«Верую!.. В плоть и мякость телесную-у!»

Один из самых известных рассказов Василия Шукшина «Верую!» был впервые опубликован в 1971 году в журнале «Звезда» (№ 9) в составе цикла под общим названием «„Верую!” и другие рассказы» («Верую!», «Лёся», «Дебил», «Билетик на второй сеанс»). Позже он включался писателем в сборники «Характеры» (1973) и «Беседы при ясной луне» (1974), а затем входил и в посмертные издания, что свидетельствует о его значимости для самого писателя.  Вряд ли существует хоть один посмертный сборник произведений Шукшина, в содержании которого не было бы названия рассказа «Верую!».

Сюжетная линия «Верую!» включена в спектакль Малого театра «Беседы при ясной луне» (1976) (режиссер Виталий Иванов). Мотивы рассказа использованы в оперетте «Сладка ягода» (1977) (композитор Евгений Птичкин, либретто Кирилла Васильева), в опере Валерия Пигузова «Верую» (1988) (либретто Юрия Димитрина, постановка Бориса Покровского). Как минимум дважды рассказ становился основой для экранизаций. В 1991 году вышел на экраны художественный фильм «Крепкий мужик» (режиссер Валерий Смирнов), а в 2009 году художественный фильм «Верую!» (режиссер Лидия Боброва).

Сохранился набросок к рассказу в рабочих тетрадях Шукшина: «Взвыл человек от тоски и безверья. Пошел к бывшему (?) попу, а тот сам не верит. Вместе упились и орали, как быки недорезанные: „Ве-рую”» [цит. по: Левашова, 2007, стр. 47].

В беседе с корреспондентом итальянской газеты «Унита» 17 мая 1974 года на вопрос «В сборнике „Характеры” есть рассказ „Верую!”. Описанная в нем ситуация подсмотренная или выдуманная?» Шукшин ответил: «В строгом смысле слова это все же выдуманная вещь. Выдуманная постольку поскольку… опять же ситуация несколько крайняя, что ли. Но мне нравятся крайние ситуации. Вот поп, скажем… Для того чтобы извлечь искру, надо ударить два камня друг о друга… Мне нравится вот эта сшибка совсем полярных каких-то вещей. В рассказе „Верую!” мне показалось заманчивым вот столкнуть некие представления о жизни, совсем разные. И извлечь отсюда что? Вот что: мы получаем много информации ныне. Для того чтобы кормить наш разум, мы получаем очень много пищи, но не успеваем или плохо ее перевариваем, и отсюда сумбур у нас полнейший. Между прочим, отсюда — серьезная тоска. Оттого, что мы какие-то вещи не знаем точно, не знаем в полном объеме, а идет такой зуд: мы что-то знаем, что-то слышали, а глубоко и точно не знаем. Отсюда… в простом сельском мужике тоска зародилась. А она весьма оправдана, если вдуматься. Она оправдана в том плане… в каком надо еще больше и глубже знать…» [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 190].

Не раз рассказ попадал и в фокус внимания литературоведов. Но и здесь остается еще немало непроясненного. Возникла патовая ситуация, когда анализ упирается в ряд до конца не интерпретируемых сюжетных эпизодов и образов. Например, при анализе и интерпретации рассказа исследователи вполне естественно затрагивают тему веры в Бога, присутствующую в тексте. «Содержание рассказа остро ставит сложную для Шукшина как художника советской эпохи проблему веры и безверья» [Левашова, 2007, стр. 47]. В то же время в сборнике «В. М. Шукшин и православие», который специально посвящен анализу православных аспектов творчества писателя, как раз рассказу «Верую!» уделено мало внимания.

Все литературоведческие интерпретации рассказа так или иначе обращаются к образу попа. Но этот образ до сих пор не имеет однозначного истолкования. Весьма показательно, что протоиерей Сергий Фисун в своей статье в сборнике «Шукшин и православие» в одном месте отзывается об этом образе так: «Шукшин тщательно скрывает авторское отношение к попу» [Фисун, 2012, стр. 134], а в другом называет этого персонажа «одержимым неверующим попом» [Там же].

На наш взгляд, причина недостаточности интерпретации рассказа как раз и кроется в образе попа. «Ты какой-то… интересный поп. Разве такие попы бывают?» — неслучайно восклицает Илья Лапшин в рассказе [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 227]. Как объяснить его необычное, более того, дискредитирующее православного священника поведение? Конечно, советский читатель начала 1970-х видел в образе попа сатиру на священнослужителей, что было характерным для литературы соцреализма и даже в определенной мере укладывалось в антиклерикальную традицию русской литературы. Некоторые литературоведы предполагали, что поп — расстрига, видимо, исходя из возможного истолкования шукшинского наброска («Пошел к бывшему (?) попу»). В фильме Л. Бобровой Илья Лапшин прямо называет попа «отлученным». Однако при таком истолковании образа попа, т. е. как служителя, лишенного церковными властями сана, а значит самой церковью признанного не соответствующим принятым для священнослужителя канонам поведения или самовольно вышедшего из духовного звания, как нам кажется, не только происходит упрощение интерпретации этого ключевого для рассказа образа (раз поп — расстрига, отлученный, то мотивы его поступков легко объясняются), но и явное искажение замысла самого писателя, ведь в наброске Шукшин поставил знак вопроса после слова «бывшего» (ведь «бывший поп» не означает «отлученный»), которое определяет статус священника.

Обратимся к анализу образа священника в рассказе Василия Шукшина «Верую!»: именно он является ключом к интерпретации одного из важнейших для творчества писателя произведения.

 

Интерпретация рассказа «Верую!» неминуемо касается вопроса веры в Бога самого В. М. Шукшина.

Относительно истинных религиозных воззрений писателя и режиссера нет твердой уверенности даже у самых близких его друзей. В. И. Белов, сам человек глубоко православный, лишь косвенно подтверждает это, достаточно осторожно высказавшись о религиозности В. М. Шукшина: «Двигался ли к Богу сам Шукшин? Мне кажется, да. Некоторые его поступки указывали на это вполне определенно...» [Белов, Заболоцкий, 2002, стр. 41]. «В шукшиноведении наблюдается большой спектр оценок и суждений: от признания Шукшина вполне православным писателем до поиска в его произведениях влияния языческих и натурфилософских представлений» [Левашова, 2007, стр. 47].

Религиозное чувство принадлежит к сокровенной, интимной сфере духовной деятельности человека. Религиозные убеждения Шукшина далеко не всегда находят открытое выражение в произведениях, предназначенных для широкой публики. Однако они могут проявляться в личных документах, дневниках, письмах. Обращение к эпистолярию писателя и кинорежиссера позволяет нам сделать утверждение о наличии христианских, православных мотивов в его мировоззрении.

Во-первых, в текстах писем Шукшина отмечено регулярное употребление устойчивых выражений с христианской семантикой: фразеологизмов, часто в функции обращения и пожелания (как правило, просторечных или устаревших), с христианской семантикой: «Вика, ради Христа, послушай меня» (В. А. Софроновой, август 1964 года), «Дай тебе Бог здоровья» (В. И. Белову, июль 1967 года), «Дай вам Бог здоровья всем!» (М. С. Куксиной, Зиновьевым, 20 мая 1969 года), «Благослови вас господь!» (Л. Н. Федосеевой, август 1974 года), «Целую тебя, родная ты моя, молю Бога, чтоб тебе дал здоровья» (М. С. Куксиной, август 1974 года) и др.

Используются они, как правило, только в письмах к родным или близким друзьям, при этом количество подобных фразеологизмов в текстах с годами возрастает.

Кроме того, Шукшин в текстах писем использует цитаты из Библии. Правда, в текстах известных нам писем Шукшина встречается лишь одна прямая цитата из текста Священного Писания (Евреям 11, 29): «Здесь все очень радуются и, возможно, кому-нибудь удастся пройти по Байкалу, „яко посуху”» (О. В. Шукшиной, август 1969 года) [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 272]. В одном из писем присутствует скрытое цитирование Библии. В относящемся к декабрю 1961 года или самому началу 1962 года письме писателя и режиссера к Н. М. Зиновьевой (Шукшиной), в котором он утешает сестру в связи с внезапной кончиной мужа, встречается следующее высказывание: «Живые должны жить. Ведь это правда: мертвых на земле больше, чем живых. И если нам подчиниться закону мертвых, то надо складывать руки и спокойно уходить из жизни». Здесь угадывается параллель с известными словами Христа «предоставь мертвым погребать своих мертвецов, а ты иди, благовествуй Царствие Божие» (Ев. от Матфея).

В текстах писем Шукшина есть свидетельства соблюдения им православных обрядов, традиций и праздников. Уже в первом известном нам письме В. М. Шукшина — матери, М. С. Куксиной, — которое датируется октябрем 1949 года, он пишет: «Видел сегодня тебя во сне, проснулся и вспомнил, что скоро день твоего Ангела» [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 214]. День ангела (тезоименитство) — в православии день чествования святого покровителя, имя которого носит человек. Важность дня состоит в праздновании духовного рождения человека, получении им своего духовного покровителя, в соответствии с именем которого и дано имя человеку.

В. М. Шукшин регулярно праздновал Пасху — главный в православии праздник богослужебного года. В частности, об этом свидетельствует отрывок из его письма к М. С. Куксиной от 14 апреля 1974 года из Железноводска: «Сегодня пасха, Христос воскрес! Дай господи, здоровья тебе» [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 303]. В этот период режиссер находился на лечении в одном из санаториев Железноводска, что не помешало ему поздравить мать с праздником.

Одной из важнейших христианских традиций является обет — данное Богу обещание какого-либо доброго дела, зависящего от свободной воли христианина. В одном из писем В. М. Шукшина к В. И. Белову содержится свидетельство того, что алтайский писатель разделял христианскую традицию принятия обета: «Надо и свое здоровьишко поберечь. Давай, как встретимся, поклянемся на иконе из твоего дома: я брошу курить, а ты вино пить» (В. И. Белову, февраль 1974 года) [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 296]. Имеются и факты того, что Шукшин действительно почитал иконы. Подаренная Беловым икона «Спас Эммануил» находилась в квартире режиссера и писателя (на полке над рабочим столом) вплоть до его внезапной кончины. По воспоминаниям старшей дочери Шукшина — Екатерины — отец подарил ей в детстве небольшую икону Николая Угодника.

В программной статье «Монолог на лестнице» (1968) В. М. Шукшин достаточно неоднозначно высказывался относительно старинных русских обрядов, сохраняемых в деревне, и даже с легкой иронией описывал свое участие в свадьбе сестры. При этом церковный аспект обряда Шукшиным нарочито отвергается: «Церкви и коней не было. О церкви почти никто не жалел, что коней не было — малость жаль» [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 26]. Насколько откровенен был в этой статье Шукшин сказать сложно. Ведь чуть раньше, в 1961 году, в одном из писем к сестре, только что потерявшей мужа, смерть которого тяжело пережил и сам Шукшин, алтайский писатель высказывался в ином ключе относительно церковной стороны обряда: «Я хочу, чтобы меня похоронили также по-русски, с отпеванием, с причитаниями — и чтоб была моя мама и ты с ребятишками» (Н. М. Зиновьевой, декабрь 1961 года) [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 247].

Выявленные в эпистолярии Василия Шукшина элементы православного мировоззрения, на наш взгляд, очевидны и вполне убедительно доказывают принадлежность писателя к православной традиции. Но был ли он истинным православным христианином? Не будем забывать тот факт, что Шукшин был активным членом ВЛКСМ, а затем и КПСС, т. е. de jure был атеистом. Нельзя не учитывать и его высказывания в публицистических работах, подобно приведенным выше.

Отношение писателя к религии в целом и к православию в частности было, скорее всего, сложным, неоднозначным и менялось с течением времени.

Писатель, получив в наследство от своих предков-крестьян православную традицию как данность, став интеллигентом, в 1960-е годы пытался рационально постичь христианские истины. Отражение этих поисков — шукшинские тезисы в «Монологе на лестнице»: «Хочется еще сказать: всякие пасхи, святки, масленицы — это никакого отношения к богу не имело. Это праздники весны, встречи зимы, прощания с зимой, это — форма выражения радости людской от ближайшего, несколько зависимого родства с Природой» [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 27].

Шукшин на этом этапе отделяет православие от патриархальности («Патриархальность как она есть (и пусть нас не пугает это слово): веками нажитые обычаи, обряды, уважение заветов старины» [Там же]), делая последнее понятие основой своего идеала русской культуры и искусства.

Однако в начале 1970-х происходит трансформация в религиозно-нравственной позиции Шукшина. Возможно, что ключевым событием для пересмотра его мировоззренческих установок стала поездка в 1970 году по историческим городам России — Вологда, Ростов Великий, Суздаль, Владимир, Тутаев, Астрахань и др. в рамках подготовительных работ по фильму о Степане Разине. Члены съемочной группы во главе с Шукшиным посетили многие православные храмы и монастыри, общались с представителями духовенства, имели доступ к церковным книжным памятникам. Отстаивая национальные основы отечественного искусства, Шукшин не мог не осознать, что именно православие — опора патриархальной русской культуры. Неслучайно, как утверждает Р. А. Григорьева, среди последних планов Шукшина был замысел кинокартины о Дмитрии Донском — полководце и православном святом.

В своем творчестве, примером чему и является рассказ «Верую!», Шукшин отразил личный, совсем непростой опыт обращения к истинной православной вере. Отсюда в образах героев рассказа много автобиографических аллюзий.

Главный герой рассказа Максим Яриков — ровесник автора. «Максим легко снимался с места (он был сорокалетний легкий мужик, злой и порывистый, никак не мог измотать себя на работе, хоть работал много)» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 223]. Шукшину в 1971 году — 42 года, но ведь текст произведения мог быть (и, скорее всего, был) написан раньше.

Сближает автора рассказа и его героя и общий «недуг»: у обоих «душа болит». «Но у человека есть также — душа! Вот она здесь, — болит! — Максим показывал на грудь. — Я же не выдумываю! Я элементарно чувствую — болит» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 223]. В письме к В. И. Белову (март 1971 года, т. е. одновременно с публикацией рассказа!) Шукшин писал: «Не знаю, за что я расплачиваюсь, но — постоянный гной в сердце. Я тебя очень серьезно спрашиваю: у тебя только тело болит или душа тоже? Потому спрашиваю, что судьба твоя такая же — и, может, тут какой-то общий, грустный закон? Тело болит — это от водки, я знаю. Но вот я и не пью, а весь измаялся, нигде покоя — ни дома, в деревне, ни тут. Все перебрал и вспомнил пору, когда было 20 лет, — не ныла же она так! Что же теперь-то? Я никому не говорю об этом, никому до этого нет дела, а скажешь, так не поверят. Да, вообще, кому это нужно? Еще поймут, что — ослаб, лягать кинутся» [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 277].

Тематически и на уровне образно-мотивной организации «Верую!» перекликается с ранним шукшинским рассказом «Воскресная тоска» (1962) и опубликованным почти одновременно «Дядя Ермолай» (1971).

Как и автобиографический герой «Воскресной тоски» Максим Яриков в воскресенья особенно страдает. «По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, едкая… Максим физически чувствовал ее, гадину: как если бы неопрятная, не совсем здоровая баба, бессовестная, с тяжелым запахом изо рта, обшаривала его всего руками — ласкала и тянулась поцеловать» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 223].

И автора-повествователя в «Дяде Ермолае», и главного героя «Верую!» беспокоят одни те же мысли о смысле жизни. «Ну, и что? — сердито думал Максим. — Так же было сто лет назад. Что нового-то? И всегда так будет. Вон парнишка идет, Ваньки Малофеева сын… А я помню самого Ваньку, когда он вот такой же ходил, и сам я такой был. Потом у этих — свои такие же будут.  А у тех — свои… И все? А зачем?» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 224]. Почти так же размышляет автор на могиле дяди Ермолая в финале одноименного рассказа: «И дума моя о нем — простая: вечный был труженик, добрый, честный человек. Как, впрочем, все тут, как дед мой, бабка. Простая дума. Только додумать я ее не умею, со всеми своими институтами и книжками. Например: что, был в этом, в их жизни, какой-то большой смысл? В том именно, как они ее прожили. Или — не было никакого смысла, а была одна работа, работа… Работали да детей рожали» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 180].

В рассказе «Верую!» Шукшиным создан мощный интертекстуальный пласт.

Уже в начале рассказа налицо интертекстуальная перекличка с рассказом М. Горького «Старуха Изергиль» (1894): «Люда не поймет его. Никогда! Распори он ножом свою грудь, вынь и покажи в ладонях душу, она скажет — требуха» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 224].

Цитата — стилистически сниженный вариант жеста Данко: «И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой» [Горький, 1977, стр. 57].

Творчество Максима Горького идейно и эстетически было очень близко Шукшину. Как считает О. Г. Левашова, Горький — «один из тех редких людей, кто в своей судьбе воплотил „ломоносовский миф”, поднявшись со дна жизни к высотам человеческого знания» [Левашова, 2007, стр. 47]. Обратим внимание и на то, что имя главного героя шукшинского рассказа — Максим, что в контексте горьковского интертекста вряд ли случайно.

Имя «Максим» и наличие сниженного образа легенды о Данко актуализируют в рассказе горьковскую тему «гордого человека», который идет за истиной для всех.

Поп и Максим поют «Клен ты мой опавший» — песню на стихи С. А. Есенина и музыку В. Н. Липатова: «И поп загудел про клен заледенелый, да так грустно и умно как-то загудел, что и правда — защемило в груди. На словах „ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий” поп ударил кулаком в столешницу и заплакал и затряс гривой.

— Милый, милый!.. Любил крестьянина!.. Жалел! Милый!..» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 229].

Есенин — один из самых любимых поэтов Шукшина. Свидетельство тому — запись, оставленная им в книге музея С. А. Есенина в Константиновском: «В Дом-музей Сергея Есенина. Помним тебя. Любим. В. Шукшин. 1970 г.» [Шукшин, 2014, т. 8. стр. 85].

В данном случае важно, что именно попу Шукшин передал свою любовь к творчеству Есенина. И поп, видимо, тоже крестьянин по происхождению, ему также близки и понятны искания Максима Ярикова.

Есть в тексте рассказа и отсылка к творчеству еще одного ценимого Шукшиным классика русской литературы, Н. А. Некрасова:

«Длинных песен не бывает.

— А у вас в церкви... как заведут...

— У нас не песня, у нас — стон» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 228].

Последняя строка цитаты — парафраз строки из некрасовского стихотворения «Размышления у парадного подъезда» (1858): «Этот стон у нас песней зовется».

Интертекстуальные связи создают дополнительную смысловую составляющую при интерпретации главных образов персонажей рассказа.

В семантическую нагрузку имени главного героя Максима Ярикова следует включить отсылку к уже упомянутому выше Максиму Горькому (здесь нужно учитывать и схожесть биографий Шукшина и Горького, и параллелизм их героев), а также этимологию имени «Максим» (лат. maximus — «самый большой, величайший»). Пассионарность, нередко аффективность поведения — характерная черта Ярикова (ср.: «Максим… ходил по горнице, и глаза его свирепо блестели» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 223]).

Фамилия героя дублирует семантику имени. «Яриться» — это «быть в состоянии ярости, сильного гнева, приходить в ярость» и «бушевать (о стихиях)» [Словарь русского языка, 1984, т. 4, стр. 783].

Как мы считаем, совсем неслучайно Максим обращается к попу: «— Попяра!.. А если я счас, например, тебе дам разок по лбу, то как?» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 228]. Повторение элемента корневой морфемы «яр» (ЯРиков-попЯРа) в лексемах для номинации персонажей получает семантическую нагрузку. Максим и поп — это герои-двойники, причем наделенные Шукшиным автобиографическими чертами: «болезнь души», возраст Максима, любовь к Есенину у попа.

У Даля «ярить» — «разъярить, горячить, кипятить, сердить, дразнить, злить, злобить, озлобить, приводить в ярость», а также «разжигать похоть» [Даль, 1995, т. 4, стр. 679].

В словаре Даля глагол «ярить» находится в одном корневом гнезде с «Ярило, Ярила»: «древний славянский бог плодородия, от которого ярится земля и все живое» [Даль, 1995, т. 4, стр. 680]. В Белоруссии Ярило «молодой, на белом коне, в белой одеже, и босой: в правой, человечья голова, в левой, горсть ржаных колосьев; там празднуют ему, встречая всюду первою сошкой, 27 апреля» [там же].

В Костромской деревне чучело под названием Ярило клали в гроб и давали носить по деревне старику, которого одевали в лохмотья, а вместо песен было оплакивание. После этого Ярило зарывали в поле. Чучело Ярилы имело ярко выраженные признаки пола, а его оплакивание бабами и причитания нередко содержали эротические намеки и сопровождались скабрезными шутками мужиков. Если Ярилу изображал парень, зачастую он был голым.

Праздники в честь Ярилы часто сопровождались плясками, песнями и употреблением вина.

Характерно, что скульптура, символизирующая Ярилу в парке «Украинская степь» в Донецке, явно фаллическая.

При такой трактовке образа Ярилы неслучайно поп заставляет петь Максима: «Верую! <…> В барсучье сало, в бычачий рог, в стоячую оглоб-лю-у! В плоть и мякость телесную-у!» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 229] (курсив наш — Д. М.).

ПопЯра-поп в рассказе «Верую!» может быть интерпретирован как олицетворение в тексте языческого бога Ярилы.

Аллюзии здесь прослеживаются уже на уровне внешности попа: «Поп был крупный шестидесятилетний мужчина, широкий в плечах, с огромными руками. Даже не верилось: что у него — что-то там с легкими. И глаза у попа — ясные, умные. И смотрит он пристально, даже нахально. Такому — не кадилом махать, а от алиментов скрываться. Никакой он не благостный, не постный — не ему бы, не с таким рылом, горести и печали человеческие — живые, трепетные нити — распутывать. Однако — Максим сразу это почувствовал — с попом очень интересно» [Шукшин, т. 5, стр. 225].

Ему, как языческому богу, приносят жертвы — барсуков:

«Илюха был уже на развезях — клевал носом и бубнил, что в то воскресенье, не в это, а в то воскресенье он принесет сразу двенадцать барсуков.

— Мне столько не надо. Мне надо три хороших — жирных.

— Я принесу двенадцать, а ты уж выбирай сам, каких. Мое дело принести. А ты уж выбирай сам, каких получше. Главное, чтоб ты оздоровел… А я их тебе приволоку двенадцать штук…» [Шукшин, т. 5, стр. 225].

 

Порочность попа изначально подчеркивается упоминанием о его болезни. Как сказал протоиерей Сергий Фисун «поп несет в себе тлен» [Фисун, 2012, стр. 134]. Причем болезнь попа тоже символична: «У попа что-то такое было с легкими — болел. Приехал лечиться. А лечился он барсучьим салом, барсуков ему добывал Илья. У попа было много денег, они с Ильей часто пили спирт. Поп пил только спирт»  [Шукшин, т. 5, стр. 225]. Упоминание о спирте — еще один автобиографический момент. По воспоминаниям кинооператора, друга Шукшина Александра Саранцева, Василию, когда он учился во ВГИКе, выдавали спирт по предписанию врача для лечения язвы желудка: «велят принимать по чайной ложке три раза в день» [Гришаев, 1994, стр. 128].

Поп так и не уточняет, что за болезнь его поразила. На вопрос Максима «что с легкими?» он отвечает односложно и уклончиво: «Болят» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 226]. Эта уклончивость позволяет нам выстроить ассоциативную цепочку: «что-то такое было с легкими» — дыхание — дух — душа. У попа тоже болит душа, что и подтверждается следующей цитатой: «Вот это как раз я и чувствую, и ты со своей больной душой пришел точно по адресу: у меня тоже болит душа. Только ты пришел за готовеньким ответом, а я сам пытаюсь дочерпаться до дна, но это — океан» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 227].

Поп явно выказывает черты, противоречащие каноническому образу православного священника и, более того, — инфернальные.

«Сын мой занюханный», — обращается он к Максиму, а не «сын мой возлюбленный», как это звучит традиционно по-христиански. Налицо инверсия традиционных христианских формул, характерная для сатанистов.

Шукшинский поп цитирует Дарвина, чья теория естественного отбора не признается христианской церковью: «— Видишь! — показал он свою ручищу. — Надежная: произойдет естественный отбор» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 226].

Тезисы, которые излагает поп в своеобразном теологическом диспуте с Максимом, также противоречат всем канонам православия и вообще христианской церкви: «Теперь я скажу, что бог — есть. Имя ему — Жизнь. В этого бога я верую. Это — суровый, могучий бог. Он предлагает добро и зло вместе — это, собственно, и есть рай. <…> Верь в жизнь!», и далее: «Поэтому, в соответствии с этим моим богом, я говорю: душа болит? Хорошо. Хорошо! Ты хоть зашевелился, ядрена мать! А то бы тебя с печки не стащить с равновесием-то душевным. Живи, сын мой, плачь и приплясывай» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 227].

Однако схожие идеи встречаются в шукшинских текстах, как художественных, так и документальных.

Киносценарий «Живет такой парень» заканчивается словами Пашки Колокольникова: «— Значит, будем жить, — сказал он, отвечая своим мыслям» [Шукшин, 2014, т. 1, стр. 310]. В письме к сестре, Н. М. Зиновьевой (Москва, декабрь 1961 года), которое мы уже цитировали, есть такая фраза: «Живые должны жить. Ведь это правда: мертвых на земле больше, чем живых. И если нам подчиниться закону мертвых, то надо складывать руки и спокойно уходить из жизни. Но живые диктуют нам свой закон — живи!» [Шукшин, 2014, т. 8, стр. 247].

Танец попа и Максима в финале рассказа напоминает языческий танец, где попу уже открыто придаются звериные черты. Он похож на языческого шамана, одевающегося в шкуру зверя: «Оба, поп и Максим, плясали с такой с какой-то злостью, с таким остервенением, что не казалось и странным, что они — пляшут. Тут — или плясать, или уж рвать на груди рубаху и плакать, и скрипеть зубами»;

«Рубаха на попе — на спине — взмокла, под рубахой могуче шевелились бугры мышц: он, видно, не знал раньше усталости вовсе, и болезнь не успела еще перекусить тугие его жилы. Их, наверно, не так легко перекусить: раньше он всех барсуков слопает. А надо будет, если ему посоветуют, попросит принести волка пожирнее — он так просто не уйдет»;

«Потом поп, как большой тяжелый зверь, опять прыгнул на середину круга, прогнул половицы… На столе задребезжали тарелки и стаканы» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 229].

Подобная сцена почти языческой пляски уже встречалась в раннем творчестве Шукшина — литературном сценарии дипломного фильма «Посевная компания» (1960): «А на кругу какой-то верзила, взявшись за бока, выделывает такого черта, так бацает по земле, что она, матушка, гукает. Рыжий хлопец выворачивает малиновую душу у трехрядки. Зрители дружно прихлопывают. Верзила, кокетничая, „подбил” в плясе под молоденькую женщину — артистку… Ее словно ветром подхватило — закружилась по кругу… Знаменитый Грай не выдержал и отколол коленце прямо на столе. Слезть со стола ему не дали» [Шукшин, 2014, т. 1, стр. 271]. Народное празднество, по разгулу напоминающее языческое, устроено прямо на пашне, по случаю рождения тройни у бригадира Грая. «Урожай» Грая как будто предсказывает будущий богатый урожай пшеницы. Сцена в дипломный фильм в итоге не вошла. У нее есть свой прообраз из фильма «Земля» (1930) режиссера Александра Довженко. Хрестоматийная сцена, когда ночью после первой вспашки в колхозе по дороге домой тракторист Василь танцует гопак.

Еще одна возможная аллюзия, связанная с образом попа, — Григорий Распутин, «старец», обвиняемый в принадлежности к секте хлыстов. Хлыстам общественным мнением начала ХХ века приписывались оргии, которыми обычно заканчивались хлыстовские «радения». Распутин, по всей видимости, неслучайно упоминается в шукшинском рассказе «Срезал»: «Выяснилось, что полковник не знает, кто велел поджечь Москву. То есть он знал, что какой-то граф, но фамилию перепутал, сказал — Распутин» [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 72]. Образ Распутина — один из устойчивых символов творчества Шукшина. Как отмечает Александр Куляпин, современники «странные речи Распутина либо считали сознательным плутовством, либо наделяли высшим тайным смыслом, либо воспринимали как абсолютную бессмыслицу» [Куляпин, 2006, стр. 123]. Все сказанное может быть прямо отнесено к шукшинскому попу.

Атавистические элементы язычества закрепилось в патриархальной крестьянской культуре, некоторых архетипах крестьянского менталитета, о чем Шукшин писал не раз, и от чего избавиться было не просто даже ему самому. «Может, так: жил в Лёсе вековой крестьянин, который из горьких своих веков вынес несокрушимую жадность. Жадность, которая уж и не жадность, а способ, средство выжить, когда не выжить — очень просто. Лёся захотел освободиться от этого мертвого груза души и не мог. Видно, не так это просто — освободиться», отмечал он в рассказе «Лёся» (1971) [Шукшин, 2014, т. 5, стр. 209]. А в незаконченной статье «Только это не будет экономическая статья» (1967) писатель уже говорит о себе: «Стали разносить обед. Тоже одна особенность: иногда совсем не хочется есть, а все-таки не откажешься, ешь. Впрочем, это я о себе говорю, может, другие не так. Наверное, у меня крестьянское осталось: „Пусть лучше пузо треснет, чем добру пропадать”» [Шукшин, 2014, т. 9, стр. 33].

Но означает ли наш анализ, что «рассказ Шукшина „Верую!” знаменует отпадение от божеского, отказ от основных символов веры и победу дьявольского начала» [Левашова, 2007, c. 50]? Пожалуй, такое мнение известного шукшиноведа стоит назвать излишне радикальным.

Позиция автора рассказа, на наш взгляд, несколько сложнее.

Максим Яриков и поп олицетворяют две «ярых» силы, которые, по мнению Шукшина, живут в крестьянине, и которые он наблюдал в себе сам. В Максиме живет пассионарная крестьянская, ломоносовская тяга к знанию, к действию, в попе — языческая, архетипическая, патриархальная сила, свойственная каждому крестьянину. Вместе они дают мощную, «ярую» энергию, которую, увы, направить в продуктивное, правильное русло не получается.

Максим Яриков — это шукшинский герой-пассионарий из числа тех, кто строит вечный двигатель, хочет восстановить старинную красивую церковь, докопаться до сути гоголевского образа Руси или с помощью микроскопа открыть тайну не только микромира, но и науки, и даже политики («А ведь знают, паразиты, лучше меня знают, — и молчат. <…> Не хотят расстраивать народ. <…> Волнение, мол, начнется» [Шукшин, 2014, т. 6, стр. 50].)

Но есть еще один тип героев у Шукшина. Это герой-демотиватор. Одни герои-демотиваторы гасят крестьянскую пассионарную силу познания и действия, как, например, инженер Голубев и учитель физики Гекман, которые объясняют Моне Квасову несостоятельность его попытки построить вечный двигатель в рассказе «Упорный» (1973), учитель Николай Степанович  из рассказа «Забуксовал» (1973), который в ответ на размышления Романа Звягина о гоголевской «птице-тройке», везущей шулера, отвечает: «Как-то… неожиданно вы все это поняли. Странный какой-то настрой…» [Шукшин, 2014, т. 6, стр. 90] и дает «политкорректное» истолкование образа, сотрудник облисполкома Игорь Александрович, который с помощью документов ломает иллюзии Семки Рыся по восстановлению талицкой церкви («Мастер», 1971) и т. д. Другие герои-демотиваторы направляют ее в деструктивное русло. Это, например, председатель колхоза, по телефону руководящий бригадиром Шурыгиным, разрушившим сельскую церковь («Крепкий мужик», 1970), воровской авторитет Губошлеп, вовлекший Егора Прокудина в преступную шайку в киноповести «Калина красная» (1973).

Наиболее частым героем-демотиватором у Шукшина оказывается именно сельский учитель. Аналогичная ситуация встречается у Фазиля Искандера в романе «Сандро из Чегема». «Учитель неполной средней школы» пытается объяснить чудо, связанное с тем, что пятимесячная Тали, дочь Сандро, не только узнавала Луну на небе, но и произносила ее название. Учитель предлагает свое, «научное» объяснение, вполне в духе материализма, которое, однако, не встречает признания у чегемцев: «Кстати, местный учитель, с улыбкой (которая сразу же не понравилась чегемцам) выслушав сообщение об этом чуде с улыбкой же опроверг его. Он сказал, что наука совсем по-другому смотрит на этот вопрос. Он сказал, что скорее всего кто-то, держа в руке большое красное яблоко, сравнил его с луной, а ребенок это услышал, и ему это так запало в голову. И вот он, однажды увидев на дереве плоды, похожие на яблоки, ошибочно назвал их знакомым звуком, а диск луны, если он даже и виделся сквозь ветви яблони, не имеет к этому никакого отношения. Так объяснил чудо учитель неполной средней школы, открытой в Чегеме в начале двадцатых годов» [Искандер, 2023, стр. 319].

Персонаж попа в рассказе «Верую!» тоже может быть отнесен к этой категории героев-демотиваторов, т. к. искреннюю попытку духовного поиска Максима Ярикова он сводит к банальной пьянке и почти языческой оргии.

Как правило, у Шукшина крестьянину «некуда пойти», не к кому обратиться со своими заветными мыслями, кроме как к персонажу-демотиватору. Но это всякий раз ложный путь для героя-пассионария. Максим вместо церкви идет на застолье к сомнительному попу (хотя церкви в селе и нет, скорее всего), Моня Квасов вместо школы, училища идет к инженеру, который ему же и говорит: «Учиться тебе надо!» и т. д.

Впрочем, есть и еще один путь выражения этой нереализованной пассионарности русского крестьянина: восстание (как в романе «Я пришел дать вам волю») или суицид, как протестная поведенческая реакция героя на агрессию или неотвратимые негативные действия со стороны социального окружения или «властей предержащих» («Сураз» (1970), «Жена мужа в Париж провожала» (1971), «Мой зять украл машину дров!» (1971), «Алеша Бесконвойный» (1973) и др.). У Максима Ярикова это протестное поведение проявляется в юродстве в отделении милиции и просьбе «вести его под конвоем в Магадан», причем «непременно босиком» [Шукшин, т. 5, стр. 224].

В конце концов, мы можем рассматривать образы Максима Ярикова и попа как олицетворение тех мыслей и внутренних духовных противоречий, которые мучили самого Василия Шукшина на его пути к истинной православной вере, к церкви.

 

 

Список литературы

 

Белов В. И., Заболоцкий А. Д. Тяжесть креста. Шукшин в кадре и за кадром. М., «Советский писатель», 2002.

Горький М. Рассказы. Пьесы. Мать. М., «Художественная литература», 1977.

Гришаев В. Ф. Шукшин. Сростки. Пикет. Барнаул, Алтайское книжное издательство, 1994.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. Т. 4. М., «Терра», 1995.

Искандер Ф. Сандро из Чегема. СПб., «Азбука», «Азбука-Аттикус», 2023.

Куляпин А. И. Распутин. — Творчество В. М. Шукшина: Энциклопедический словарь-справочник. Барнаул, Издательство Алтайского университета, 2006. Т. 2, стр. 123 — 124.

Левашова О. Г. Верую! — Творчество В. М. Шукшина: Энциклопедический словарь-справочник. Барнаул, Издательство Алтайского университета, 2007. Т. 3, стр. 47 — 51.

Словарь русского языка: в 4 т. М., «Русский язык», 1981 — 1984. Т. 4.

Фисун С. О духовных исканиях В. М. Шукшина. — В. М. Шукшин и православие. М., «К единству!», 2012, стр. 128 — 147.

Шукшин В. М. Собр. соч.: в 9 т. Под общей редакцией Д. В. Марьина. Барнаул, «Барнаул», 2014.