейчас, милое дитя. Мое прекрасное животное. (Пошатываясь, встает, поднимает голову Жены священника за подбородок, смотрит ей в глаза, пока она с омерзением не отшвыривает его руку.)

Жена священника. Вы мне противны. Вы зверь!

Фридрих. Да. Я большой, красивый зверь. Тигр, леопард...

 

Немцы доливают в стопки остатки водки, чокаются, выпивают. Немцы очень пьяны. Ганс, не сняв кителя и сапог, падает на кровать.

 

Фридрих (пьяно прохаживаясь по комнате). Чистоплюйство неуместно, Ганс. Я вам больше скажу, если сейчас оно просто неуместно, то, пройдет немного времени, и оно станет преступным… Да! Грязную работу не сделать в чистых перчатках. А работы предстоит много, и она будет чрезвычайно грязной… (Поднимает Жену священника и начинает с ней танцевать. Потом усаживает ее на стул, а сам валится на кровать. Достает из кармана пистолет, прячет под подушкой. Жене священника.) Что смотришь, животное? Иди, сними с меня сапоги… Красивое мягкое животное… Я сейчас отдохну и займусь тобой.

 

Взгляд Жены священника падает на нож на столе, она вздрагивает, переводит глаза на Фридриха.

 

(Засыпая.) Нет, я не смогу выразить идею превосходства Германии и европейской расы, но такой человек придет. Он прочитает Ницше, впитает дух Вагнера, наших легенд и явит себя. Возможно, сейчас он еще подросток или даже какое-нибудь ничтожество вроде солдата... Но он явит себя!  И чем скорее это случится, тем будет лучше для всей Европы. В какие бы одежды ни рядились русские — монархические, социал-демократические, большевистские — мы воюем не с одеждами, а с русскими. С Россией. Да, это наша борьба! (В словах его слышна неподдельная тоска и страдание.) Но когда же придет этот человек? Этот вождь! Фюрер! Страна, Германия, ждет его, как второго пришествия. Сколько еще терпеть?.. Я не сплю ночами, жду нашего мессию, который утвердит германскую волю на континенте и во всем мире. Иногда мне страшно, что он не явится...

 

Немцы засыпают, слышен храп.

Жена священника встает со стула. Подходит к столу, с омерзением смотрит на Фридриха, тянет руку к ножу.

Фридрих внезапно обрывает храп, приоткрывает глаза, говорит с трудом.

 

Фридрих. О, славянская Юдифь!

 

Жена священника отдергивает руку. Фридрих снова закрывает глаза и храпит. Жена священника выходит из двери.

Махновец осторожно поднимает крышку подпола, выбирается наверх. Берет со стола нож, вытирает его о висящий на спинке стула немецкий китель. Подходит к спящему Фридриху.

Дверь открывается, входит Священник, оглядывает комнату.

 

Священник (шепотом, сильно волнуясь). Вы не видели здесь Марии, моей жены?

 

Махновец медленно качает головой.

Священник видит нож в руке Махновца, складывает руки на груди, идет к Махновцу.

 

Священник (в испуге, шепотом). Товарищ, господин… Брат… Я прошу вас… Не делайте этого. Такая ночь… Рождество. Нельзя! (Махновец прикладывает палец к губам.) Прошу, родимый, не надо. Я только что с рождественской службы. Такая чистота в мире… А ты человека убить хочешь. Праздник-то какой! Как можно?.. (Вцепляется в руку Махновца.) Прошу… Прошу… Ночь… Рождество... Ради Христа... На меня ведь, на мою семью подумают… (Священник и Махновец борются.) Нельзя… Прошу тебя. Как брата прошу. Пожалуйста. Ради детей…

 

Махновец отталкивает Священника, нависает над спящим, подносит нож к груди. Священник закрывает рот рукой и замирает, выпучив глаза.

Из подпола появляется Юнкер.

 

Юнкер (громко). Нет!

 

Махновец от неожиданности оборачивается. Ганс, шатаясь, вскакивает с кровати, смотрит в недоумении. Фридрих выхватывает из-под подушки пистолет и начинает стрелять по всем, начиная с Махновца. Махновец, Юнкер, Священник, Ганс падают.

Фридрих встает, идет по комнате, наклоняется над Гансом.

 

Фридрих (с сожалением садится над ним). И ты, слюнтяй!.. Эх… (Закрывает мертвому глаза, достает торчащее из нагрудного кармана недописанное письмо, быстро пробегает по строчкам.) «Милые Марта, Дитмар, Мерсéдес. У меня для вас самые радостные новости. Похоже, история моих злоключений в России подходит к концу, и скоро я смогу прижать вас, мои самые дорогие люди на земле, к своей истосковавшейся груди…» (Дальше читает уже про себя. Встает, выпрямляется. Бросает письмо на тела. Стоит красиво, как монумент.)

 

Звучит седьмая «Ленинградская» симфония Шостаковича.

Открывается дверь, на пороге Жена священника с охотничьим ружьем, направленным на Фридриха. Некоторое время, не шевелясь, смотрят друг на друга.

 

Фридрих (с улыбкой). О, Рождественская ночь — пора чудес. Преображение ангела в валькирию? Но ты же не валькирия, матушка. (Медленно, продолжая улыбаться, поднимает руку с пистолетом. Направляет на Жену священника.) Ты не убийца. Ты ангел. (Нажимает на спусковой крючок, громкий щелчок — осечка.)

 

Жена священника вздрагивает и стреляет. Фридрих падает.

Музыка продолжает звучать.

 

 

Занавес.

 

 

 

История вторая

 

 

Подросток — лет пятнадцати, тонкий, тонкокостный,  не по годам серьезный. Одет в легкое пальтецо.

Старик — невысокий, щуплый, нервный, с бородой. Одет  в кожух, под ним теплая безрукавка и вязаная кофта.

Человек — покрыт сажей и землей. Одет в посеченную осколками шинель. Голос ни мужской, ни женский.

Ангел.

Дикие псы.

 

 

День. Поле. Канун Рождества, зима, но снега нет. Старик и Подросток тянут тележку с высокими покатыми бортами. За спинами у них винтовки с примкнутыми штыками. Над сценой по ходу действия появляется месяц, становящийся все более заметным.

 

Старик. Стой, а то сейчас сердце разорвется. Уморился. (Ворчливо.) Что за армия такая? Лошадей нет! Это надо, а? Впрягайся, человек, тяни лямку вместо тяглового скота. (После паузы.) Хотя, надо признать, оскотинели людишки-то, оскотинели. По мощам и елей. Зверье зверьем. Нет, раньше народ добрее был. Кадыки друг другу на ровном месте не рвали. Бывало, на Рождество выглянешь во двор, а там гармошка играет, хоровод водют. Девки, ребята… Гомонят, поют… А сейчас? Э-эх! Совсем мир с глузду съехал. Да и вот даже вокруг посмотреть, когда такое бывало, зима, Святки, а снегу нет совсем! Все под откос пошло, все… (Подростку.) Ты не знаешь, надолго мы тут? А то я, вишь ты, в церкву хотел поспеть. На службу, значит. Рождество все ж таки. Как думаешь, успеем — нет?

 

Подросток пожимает плечами, но так, что непонятно, то ли сообщает, что не знает, то ли ежится от холода.

 

Старик. Хотелось бы на службу-то... (Смотрит на Подростка.) Ты не легко оделся? А то вон тучи, ветер. Озяб, поди?

Подросток (неохотно). Ничего, терпимо.

Старик. Терпимо… Вижу, как тебе терпимо. Зубами стучишь. Давай, кожух свой дам?

Подросток. Нет. Отстань.

Старик (смотрит на Подростка). На внука моего Алексашку похож. Такой же ершистый. С год его не видел. Где он сейчас? Какую дорожку топчет? Эхе-хе. Мы, когда все вместе жили, я ему, как обедать сядем, все норовил кусок хлеба побольше отрезать. Остальные внуки, ох, шумели! (Улыбается.) «А! Опять ты ему больше дал!» А я: «Как больше? Никак нет, всем поровну». Поди узнай, с кем он сейчас? Может, с красными, может, с белыми, а то и с Махном. Ты все ж возьми кожух. Холодом тянет. Простынешь. (Накидывает Подростку кожух на плечи, сам остается в теплой безрукавке, под которой вязаная кофта.) Как знал, в два слоя оделся. (Подростку.) Так-то теплейше выйдет. Ты ел нонча?

Подросток. Ел, ел… Немного только.

Старик. Я-то хорошо пополдневал. Мало не полчугуна картошек-нелупешек умял. Даже три штуки приберег. Ты в карман-то руку засунь. Вишь? Вот. Давай, наминай, внучок. Соли только нет. Ну да ничего: «наша картóша, и без соли хорóша».

 

Подросток очищает картофелину и ест.

 

Ты мне вот что скажи, делать-то сейчас что будем?

Подросток (ест и говорит). Так задача простая. Придем туда, где утром бой был, ты ходи по полю, добрых людей штыком коли, проверяй, не живые ли. Наших там остаться не должно, утром санитары проходили, увезли всех. Потом оружие и патроны собирай с упокойников да в тележку складывай.  С боеприпасом у нас беда лютая, каждый патрон на счету, поэтому обыскивай как следует. Без патронов нам смерть, понял? Работай на совесть, не для дяди, для себя стараемся. Ну, и одежу с обувкой тоже сымай по возможности. Если хорошие, конечно…

Старик. А коли деньги найду?

Подросток (усмехаясь). По-хорошему, деньги или какие иные ценности положено в полковую кассу сдавать, но на моей памяти таких дураков еще не было.

 

Старик тоже улыбается, потом делается серьезным.

 

Старик. Штыком-то обязательно колоть?

Подросток. Первым делом. Без этого даже не приближайся.

Старик. Почему?

Подросток. Да всякое случалось. Иной раз начнешь обшаривать покойника, а он и не покойник вовсе. Стрельнет или пырнет ножиком, и все, привет, откуковала кукушечка.

Старик. Это что ж, прям в карманы к ним лезть?

Подросток. Да, прям в карманы на всю глубину. Там люди и патроны таскают, и бомбы, и пистолеты.

Старик (в замешательстве). Мертвых колоть… Уж и не знаю, как-то это…

Подросток (раздражаясь). Как-как… Каком назад, штыком вперед. Наука нехитрая. Сам себе жизнь сбережешь.

 

Старик качает головой.

 

Подросток. А ты что думал? Это война.

Старик. Одно дело в живых стрелять, а тут мертвых…

Подросток. Да ты, я гляжу, хоть и старый, а дурак дураком. Мертвому не больно. Э-эх… Башка седая, да внутри пустая. Как вчера родился.

Старик. А если живой окажется?

Подросток. Пленных нам брать сейчас никак не с руки. Значит, того их… В штаб Духонина.

Старик. Это куда?

Подросток. В небесную канцелярию.

Старик. Так бы и говорил. (Ежится.)

 

Парень отряхивает ладони от картофельных крошек.

 

Подросток. Ну пойдем, что ли?

Старик. Охо-хо… Пойдем. Возьмем грехов на душу. (Крестится.)

 

Выходят на поле, где лежат мертвые. Колют штыками, потом ищут патроны, иногда снимают сапоги, штаны, гимнастерки.

Постепенно смеркается. На небе все ярче проявляется месяц. Старик останавливается возле телеги, в которой видна куча тряпья, садится на корточки.

 

Старик. Все, вроде.

 

Подходит Подросток, сгружает в телегу две винтовки.

 

Подросток. Как будто все. Много нашел?

Старик. Да считай, ничего. Патронов нет. Три винтовки, и те незнакомые какие-то. Заграничные, видать. Тоже без патронов. Так что я больше одежу собирал. Так вон, накидал в тележку кой-чего.

Подросток (трогает лежащие в телеге на куче тряпья винтовки). Итальянские. У нас к таким и боеприпаса-то отродясь не бывало. Считай, впустую приехали. Опоздали. Вторая рота раньше нас все выгребла. Говорил я тебе, пошевеливайся! А ты, «сердце, сердце»… (Взмахивает рукой. Только тут замечает, что Старику не по себе.) Чего сидишь? Нехорошо тебе?

Старик. Не могу. Трясет. Должно, кровью и мертвячьим духом надышался. Пойдем, Христа ради, схожу в храм, может, попустит немного. (Смотрит на свои дрожащие руки.)

Подросток. Недавно у нас?

Старик (жалобно). Третий день сегодня. А ты?

Подросток. Да уж больше года воюю. С четырнадцати лет. А насчет этого… (Кивает на поле, тележку с оружием и одеждой.) Иногда и так приходится. Война, она разная. Когда живого штыком, а когда и мертвого.

Старик (нервно усмехаясь). Суровый ты человек, я погляжу.

Подросток. А ты как думал? На войне взрослеют быстро. (Замечает лежащего неподалеку Человека, едва видного под слоем земли, вывернутой взрывом.) А это что? Никак, пропустили кого? (Счищает ногой с Человека землю, держа штык опущенным книзу, готовый в любой момент вонзить его.) Ну, да. Так и есть. Хотя и то сказать, как его заметишь, весь в земле. Не человек, а глины кусок, как Адам. (Продолжает расчищать.) Одетый. Правда, одежа вся изорвана. Осколками, должно, посекло. Но сапоги целые. (С интересом.) Погодь. Да он вроде живой.

 

Старик трясет головой.

 

Старик. Ты… Это… Сам сделай, что надо. Не могу больше. (Мельком смотрит и тут же отворачивается.) И пойдем уже отсюда. Христом богом прошу. Дух здесь дюже тяжелый, воротит. А там, может, ко всенощной еще успеем.

Подросток (спокойно). Ты меня не подгоняй. Дело сделаем и пойдем.

Старик. Кольни его поскорей и вперед, до дому.

Подросток. Живой, вроде. Говорю же.

Старик (с надрывом, закрывая лицо). Да и провались он! И зачем я сюда пошел, в армию эту! Сидел бы дома. Хоть и нетоплена изба, а своя. Затих бы в углу, как старый пес, зато не видал бы всего этого! (Подростку.) Что ты смотришь на него? Любуешься? Все одно пленных, сам сказал, брать не велели.

Подросток (спокойно, не отзываясь на эмоции Старика). Лицо знакомое…

Старик. Все они тут на одно лицо! Только красные дырки у всех разные.

 

Старика трясет. Подросток снимает с плеч и снисходительно накидывает на него кожух.

 

Подросток. Грейся. (Усмехается.) Солдатик… Там в карманах еще две картошки остались, пожуй, полегчает.

Старик. Да не до еды мне сейчас… (Достает картошку и начинает нервно есть.)

 

Подросток присаживается возле лежащего Человека. Обыскивает карманы.

 

Подросток. Пусто. (Приоткрывает веко.)

Старик (с набитым ртом). Что ты там с ним возишься?

Подросток. Наш он, точно говорю. Не то в разведке видел его, не то у пушкарей.

 

Старик спешно доедает остатки картошки, встает, поднимает ружье, переворачивает штыком вниз.

 

Старик. Не хочешь сам, дай я его удостоверю, лишь бы скорей отсюда.

Подросток. Да погодь ты, торопыга! (Трясет Человека за плечо, тот открывает глаза.) Земеля, живой? Ты чьих будешь?

 

Человек молчит. Подросток усаживает его, тот сидит, но пошатывается.

 

Подросток. Кажись, контуженый. Глаза врастопырку, как ноги у Машки-поломойки. (Человеку.) Слышишь меня? (Старику.) Слышит, вроде. Взгляд уже не такой мутный. (Человеку.) Говорить можешь? Эй! Скажи что-нибудь.

Человек (немного растягивая слова, жалобно). До-омой хочу.

Подросток. А где он, твой дом?

Человек. Я-а… Я не-е помню…

Старик. А хочешь, давай просто бросим его тут да пойдем. Шут с ним.

 

В вышине на месяце-лодке плывет ангел, играющий на дудочке.

Подросток встает. Человек остается сидеть, но начинает тихо петь-скулить, постепенно сквозь мычание начинают проступать слова.

 

Человек.

 

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?..

 

Подросток. Контуженый. И чего с ним делать?

Старик. Я тебе говорю, раз! — его железякой, и вся недолгá.

Подросток. Не, так не пойдет. Может, он и вправду свой (смотрит на Человека.) Хотя сейчас смотрю, вроде и не похож.

Старик. Вот же заладил… Похож — не похож…

Подросток. Мы его в село отведем, а там контрразведка пусть разбирается. На то она и контрразведка. (Наклоняется к Человеку.) Земеля, идти-то сможешь? Давай подымайся. (Тянет Человека вверх.)

 

Человек пытается встать, вскрикивает, ноги его подкашиваются, он падает.

 

Старик. Что с ним?

Подросток (осторожно ощупывает ноги человеку, тот снова вскрикивает). Ишь ты. Ноги, кажись, взрывом перебило. Встать не может.

Старик. Ах ты ж чертова кукла!.. Угомони ты его, говорю тебе. На пустом месте целое дело устроил.

Подросток. Вот ты кровопивец старый! Людей резать горазд…

Старик. Не кровопивец! Домой хочу. Не хуже него. (Указывает на Человека.)

Подросток (в раздумьях смотрит на телегу). Скинуть все барахло и на ней его отвезти, а?..

Старик. Сдурел? Мы вон сколько-то часов тут шмотье кровяное собирали да мертвяков ворочали. А теперь скидай и все заново? Ну нет. Тут я не помощник.

Подросток (кивает на Человека). Это ж человек, черт ты старый! Должен ты жалость к нему иметь! А если это наш, а? Если свой? Штыком мы его всегда успеем.

Старик. Мне уже все одно: наш — не наш, свой — не свой, мертвый — живой…

Подросток. Получается, верно ты тогда сказал.

Старик. Про что?

Подросток. Да что народ оскотинел.

Старик. Это ты про меня? Я оскотинел?

Подросток (усмехаясь). А то кто же?

Старик (кричит). Ты меня не совести! Мал еще! Сопля в сапогах!

Подросток (усмехаясь). Ой, громкий ты какой. Чисто паровоз со свистком.

 

Человек продолжает петь, то сбиваясь на мычание, словно засыпая, то членораздельно. Ангел в небе продолжает играть на дудочке.

 

Человек.

 

…Затяну смертельну рану

Подаренным мне платком.

А потом с тобой я стану

Говорить все об одном…

 

Старик (кричит). Вот говоришь, «может, наш он». Да так-то, если разобраться, все тут наши. Только вот дырки друг другу лепим направо-налево, как сбесились. Штыком, пулей, шашкой. А ведь, чай, не турков, не немцев — своих лупим…

Подросток (тоже кричит). Ты, дед, контру не разводи! За такие речи сам быстрей него с контрразведкой свидишься. Какие тут тебе «все наши»? Наши, да не все! И орать на меня не смей! Отвык я, чтоб на меня орали!

 

Человек падает набок, на землю, но продолжает петь-мычать.

 

Не посмотрю, что старик, вдарю, небушко увидишь. (Коротко замахивается, делая вид, что хочет ударить.) За мной не заржавеет. Что смотришь? Думаешь, молодой, так уважение проявлю? Ну нет. Я уж раз десять в атаку ходил и ранение имею. Неделю, как с госпиталя вернулся. А ты никто и звать тебя никак! Ухватываешь? Вот и держи, как ухватил. Больше молчи, целей будешь. Да и вообще, присмотреться к тебе нужно, что за репей такой к нашему хвосту прилепился. Тебя как к нам занесло?

Старик. Как, как… Попутным ветерком.

Подросток. Не юли, ужака.

Старик. Да так и занесло. Бабка третий год как померла. Дети с внуками разлетелись, кто куда. А тут ваши пришли, митинг на площади устроили. Послушал, послушал я про счастье народное, да и двинул с вами. А что мне? Дома на печи смерти дожидаться? Хозяйство разорено. Вами ж, к слову сказать, и разорено! Лошадь свели, корову свели. Взамен расписку дали. А ею, знаешь, сыт не будешь, распиской-то. Хоть съешь ее, хоть на стену повесь. И что мне делать оставалось? Держаться не за что, жрать нечего. Брюхо к хребту прилипло, в ушах звон. Заколотил дверь крест-накрест и пошел. Авось при деле-то лучше, да и с голодухи не подохнешь.

Подросток. В общем, случайный ты человек в нашем войске. Сегодня здесь, а завтра, где харчей погуще нальют.

Старик (упрямо). Помогать я пришел.

Подросток. Помогать… Вот и помогай, а ты орешь и контру разводишь!

Старик. Это меня с непривычки перевернуло. Помутнение нашло. Никогда столько крови да мертвяков не видал. Ты это… не говори никому.  А то еще подумают невесть что. Я ж свой, за народ, за счастье. Ну, как на митинге говорили. Потому и с вами.

Подросток (раздраженно). Да ты прям осчастливил нас, как пришел. Исстрадались без тебя. А теперь и солнышка не надо, борода твоя светит. (Помолчав и уже спокойней.) А насчет помутнения от крови, это ты, может, и прав. С непривычки бывает. Я после первого боя три дня в себя приходил. Спать не мог, все звери снились. Ничего, повоюешь с мое, обвыкнешься.

Старик (нервно). Обвыкнешься тут, как же…

Подросток. Ладно нюни разводить. С ним вон решать надо. (Кивает на Человека.)

Старик (потупив голову, но твердо). Я уж все сказал.

Подросток. И я все сказал, поэтому, давай, его в телегу да повезем.

Старик. Ты, видать, хоть и молодой, да глухой на оба уха. Сказал же, без меня. Хочешь с ним вошкаться, я не запрещаю. Но сам пальцем не притронусь.

Подросток (раздельно). Почему?

Старик (поглядывая то на поле, то вверх). А не хочу. Человек на этой войне семечко, пыль. (Кивает в поле, где лежат мертвые.) Вот пусть и летит по ветру.

Подросток. Ладно. Без тебя управлюсь. Но потом, как вернемся, у нас с тобой серьезный разговор будет. (Скидывает одежду и оружие с тележки, пытается поднять туда Человека.)

 

Человек стонет, у Подростка не хватает сил. Старик стоит спиной к ним, поплевывает под ноги и растирает. Обессилев, Подросток и раненый опускаются на землю.

 

Старик. Ну, хорошего понемножку. Счастливо вам тут оставаться, а мне недосуг.

Человек (Старику). Э-э-э… По-остой.

 

Старик оборачивается. Человек вытаскивает из кармана гранату-лимонку, показывает ее Старику, держа за кольцо.

 

Старик. Ах, ты ж волчара... Гранатой пугаешь?

Подросток (Человеку). Ты чего удумал? А ну не балуй!

 

Подросток пытается отнять лимонку, Человек вырывает чеку, кидает в Старика. Все замирают, глядя на зажатую в руке гранату.

 

Человек. В ла-азарет меня ве-езите. А то ра-азнесу тут все. Ма-атерью клянусь. И сбежа-ать не успеете.

Старик (нервно и злобно). Вот же стерва!..

Человек. Не ма-атерись. Я не меньше ва-ашего жить хочу.

 

Старик подходит к Подростку и Человеку.

 

Старик (злобно Подростку). Ну давай, подхватывай его. (Человеку.) Смотри, бомбу не вырони, а то всех нас тут прямиком к чертям в ад отправишь.

 

Ангел сверху с любопытством выглядывает из лодки-месяца, наблюдает.

 

Подросток (Старику). Ты поаккуратнее там. Спину-то ему сильно посекло. Будто топором прошлись.

 

Подросток и Старик пытаются положить человека в тележку. Борта у тележки высокие. Старик и Подросток оба тощие, не справляются. Опускают Человека на землю.

 

Старик (сипит). Тяжелый… А силов с голодухи совсем нет.

Подросток (тяжело дыша). С какой голодухи? Что плетешь? Сам же сказал, полчугуна картохи оприходовал.

Старик. А до этого я сколько месяцев одной лебедой да соломой питался!.. Даже забыл, какое молоко на вкус. Ослабел, говорю же.

Человек (мычит от боли). Ах, вы ж немочь бледная!..

Подросток (со злостью). Гранату не вырони!

 

Человек берет лимонку двумя руками. Руки подрагивают.

 

Человек. Не вы-ыроню. (Кутается в шинель.) Как в лазарет меня до-оставлять думаете?

Подросток. А вот если разобраться, зачем тебе в лазарет? Думаешь, тебя доктор вместе с гранатой лечить будет? Или отдашь ее?

Человек. Не зна-аю, не думал.

Подросток. А отдашь, так тебя, если не наш ты, прям там и пристрелят. Соображаешь? А ты ведь не наш, да?

Старик. Ты, милок, послушай его, малец дело говорит. Давай, разойдемся подобру-поздорову. Мы к себе, а ты, куда сам знаешь. Земля большая, всем места хватит.

Человек. Слы-ышно плохо... В ушах шумит... Что го-оворишь?

Старик (громче). Разойдемся, говорю, давай. Ты в одну сторону, мы в другую.

Человек. Некуда мне идти. Ночь настанет, так волки, а то и собаки придут мертвых жрать.

Старик. Это верно, собак-людоедов сейчас ой сколько развелось.

Человек. Нельзя мне тут оставаться. Ослабею, сознание потеряю, сожрут. Несите в лазарет.

Подросток. Если решат, что не наш ты, убьют.

Человек. Здесь гибель вернее. Несите.

Подросток. Да не поднимем мы тебя. Сам видел.

Человек. Ну так во-олоком, по земле тащите.

 

 

 

Тем временем совсем стемнело. Лодка превратилась снова в месяц. На месяце проступают хищные зубцы, он превращается в серп.

Слышится вой.

 

Подросток (тревожно оглядываясь). Дождались… Волки, не?

Старик. Похоже. Кровь чуют… Хотя, может, и псы.

 

К вою примешивается лай.

 

Подросток. Эти сейчас даже хуже волков стали. Домашний зверь, он если от рук отобьется, страшней дикого становится.

Человек. Винтовки-то хоть в руки во-озьмите, доходяги.

Подросток. Тебя спросить забыли.

 

Старик и Подросток берут стоящие возле телеги винтовки с примкнутыми штыками, выставляют их перед собой, оглядываются вокруг.

 

Старик (не очень уверенно). На нас не нападут, им тут и без того поживы хватит. Вон поле какое засеяли.

Подросток. Это они тебе сказали? Псы?

Старик. Что сказали?

Подросток. Что не нападут. Зима, время для них голодное. А они сейчас от человечины совсем страх потеряли. Кто знает, может, им мерзлое мясо не по вкусу? Вдруг им горячего надо?

Старик. Вослед за человеком и зверь обезумел.

 

Серп-месяц скрывается за тучами, становится совсем темно.

 

Старик. Был я в Москве год назад, так там прям на улицах лошади мертвые лежали, и собаки в нутрях у них копались. Одна, рыжая, мелкая, голову подняла, на меня посмотрела, я аж заледенел. Морда длинная, узкая, вся в крови, облизывается, и смотрит так, будто примеряется, как мне ловчей в брюхо вцепиться.

Подросток (дрогнувшим голосом, по-детски). Да не каркай ты, и без того жуть берет!

Старик (с усмешкой). Вот так посмотришь на тебя, вроде ты и взрослый. А приглядишься, дите-дитем.

Человек. Хватит ла-аяться, доходяги, в лазарет меня тащите.

Подросток (Человеку). А куда прикажешь? В какую сторону? Дороги не видно, места нам тут незнакомые. Абы куда? Кругом-лугом, к бабушке на гречиху?

Старик. Да и волки, опять же… Пропадем.

Человек (совсем слабым голосом). Ах, вы ж бестолочи, бестолочи… Ни себя спа-асти, ни другим помочь.

Подросток (приглядывается). Мрак. Хоть бы огонек какой, а то темень, будто в могиле. (Старику.) Не помнишь, с какой хоть мы стороны пришли?

Старик. Да кляп его знает. Пока крутились, все направление потерял. Кажись, оттуда (неуверенно указывает штыком).

Подросток (передразнивая). А может, оттуда? (Указывает в другом направлении.)

Старик (обреченно). Может, и оттуда.

Подросток. Вот и поговорил глухой с немым.

 

 

Вой все громче. Мелькают тени в темноте. Совсем рядом слышится рычание, чавканье, рвется ткань.

 

Старик (горячо). Ты, вот что… Давай-ка под телегу спрячемся. Не ровен час, прыгнут из темноты, шарк зубами по шее — и поминай как звали.  А там все ж какое-никакое, а укрытие. Поспокойней будет. Штыки выставим, глядишь, и отобьемся.

 

Старик и Подросток лезут под телегу, сидят, выставив штыки.

 

Человек. Э-эй…

Подросток. Этого-то забыли…

Старик. Да пропади он… С места ради него не двинусь.

Подросток. Пошли, не по-людски это — человека на съедение оставлять. (Вылезает. Старик, остается. Подросток дергает его за рукав.) Выползай, чертов рак.

Старик (вылезая). Чтоб вас…

 

Затаскивают Человека под телегу, сидят, водя по сторонам штыками. Вокруг крадутся и мечутся тени, трещат кости, взрыкивают то ли псы, то ли волки. Старик крестится и бормочет что-то.

Некоторое время проходит в нервном ожидании, внезапно у Подростка сдают нервы, он стреляет в темноту, сразу за ним стреляет Старик. Слышится отчаянный, быстро смолкающий визг. На стенах во вспышке от выстрелов видны огромные тени животных.

 

Подросток. Ты чего палишь?

Старик. Так ты ж сам первый стрельнул!

Подросток. Я пугнуть хотел, совсем близко подобрались, сволочи. Смрадом так и обдало.

Старик. Вот и я… Пугнуть…

Человек. Ну стре-ельнули и стрельнули. Подо-ойдут, снова стреляйте.

 

Старик и Подросток виновато молчат.

 

Подросток. Патронов-то нам всего только по одному и дали. Беда с патронами в армии. Совсем нет.

Старик. Ох, порвут нас тут, миленькие, как есть порвут!

Подросток. Да не стони ты, кликуша!

Старик. Вот уж не думал в песьем желудке жизнь окончить.

Человек. Замолкни, старый.

Старик. Ох, матерь божья!.. Ох, богородица-дева!.. Ох, андели небесные!.. (Кричит Подростку.) Давай отдадим его им! Может отстанут, дьяволы! Не отбиться нам! Сгинем! Сожру-у-ут!

Подросток. Совсем от страха ум потерял?

Старик. Давай отдадим! Поедят живого, глядишь, и от нас отстанут!

Подросток. Бейся, черт старый! Бейся, пока тебя самого псам не отдал!

Старик. Ох, за ногу прихватил кто-то! Схватили! Жрут меня! Спасите, родные!

 

Что-то темное схватило Старика за ногу, тащит во тьму.

 

Ох, держите!.. Помогайте, родненькие!.. Смертынька моя пришла!..

 

 

Человек обнимает его одной рукой, удерживая. Старик бьет свободной ногой во тьму. Подросток тычет штыком. Визг, рычание, свист ветра. Старика кое-как затаскивают обратно. Снова машут штыками.

Наконец все стихает. Только Старик подвывает от страха.

Звуки зверей пропадают.

 

Подросток. Отбились, кажись…

Человек (после паузы, без эмоций). Хорошо сидим. Еще б бу-утылочку на троих. В самый раз.

 

Старик, Подросток, а за ними и Человек начинают нервно смеяться.

 

Человек. Старик мо-олодец... Штыком махал, меня аж ве-етром чуть из-под телеги не вымело. Не приведи бог с тобой в бою встретиться. Отча-а-янный.

Старик. Молчи уж. Зубоскалит он… Тут от страха непонятно в чем душа держится. А ты «ха-ха». (Ощупывает сапог, за который его ухватила псина.) Весь сапог подрала зубищами своими. Голенище в лоскуты. Ох и зверина. Как я сам-то жив остался…

 

На небе снова появляется месяц-лодка, там ангел с дудочкой. Становится светло.

 

У меня ох какой страшный месяц в окошко смотрел, когда я один остался. Ну, после старухи, детей… Не передать ужасть какая. Помню, лежу, смотрю на него. Изба пустая, темная, чужая. Как в могиле, ей-богу. Мышь зашебуршит, вздрагиваешь. Я, может, и сюда на войну только потому и пошел, чтоб рядом с людьми быть.

Человек. А я вот и не по-омню, кто я, откуда... Был у меня до-ом, не было…

Старик. Говоришь, дома нет, а ведь домой хотел. (Передразнивает.) «До-о-мой хо-очу».

Человек. Хотел.

Старик. Так куда ж ты хотел, коли не знаешь, был у тебя дом, аль не было?

Подросток. Дома у человека может и не быть, по себе знаю, а хотеть туда все одно станешь. Я тебе точно говорю.

Старик (Человеку). Это ты, стало быть, и есть тот самый новый человек и есть, о котором эти… агутаторы надысь на площади рассказывали. Ну а что? С прошлым тебя ничего не вяжет, собственности нету никакой, шагай прямой дорогой без запинки в светлое будущее.

Подросток. Ты хоть имя свое помнишь? Как звали тебя? Ну, там, Мишаня, Гаврила…

Человек. Неа.

Подросток. Фамилию тоже не знаешь?

 

Человек молчит.

 

Понятно. Ну хоть что-то ты про себя помнишь? Читать, к примеру, умеешь? Буквы там знаешь, а?

Человек. Не мо-огу сказать. Мо-ожет, и умею.

Подросток. Эх, газетки бы кусок… Показать тебе как они выглядят, буквы-то.

Старик. Но что-то ты про себя должен помнить. Вот, скажем, куришь ты али нет?

Человек. Не знаю.

Старик. Курить не хочешь?

Человек. Вроде нет.

Старик. Чудно. Вроде взрослый, а не курит.

Человек. Да не-е знаю я. Мо-ожет, и курю.

Старик. А может, нет?

Человек. Может и нет.

Старик (ехидничает). Ничего не знает. Чисто ангел, а не человек. Слушай, а может, ты и впрямь ангел? Выстрелом тебя случайно подшибло, вот ты и упал с небес, а? Ты подумай. Может, ты из небесного воинства?

 

Человек напряженно вспоминает.

 

Человек. Вестовой я.

Подросток. И к кому тебя отправили? К махновцам? Красным? Белым?

Человек. Не помню. Помню, шашка у меня была. (Осматривает себя, щупает карманы.) Ни письма, ни шашки. Ничего…

Старик (усмехаясь). Ангел и есть. Чистое существо. Небесная плоть.

Человек (начинает петь-мычать).

 

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной.

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой.

 

Старик (дует на руки). Вы, ребята, кучней садитесь, спина к спине. Мороз хоть и небольшой, а все одно, если так дальше пойдет, мы, орелики мои, до утра не дотянем.

 

Садятся, прижавшись спинами. Молчат. Слышится красивая рождественская музыка. Начинают падать снежинки. Люди засыпают, головы их опускаются, штыки упираются в землю. Светает, небо загорается красным.

Слышится глухой стук. Это из руки задремавшего Человека вываливается граната, падает на землю и катится. Все трое просыпаются и, замерев, смотрят на нее. Ничего не происходит, граната не взрывается.

Все трое ждут, потом начинают смеяться и нервно, наперебой говорить.

 

Старик. Не взорвалась, выходит….

Подросток. Напугала только, стерва порченая!..

Человек. Ага! Чуть сердце горлом не выскочило…

Старик. Сердце… Я мало ежа не родил…

Человек. Будто в кипяток нырнул…

Старик. Вся жизнь перед глазами промелькнула…

Подросток. Считай, второй раз родились...

Старик. Ну, с Рождеством, что ли… (Слышны удары колокола.) О, кажись, к заутрене звонят. (Крестится в сторону звуков.)

 

Подросток встает, начинает скакать вокруг телеги, хлопая себя руками  по плечам. Старик собирает с обода колеса выпавший снег, ест его, обтирает лицо, не переставая смеяться. Умывает грязное, закопченное лицо Человека. Тот оказывается совсем молодым, немногим старше Подростка. Старик вглядывается, убирает ему волосы со лба. Человек отводит его руку.

 

Человек. Не надо, отец. Холодно.

Старик. Молодой какой... А пока в земле да в копоти был, я думал, ты старик вроде меня. (Вглядывается.) На внука моего, Алексашку похож.

 

Человек начинает улыбаться.

 

Человек. Вспо-омнил.

Старик. Чего вспомнил?

Человек. Александром меня звать.

Старик. Тезка внучку моему, значит. (Подростку.) Слышь, Александром его зовут. (Человеку.) Ну дай тебе бог, Александр. Да и нам с мальцом тоже дай бог. Раз такую ночь пережили, стало быть, поживем еще, а?

Человек. По-опробуем, коли не убьют.

Старик. Есть, поди, хочешь? На-ко… (Достает из кармана картошку.) Эх, раздавилась вся. Ну ничего. Я бывало и лебеде радовался, а тут, гляди, картоха.

 

Человек ест.

 

Подросток. Светает. Скоро и солнце встанет.

Старик. Небо красное все, аж кровяное… На мороз. Верно говорю. Так… Это, стало быть, там восток. А там, получается, запад, там оно садилось. Слышь, малец, оттуда мы пришли вчерась. (Указывает.) Помню, солнце слева было. Вот и разобрались, вот и славно.

Подросток. А еще то славно (обращается к Человеку), что пригрозить тебе теперь нам нечем. Верно? Александр, Алексашка…

 

Человек закончил есть, медленно вытирает губы. Испытующе исподлобья глядит на Подростка. Старик тревожно, с испугом переводит взгляд с Человека на Подростка.

 

Человек. Хорошо... И как же вы теперь да-альше про меня думаете? Ну раз уж я бе-езоружный оказался. Здесь меня замерзать оставите? Или штыком из жалости добьете?

 

Молчание, только завывание ветра и звуки колокола.

 

(С кривой усмешкой.) Да-авайте уж, решайте.

Подросток (наклоняется к Человеку, становится перед ним на колени). Мы, земеля, вот как поступим. Сейчас по снежку мы тебя до госпиталя как ни то дотянем. Хоть катом, хоть волоком, а дотянем. Я доктору скажу, что наш ты, свой. Старик подтвердит. (Старику.) Верно?

Старик (кивает). Нет, ну а как иначе? Ты нам теперь уж точно не чужой. Такое вместе перетерпели… Считай, через преисподню прошли.

Подросток (Человеку). Ты, пока суть да дело, немым прикинешься. Понял? По тебе видно, что контуженый. Поверят. А как подлечат, сам решай, куда пойдешь. Старик верно сказал, земля большая, жить все хотят. Как-нибудь уживемся.

 

Старик и Подросток берут Человека за ворот и утаскивают его.

На опустевшую сцену выходит Ангел, берет гранату и, задумчиво глядя на нее, уходит вслед за ними.

Падает снег.

 

 

Занавес.