Господин Кто Угодно

Действующие лица:

 

Гость/Дионис.

Кадм, основатель Фив, отец Полидора, Агавы, Автонои и Ино, дед царя Пенфея.

Полидор, царь семивратных Фив.

Агава, мать Пенфея.

Автоноя и Ино, сестры Агавы и Полидора.

Аристарх, судья.

Тиресий, незрячий прорицатель.

Слуги, пастухи, граждане Фив, вакханки.

 

 

Пустырь неподалеку от Фив. Входят Агава и Полидор.

Издалека доносится лай собак.

 

Агава. Слышишь? Вот это лает Меламп, а это — Неброфон, его лай похож на раскаты грома... а это, кажется, Гилактор — его пронзительный голос ни с чем не спутаешь... а это воет косматая Лахнея...

Полидор. Похоже, сестра, список собак ты выучила наизусть...

Агава. Они растерзали Актеона, нашего племянника, сына Автонои. Актеон увидел прекрасную Диану голой, когда она купалась в горном ручье, и не мог отвести взгляда. Богиня превратила его в оленя и натравила на него его же собак, которые разорвали Актеона на куски. По воле богов все эти псы не могут ни подняться на вершины Киферона, ни спуститься в Фивы, к людям. Они навсегда остались в горах, промышляя жестокой охотой...

Полидор. Но тебя они не трогают, когда ты поднимаешься на Киферон?

Агава. Они подбегают ко мне, смотрят своими горящими глазами, с клыков их капает кровь, но нет, меня они не трогают. То ли жалеют, то ли боятся, то ли все еще проще: боги положили предел их желаниям.

Полидор. И тебе не страшно?

Агава. Все, что должно было случиться, уже случилось. (Помолчав.) Почти каждый день я поднимаюсь на Киферон. Прохожу узкими улочками Фив, миную Козий рынок, где меня встречает торговка мылом, у которой родинка на верхней губе, и выхожу за городские стены. Собаки чуют меня и начинают лаять. Меламп, Неброфон, Гилактор, Лахнея... Мой путь лежит через лавровую рощу, которая сменяется высоким кустарником, а потом меня со всех сторон обступают сосны — высокие, звонкие, пьяно пахнущие смолой. Вокруг источника Артемиды расселись псы — они смотрят на меня с любопытством и как будто виновато. Но, может, мне это только кажется. Я поднимаюсь выше, выше, а сосны становятся ниже, ниже, и вот я оказываюсь на той поляне, где погиб Пенфей, мой сын. Нет сил приблизиться к тому месту, где его разорвали вакханки, и я обхожу поляну по кругу, ступаю на каменистую тропу, ведущую к вершине горы. Голова кружится, взгляд туманится, перед глазами все мерцает и плывет. Я отдаюсь ветру и солнцу, я все забываю. Я словно теряю тело, превращаясь в воздушный образ, напоенный душистыми травами и слепящим светом. Я больше не человек, но — стихия, состояние, страсть. Я — ничто и никто. Я — дух, парящий над соснами и камнями, родственный соснам и камням, не имеющий ни прошлого, ни будущего, без остатка растворенный в настоящем, в этом звенящем сейчас. Ни высоты, ни глубины, ни границ — я превращаюсь в мир, который больше, чем я, в сосны и камни, я — чувство свободы, я — пламя, я — пылающий холод Вселенной, я — сбывшаяся греза... (Пауза.) Впрочем, в какой-то миг я начинаю понимать, что граница для смертных все-таки существует, и я отступаю, я остываю, я возвращаюсь... (Пауза.) Дорога назад короче, чем путь наверх. Все высокое, все бестелесное и прекрасное уходит, тает, оставляя меня наедине с этими камнями, о которые я спотыкаюсь, с этими собаками, от которых разит мертвечиной, с этими колючими кустами, с тенями, со страхом и усталостью. Совершенно разбитая, отчаявшаяся, лишившаяся сил, я миную Козий рынок, где меня встречает торговка мылом с родинкой на губе, от нее разит потом, мочой и прогорклым салом... О боги! Я понимаю, что жить надо красиво и мудро. Красота заменяет бессмертие, а мудрость помогает смиряться со смертностью. Мне всегда хватало своего мира. Почти всегда. Но не сейчас. И я не знаю, как примириться с тем, что мир таков, каков есть, и в этом мире я — убийца царя и сына. Сойти в ад? Но я знаю, что мне и там предстоит скитаться безмолвной тенью у врат преисподней, куда меня никто не пустит, потому что я никогда не примирюсь с собой...

Полидор (берет ее за руку). Агава, сестра... помнишь нашего учителя музыки? Кажется, его звали Левкоем... Он говорил, что в музыке зло выражается диссонансом, а добро — мелодией. Так вот, мелодия должна исходить из преодоления этого диссонанса. Авангардисты эксплуатируют только диссонанс, попса избегает диссонанса. И то, и другое нежизнеспособно, а значит, не ведет к гармонии...

Агава. И как же мне преодолеть диссонанс? Как примирить мой рай с моим адом?

Полидор. Пройти через суд.

Агава. Людской суд?

Полидор. Я не могу позвать тебя на суд богов — такого права нет даже у царей. Людского же суда тебе не избежать, сестра, и это именно то, что тебе нужно. Люди несовершенны, их суд при всей его беспристрастности, конечно же, несправедлив. Правота богов безусловна, и у них нет необходимости объяснять смертным, за что те наказаны. А вот люди хотят разобраться в причинах, услышать голос человеческий, чтобы откликнуться на живое, смертное, близкое, родное, даже если родное им отвратительно. Они втайне понимают, что ничем не отличаются от тебя, поэтому, вынося тебе приговор, они приговаривают и себя за то зло, которое таится в них до поры до времени. Видишь, суд не убивает — суд лечит. Лечит преступника, но лечит и судей. И только благодаря суду ты преодолеешь диссонанс и убедишься своими ушами, что в песнях ангельских нет ни одной ноты, какой не было бы в воплях дьявольских...

Агава. Ты принял царский венец, значит ты будешь председателем суда?

Полидор. Я с радостью уступил бы эту честь нашему отцу Кадму, но он сам среди подсудимых. А следствие будет вести молодой Аристарх.

Агава. Аристарх... Не его ли зовут Доркеем — вынюхивающим?

Полидор. Еще его называют Ладоном — ловцом.

Агава. Это же всё клички псов Актеона...

Полидор. Ну так в детстве даже отец называл его Скилосом — он был настоящим псом... да и остался...

Агава. Я слышала о нем, но ничего не знаю.

Полидор. А все, что я о нем знаю, — он циник. На суде это полезное качество. Циник и немножко идеалист, как ни странно.

Агава (подает ему руку). Что ж, пойдем? Вверх, к собакам? Вниз, к призракам? Куда?

Полидор. На этот раз к людям.

 

Собачий лай усиливается.

 

Агава (вдруг останавливается). А это голос Гарпала... у него белая метка на лбу...

 

Оба скрываются в темноте.

 

Фивы, городская площадь.

В тронном кресле сидит Полидор, рядом с ним — Аристарх.

Перед ними — кто на чурбаке, кто на скамье, кто на камне — Кадм, Агава, слепец Тиресий, сестры Агавы — Ино и Автоноя, пастух, вестник, мужчины и женщины — жители Фив. Чуть поодаль держится Гость, опирающийся на посох-тирс, с капюшоном на голове, скрывающим лицо.

 

Кадм (выступает вперед). Все вы знаете, зачем мы здесь собрались. Но сначала я должен сказать несколько слов о моем старшем сыне — Полидоре. В результате дворцовых интриг он лишился царского трона и был вынужден отправиться в изгнание, но, узнав о смерти молодого царя Пенфея, моего внука, вернулся в Фивы, и я этому очень рад. Я своими руками надел на него царский венец, который причитается ему по праву. Его семья скоро прибудет к нам, и мы будем рады увидеть его жену Никтею, его сына Лабдака и нашего внука Лая, а может быть, доживем и до того дня, когда исполнятся предсказания оракулов и в Фивы явится сын Лая — Эдип. Счастливое семейство соберется под сенью этого дома, чтобы в городе торжествовали справедливость и процветание. Скорее всего, я этого не увижу, но сама мысль об этом придает мне сил, чтобы склониться перед волей богов и принять мой скорбный жребий...

Полидор. Воля богов нам известна, отец, осталось услышать мнения людей. Среди нас присутствует существо без имени, представляющее глаза, уши и голос Диониса, — называйте его Гостем.

 

Гость молча кланяется — все кланяются ему.

 

Следствие будет вести Аристарх, сын Александра из Афин. Он, конечно, зануда, но зато — циник и пессимист, а значит, заслуживает доверия.

 

Аристарх кланяется.

 

Итак, с чего начнем? С появления Диониса в Фивах?

Аристарх. Я бы предложил начать с того, что этому предшествовало: с Семелы, самой младшей дочери Кадма, которая забеременела от Зевса...

Ино. Откуда нам было знать, что это был Зевс!

Автоноя. Мы даже не догадывались об этом. Семела была очень скрытной...

Аристарх. И очень красивой.

Автоноя (с сомнением). Ну как сказать...

Ино (нехотя). Конечно, некоторые так считали...

Кадм. Она была красивой, но я никогда не считал ее красивее других дочерей. Да и важно ли это?..

Аристарх. Нет, разумеется. Важно то, что не было никаких знаков, никаких сигналов, которые позволили бы понять, что она встречается с Зевсом. Я правильно понял?

Агава. Мы видели его мельком — он выглядел как обычный мужчина. Как обычный солдат или мельник...

Ино. Или купец...

Автоноя. Или даже раб...

Аристрах. Вы запутались, строя догадки...

Ино. Скорее это она запуталась...

Автоноя. Врала, выдумывала, фантазировала...

Агава. Казалось, ей было стыдно...

Аристарх. Стыдно?

Агава. Она стеснялась своего любовника. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление.

Ино. И у меня. Я даже подумала, уж не с рабом ли она трахается?

Автоноя. Она призналась, только когда забеременела. Но кто ж ей мог поверить? День за днем, месяц за месяцем — уклончивость, молчание, двусмысленные намеки... и вдруг — Зевс!

Ино. Она была вспыльчивой и самолюбивой. Мы думали, ей трудно признаться, что отдалась простолюдину, поэтому она бросилась в другую крайность, сочинив сказку про Зевса...

Агава. Она всегда была... м-м... с придурью... четырнадцатилетняя женщина с грудью третьего размера, а вела себя подчас как неуравновешенный подросток... то смех, то слезы, то правда, то ложь, то нравятся ромашки, то уберите с моих глаз котенка с голубыми глазами... ну как можно было верить ее выдумкам?

Аристарх. И даже ее смерть не переубедила вас? Ее комната во дворце до сих пор закрыта, двери и окна заколочены...

Кадм. Был пожар, Семела исчезла, и мы, конечно, решили, что она сгорела дотла... превратилась в прах...

Аристарх. Это официальная версия?

Кадм. Тогда — да... но сейчас мы знаем, что Семела пала жертвой мести ревнивой Геры, которая внушила девушке, чтобы она попросила Зевса явиться ей во всем блеске, и когда он явился среди громов и молний, она погибла от небесного огня...

Агава. Слава Дионису, он спасся. Теперь-то мы знаем, что Зевс спас младенца из огня, чтобы вернуть его в родной дом, к нам, сюда, в Фивы...

Гость. У богов нет родного дома.

Кадм. Вы должны нас правильно понять: мы впервые столкнулись с богочеловеком. Мы чтили и чтим богов, обитающих там, на Олимпе, а тут — маленький мальчик, чудом спасшийся от огня, но ничем не отличающийся от других детей... от Пенфея или от Актеона...

Агава. Мы выкормили его!

Ино. Мы воспитали его!

Автоноя. Мы любили его. Любили не меньше, чем его мать Семелу, какой бы странной она порой ни была. (Помолчав.) Мы люди, всего-навсего люди...

Ино. Нам было жаль, когда Дионис повзрослел и исчез. Но тогда мы еще не понимали, что такова судьба, начертанная его отцом — великим Зевсом.

Агава. Мы все заплатили за свое неразумие. Я — смертью Пенфея...

Автоноя. Я — смертью Актеона, растерзанного псами...

Ино. А я... (кладет руку на левую грудь). Маленький Дионис откусил мой левый сосок...

Гость. По воле Зевса Дионис странствовал в Индии, Персии, Лидии, пока не напитался духом Востока, чтоб принести его на Запад.

Кадм. Мы все приняли и восславили Диониса, когда он вернулся в Фивы.

Тиресий. Наши души откликнулись сразу, едва мы услышали звуки его голоса. В чуждых напевах мы учуяли свое, родное...

Гость. Почему я должен верить слепцу?

Тиресий. Потому что только слепцы мечтают о свете.

Гость. Похоже, Пенфей был единственным, кто не признал Диониса?

Агава. Я мыла Пенфея и Диониса в одной ванне. Как может мальчик признать богом сверстника, если он видел его пенис!

Кадм. Ну и потом, Пенфей был скорее хитрым, чем умным. Хитростью он захватил царский трон, вынудил Полидора уйти в изгнание...

Ино. Да второго такого эгоиста, как Пенфей, еще поискать! Он всегда хотел быть в центре внимания, всегда жаждал поклонения и любви, а потому всех подозревал в неверности. На что нам только не приходилось идти, чтобы убедить его в нашей любви!..

Агава. Особенно тебе, Ино...

Ино. Подумаешь, это было всего раз... или два...

Автоноя. Или три. Видать, тебе понравилось...

Ино. Похоже, ты понравилась ему больше: он сам мне говорил, как умело и нежно ты делаешь языком то, что другие делают руками...

Агава. Ино!

Автоноя. Сука!

Кадм. Я вижу, мальчишка ни перед чем не останавливался, даже перед кровными узами. Как я был слеп, когда поверил его выдумкам о тебе,  Полидор!..

Полидор. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Но мы пришли сюда не для того, чтобы сводить личные счеты. С Семелой мы, кажется, разобрались...

Гость. С ней разобрался ее сын — Дионис вывел ее из ада и возвел на небеса, в круг богов...

 

Все склоняются в поклоне.

 

Аристарх. Стало быть, судя по вашим словам, Пенфей был самовлюбленным эгоистом, хитрым и распущенным, при этом не отличался большим умом...

Кадм. Я не был бы таким категоричным, Аристарх. Были у Пенфея и достоинства. Он обладал государственным чутьем, то есть скорее чувствовал, чем понимал, что хорошо для государства, а что плохо...

Полидор. Вдобавок он был верен нашим традициям. А традиция не позволяет нам судить, что на небесах хорошо, а что плохо. И уж тем более — достоин ли человек, которого он видел голым, занять место среди богов. Кажется, мы дозрели до человекобога, а вот до богочеловека — вряд ли...

Гость. От него никто и не требовал вмешательства в иерархию богов — требовалось лишь признание Диониса богом!

Полидор (с нажимом). Новым богом. Для царя любой новый бог — всегда новая проблема.

Гость. Не противился бы Дионису, признал бы сразу его богом — и ничего страшного с вами всеми бы не случилось.

Тиресий. Позвольте мне сказать несколько слов. Как вам известно, я сразу занял сторону Диониса, но при этом я хорошо понимаю тех, кто колебался, тех, кто думал, что имеет дело с человеком — таким же, как мы с вами. Я не на их стороне, но посудите сами, что должны думать люди, которых бог, пользуясь сверхчеловеческими способностями, опоил вином, обманул, вверг в безумие, заставил убивать? И несчастные люди упились до белой горячки, до невменяемости, наломали дров, и вдруг их обвиняют в этих поступках, да еще заставляют расплатиться за то, в чем они, строго говоря, не виноваты...

Гость. Старик, не слишком ли далеко ты заходишь?

Тиресий. Никогда не поймешь, как далеко ты способен зайти, пока не попробуешь.

Полидор. К чему ты клонишь, Тиресий? Ведь не к оправданию же бунта против божеского величия?

Тиресий. Нет, конечно! Я попытался описать образ мысли людей, привычных к ясности, но вдруг оказавшихся в другом мире, где ясность не является безусловной и единственной ценностью. Они сели играть в шахматы, но оказалось, что тут играют по правилам кулачного боя... мы ведь привыкли к порядку, основанному на правилах...

Гость. О каких правилах ты говоришь, старик? Да что с вами, греки! Бога не выбирают — это он выбирает!

Полидор. Позволь, Гость, я попытаюсь объяснить тебе, с чем столкнулся царь Пенфей, сам того не ожидая и не желая, Пенфей, который всегда был гарантом порядка, основанного на правилах, растущих из традиций. Кадм прав, у него было чутье. И чутье подсказывало ему, что Дионис опасен для города и мира. Опасен для того порядка, который утверждал и отстаивал царь Пенфей. Он почуял, что порядок пошатнулся. В его глазах Дионис меняет ясность на тьму, порядок на хаос, разум на инстинкт, он приводит Восток на Запад, ночную Азию в полуденную Европу, ставит под сомнение законы и правила, отвергает традиции. Он освобождает инстинкты, но это не привычная нам свобода выбора, а анархическое своеволие, что хочу, то и ворочу. Женщины пьют вино и танцуют дни напролет, пренебрегая мужьями и детьми. Мужчины встают рядом с ними в хороводы, наплевав на искусство власти и войны. Простолюдины и рабы срываются со своих мест, и вот они уже не землепашцы и кузнецы, а такие же люди, просто люди, люди без своего места во Вселенной, как те, кто пляшет рядом с ними на склонах Киферона... да ведь это же бунт! Хаос и бунт! Да и сам Дионис, рожденный от смертной, являет пример того, как стирается грань между человеческим и божественным, — это ли не ужас? (Помолчав.) Мы привыкли жить под сенью множества богов — как нам смириться с единственным, который не оставляет выбора? Выражение «у каждого свой бог» не просто теряет смысл, но становится кощунственным, и это меняет все!

Гость (вкрадчиво). Так думал Пенфей? Или так думаешь ты?

Полидор. Никто не знает, что он думал, но можно предположить, что он чувствовал, чтобы объяснить его неприязнь к Дионису, к тому, что новый бог принес из Азии...

Гость. А я думаю, Пенфей просто не мог смириться с правдой, которая пришлась ему не по вкусу.

Полидор. Людям не нужна правда — людям нужна правота.

Аристарх. После разговоров со многими из тех, кто здесь присутствует, у меня сложилось убеждение, что в тот день, когда произошли все эти страшные события, Пенфей был, скажем так, не в настроении...

Кадм. Это еще мягко сказано!

Тиресий. Когда я и Кадм собрались пойти в горы, чтоб присоединиться к вакханкам, мы столкнулись с Пенфеем. Узнав о наших планах, он просто взбеленился. Никакого уважения к старшим! Он обругал отца, сказав, что тот сошел с ума, если хочет отплясывать с вакханками, славя Диониса. Он приказал слугам ломами и кирками разрушить мою башню, на вершине которой я общался с богами! А я, между прочим, официальный прорицатель и ясновидящий города Фивы — не жук чихнул!

Кадм. Да уж, Пенфей был груб, невоздержан и вел себя... ну как псих какой-то...

Тиресий. Почтенный Кадм прав: Пенфей попросту психанул. Как будто накопившееся недовольство взорвалось, забрызгав всех, кто был рядом...

Кадм. Раньше за ним такого не замечалось. Пенфей все-таки не забывал, что он — царь, воплощение доблести и достоинства, столп и ограда славного города...

Ино. Ну он, пожалуй, иногда кичился этим...

Автоноя. Да, он был слишком царем, чтобы быть царем.

Агава. Суки...

Ино. Сама ты... я выкормила Диониса вот этой грудью!

Автоноя. Я пестовала его этими руками!

Аристарх (останавливает их жестом, обращается к слуге). Тебя зовут Кикосом?

Кикос (кланяется). Да, господин, я — раб Пенфея.

Аристрах. Тебе царь Пенфей приказал схватить Диониса?

Кикос. Я... мы... нас было трое, господин, и мы не подозревали, с кем имеем дело... в смысле, не знали, кого...

Аристарх. Если боишься называть его настоящим именем, зови его господином Кто Угодно. Это одно из его обличий.

Кикос. Не то чтоб я боялся...

Аристарх. Тогда продолжай, не виляя!

Кикос. Ну вот, мы не знали, кого связываем. Царь приказал взять преступника, ну мы и взяли...

Аристарх. И связали?

Кикос. Связать-то связали, но тут, господин, есть одна закавыка. Мы скрутили его руки веревкой, а когда привели в конюшню, как приказал царь Пенфей, оказалось, что руки связаны у нас, а не у него...

Аристарх. Как это возможно? Вы были пьяны?

Кикос. Да боже упаси! Просто с самого начала все было как-то не так, как-то непонятно...

Аристарх. Ты связал себя? Как?

Кикос (подходит к Гостю). Прошу вас, господин, вытяните руки. Ну вот... (Снимает с пояса веревку, складывает вдвое, перекручивает, получившиеся петли надевает на руки Гостя, тянет конец веревки, и она сползает на его руки.) Вот как-то так... мы были как во сне... Дионис отвел наши глаза, господин, другого объяснения у меня нет. Или наслал на нас морок. Мы все трое оказались связаны, а он — свободен! И тут он сказал, что не станет нас наказывать, поскольку мы сделали это не по своей воле, развязал нас и приказал бежать оттуда во все лопатки... а когда мы выскочили наружу, вдруг потряслась земля, крыша конюшни рухнула, повсюду была пыль, и вдруг из клубов пыли вышел он — как ни в чем не бывало...

Полидор. Но прежде чем Пенфей приказал связать Диониса, что между ними случилось? Между ним и Дионисом? Они ругались? Ссорились? Как люди? Или как человек с богом?

Кикос. Не сказал бы, что ссорились и ругались они — Дионис-то все больше помалкивал или отвечал тихим голосом, а вот господин Пенфей просто разъярился... он кричал, что господин Дионис свел всех с ума, и он, Пенфей, этого не потерпит... и все такое... Лишь однажды он на минуту стих. Когда мы подступили к Дионису, тот вдруг так строго посмотрел на Пенфея и сказал, что царь забыл, что он делает и кто он...

Аристарх. Кто он? Что он хотел сказать?

Кикос. Не знаю, господин, но от этого вопроса у меня мороз по коже продрал. Да и царь как будто смутился и пролепетал, что он Пенфей, царь семивратных Фив...

Полидор. И что?

Кикос (со вздохом). Ничего, государь. Пенфей вдруг спохватился и приказал связать Диониса...

Аристарх. Но у вас не получилось...

Кикос. Это какой-то фокус, господин, или сон, потому что наяву человек не может связать себя сам, совершенно точно зная, что связывает другого. Как это понять, если ты в здравом уме? Видимо, Дионис умел это...

Полидора. Что — это?

Тиресий. Быть богом.

Гость (аплодирует). Смешно.

Кикос. Раз уж мы решили называть того человека Кем Угодно, пусть он им пока и останется, потому что, если мы назовем его богом, то мы тогда, выходит, вели себя как пьяные в доску...

Кадм. Но вы же не падали, ноги у вас не заплетались, речь ваша была разумной, а следовательно, вы не были пьяны, а значит, бог просто продемонстрировал вам свое могущество. Связать его — все равно что связать солнце, ветер или сон. Кто-нибудь знает, как связать сон? То-то же...

Агава. Мне кажется или вы оба бредите?

Аристарх. Покинем-ка эту скользкую дорожку и вернемся к фактам. Кто-нибудь, кроме вас, видел, как Пенфей поссорился с Дионисом и велел его связать, как скотину?

Автоноя. Нас там не было.

Ино. Мы были в горах.

Кадм. Мы с Тиресием отправились в горы, чтобы восславить Диониса.

Тиресий. Мы с Кадмом в это время поднимались в горы.

Аристарх. Поскольку Пенфей погиб, мы вынуждены верить рабу.

Кикос. Я выполнял приказ господина.

Аристарх (Гостю с почтением). Гость, ты можешь подтвердить рассказанное рабом Кикосом?

Гость. Раб не солгал — все так и было. Царь, опьяненный агрессивным эгоизмом и невежеством, Пенфей, не пожелавший признавать богом того, кого в детстве он видел голым, переступил черту, за которой его не ждало ничего, кроме наказания. Он вообразил, будто ему позволено судить бога, хотя бога нельзя судить — в него можно только верить...

Полидор. Похоже, он выбрал неверие.

Гость. У людей нет такой опции.

 

Все присутствующие склоняются перед Гостем.

 

А боги не промахиваются. Иногда они ошибаются, но не промахиваются никогда.

Тиресий. Значит, у Диониса был план...

Гость. У бога нет планов — только намерения. Сам характер царя Пенфея, вспыльчивого самодура и эгоиста, сплетал события в нужном порядке и направлении.

Аристарх. Судя по тому, что мне известно, после землетрясения Дионис вернулся к Пенфею...

Гость. Тот был, конечно, удивлен, раздосадован и был готов наброситься на Диониса, но тут явился пастух, и все пошло своим чередом, то есть согласно намерениям бога.

Аристарх (жестом подзывая Пастуха). Выйди сюда и расскажи, что произошло тем утром... что заставило тебя со всех ног помчаться в город и явиться к царю?

Пастух. Бойня на склонах Киферона...

Аристарх. Ну-ну, давайте-ка по порядку!

Пастух. Ну какой порядок... каждый день одно и то же: с рассветом я выгоняю стадо через ворота у Козьего рынка и гоню на Киферон, на средние пастбища, там, где живут псы Актеона — они нас не трогают, даже помогают присматривать за стадом. Тем утром все было как обычно. Стадо движется довольно медленно: коровы щиплют траву на обочинах, телята новорят сбежать, быки упрямятся... Но когда мы уже поднялись к пастбищу, я заметил спящих вакханок. Со мной это было впервые. Я знал, что они устраивают в тех местах оргии, но ни разу их не встречал. А тут — нате. Конечно же, мне жуть как хотелось на них посмотреть... на их буйства и все такое... но, правду сказать, смотреть было не на что. Никаких непристойностей. Они лежали в траве, где застал их сон. Одна под кустом с волчонком в обнимку, другая с птицей в руке... и не скажешь, что еще недавно они скакали по полям и скалам, хлестали винище, распевали песни, трахались и дрались...

Гость. С чего бы им драться?

Пастух. Ну не знаю. К слову пришлось. Оргия ведь есть оргия. А когда человек хорошенько подопьет, он за себя не отвечает. (Спохватившись.) Но там ничего такого не было, а все было очень благопристойно — даже ни одной голой попки, то есть, как видите, смотреть было не на что...

Аристарх. Видим...

Пастух. Не знаю, что их разбудило, поднимающееся солнце или колокольчики на шеях коров, но вдруг одна из них поднялась, что-то крикнула, женщины стали пробуждаться, и тут, господа, мы с товарищами увидели чудо... точнее, чудеса...

Аристарх. Ну!

Пастух. За старшую там у них была госпожа Агава (кланяется Агаве), мать нашего царя. Стоило ей ударить посохом в землю, как из земли забил источник чистейшей воды. Ударит в скалу — оттуда льется вино, в камень — оттуда молоко. А с ветвей стекал мед... ну как тут не удивляться? Как не радоваться? Как не славить темного Диониса? Как не славить щедрого Вакха?.. (Вздыхает.) Но мы, пастухи, на всякий случай решили держаться подальше и от вина, и от меда — кто знает, как на это посмотрел бы Дионис? Да ладно он — как посмотрели бы вакханки? С женщинами всегда непросто...

Аристарх. Они видели вас?

Пастух. Нет, мы спрятались... ну на всякий случай...

Аристарх. Что дальше?

Пастух. Один из пастухов вдруг предложил похитить Агаву, чтобы угодить Пенфею. Мы устроились в засаде. Выждали, когда Агава оказалась поблизости, и тут я как выскочил, а она как закричит, и все вакханки как бросятся на нас... ох, едва ноги унесли, господин... а вот стаду нашему не поздоровилось... Эти женщины набросились на коров, голыми руками — ты только вообрази! — рвали животину на куски, быков голыми руками — ты только подумай! — валили наземь... пастбище напоминало поле битвы... некоторые пастухи сбегали за подмогой, но и лучники не смогли справиться с озверевшими бабами: стрелы со свистом летели в них, но ни одну не задели... разве не чудо? И каким необычным должен быть этот бог, который наделил смертных — смертных! — силой, присущей богам...

Агава. Мы мчались!

Ино. Мы сражались!

Автоноя. Мы не испытывали страха!

Агава. Забрызганные кровью с головы до ног, мы бились с быками насмерть!

Ино. Мы никого не щадили!

Автоноя. И мы победили благодаря Дионису!

Тиресий. Он был сыном земной женщины и бога, и какого бога — самого Зевса! У величайшего из богов было немало возлюбленных из числа смертных женщин и богинь: Деметра, Мнемозина, Лето, Европа... но только Семела родила сына, который сравнялся с блистательным Аполлоном и, по сути, стал его братом в духе...

Кадм. Ты опережаешь события, Тиресий!

Тиресий. Это моя профессия, Кадм, — опережать события. Дионис — это свобода без конца и края, это анархия, хаос, и только Аполлону под силу привести этот хаос в гармонию с космосом, провести границу между ними и сделать так, чтобы свобода стала осознанной необходимостью, а не безмозглым своеволием...

Аристарх. Мы, кажется, отвлеклись. (К Пастуху.) И вот все это ты рассказал Пенфею?

Пастух. Да, господин. В деталях.

Аристарх. И что Пенфей?

Пастух. Он был потрясен, возмущен и разгневан, господин. Он приказал поднять по тревоге пехоту и кавалерию, лучников и копейщиков. Он приказал быть готовыми к тому, чтобы атаковать вакханок и усмирить их, а кто не покорится мечу, тех убить на месте как бешеных собак...

Аристрах. Как бешеных собак! И собственную мать — убить как бешеную собаку? Так и сказал?

Пастух. Ну, может, и не совсем так, но смысл был таков... если, конечно, мне не изменяет память... Я ж был взволнован, господин, я ж только что потерял десяток коров и трех лучших быков, и в голове моей помутилось...

Аристарх. А что же Дионис? Он ведь был при этом разговоре. Что он сказал?

Гость. Ну а что он мог сказать? Он предупредил Пенфея, что тот не оберется позора, когда его войско будет разбито, а оно точно будет разбито, и не оберется стыда, когда его, царя, свяжут как раба и приведут в Фивы жалким пленником...

Полидор. Для гордого Пенфея это было бы почище удара мечом...

Гость. Но Пенфей, скажу я вам, был не совсем таким, каким иногда казался. Он всячески пытался выглядеть твердокаменным монолитом, непробиваемой оградой и неколебимой опорой для подданных. Настоящий защитник традиций — фундамента вашей жизни. Он страстно желал контролировать всех и вся, но так же страстно он втайне мечтал заглянуть за край, за границу, до которой простирался его контроль. Что там, за краем? Что там, в небесах? А главное — что там, в бездне? Почему нас туда влечет?

Тиресий. Я часто задумывался об этом, но ответа не нашел. Во всяком случае, это точно не боги заставляют нас вглядываться в бездну.

Гость. Почему младенец улыбается матери? Почему женщина утром с трепетом берет за руку возлюбленного? Почему мы замираем, провожая взглядом закат? Почему мы потрясены звездным небом, при виде которого испытываем сначала благоговение, а потом горечь? Почему твердолобый эгоист Пенфей осипшим голосом признался богу, что хотел бы хоть одним глазком взглянуть на женщин, одержимых экстазом?

 

Молчание.

 

Потому что в человеке есть не только сердце, легкие, печень и желудок, но и что-то иное, что-то неназванное, темное, загадочное, пытающееся поверх ума ответить на все эти вопросы, но бессильное это сделать, и всегда будет пытаться, хотя знает, что не найдет ответа...

Тиресий. Великие умы говорят о пневме или психее, но это скорее жизненная сила или просто дыхание живого человека.

Гость. Дионис говорит о том, что внутри нас, что отличает нас от других и при этом объединяет нас с другими, о том, что мы стремимся постичь, но никогда не постигнем, и все это — это таинственное и драгоценное — бог называет душой.

Тиресий. Душа!..

Полидор. Душа...

Агава. Душа...

Аристарх. Душа?

Пастух. Похоже, это то, без чего человек не может быть, хотя и может жить.

 

Все молчат, глядя на Пастуха.

 

Не, ну а чо? Мы ведь чуем, что кто-то напердел, но видеть-то этого не можем...

Агава. Я понимаю... нет, скорее — чувствую, что это во мне просыпается, когда я кричу: «Эвоэ!» И когда Дионис откликается: «Эвоэ!» И когда ноги сами пускаются в пляс, и когда губы сами растягиваются в улыбке, а язык выталкивает наружу буйные песни...

Автоноя. И в груди становится горячо.

Ино. Это случается, когда подносишь своего новорожденного ребенка к груди...

Кикос. А у меня — после соития с женщиной...

Пастух. А у меня — когда сделаю глоток-другой хорошего вина и подниму взгляд к горным вершинам...

Аристарх. Но это то, что к делу не подошьешь. Вернемся к фактам.  (К Гостю.) Ты говоришь, что Пенфей хотел хотя бы краешком глаза взглянуть на беснующихся вакханок? На их оргию?

Гость. Нет-нет, все было гораздо интереснее. Вот он только-только кричал, что свяжет меня, накажет и так далее, но стоило мне понизить голос и спросить, не хочет ли он увидеть буйство вакаханок своими глазами, как Пенфей тотчас, не медля ни секунды, ответил, что еще как хочет и готов за это отдать тысячу золотых...

Полидор (ворчливо, качая головой). Тысячу золотых...

Кикос (уныло). Тысячу золотых...

Пастух (восторженно). Тысячу золотых! Да за такие деньги можно купить всех лучших коней и лучших быков, какие только обитают в Фивах!

Агава (сердито). Я за год трачу меньше, а ведь я — дочь царя и мать царя.

Кадм. Швыряться такими деньгами, чтобы одним глазком взглянуть на милую ножку? Это не по-царски, нет, не по-царски. Да только поведи он бровью — и тысячи милых ножек примчались бы в его спальню! И не только ножек...

Полидор. И так не похоже на человека, который свято блюдет царский сан и пытается держать все под контролем...

Агава. Но почему? Почему он это сделал? Он мог бы просто присоединиться к нам!

Гость. Ему хотелось насладиться позором пьяных женщин. Тайно насладиться позором царских дочерей, которые ведут себя как пьяные скотницы и торговки мылом.

Автоноя. Фу-у!

Ино. Ах ты, сучонок! И я этого извращенца вырастила, выпоила вот этой грудью!..

Тиресий (с усмешкой). Так он у нас еще и сладострастник! И сколько же Пенфеев в нашем Пенфее?..

Автоноя. Нам ли не знать!

Агава. Помалкивай, Автоноя... и ты, Ино, тоже помолчи...

Ино. Знаем, знаем, каков он на самом деле...

Аристарх. Это правда, что он явился на Киферон в женской одежде?

Гость. Сначала он хотел явиться туда в обычном обличье, но потом понял, что ему несдобровать, если женщины его заметят, и решил переодеться в женское платье...

Полидор. Тьфу!

Кадм. Вот чучело!

Аристарх. М-да, дела... мы порицаем мужчин и женщин, облачающихся в одежду противоположного пола, а в тех случаях, когда это противно богам, наказываем их за это. Но царь, превращающий себя в посмешище!..

Тиресий (насмешливо). И это говорят люди, еще недавно насмехавшиеся над Дионисом, богом переменчивым и темным.

Полидор. Это — другое!

Гость. Выглядел он и правда смешно. Он не хотел посвящать в это дело кого бы то ни было, поэтому переодеваться ему пришлось без помощи слуг и служанок. Там коротко, там длинно, здесь морщит, а тут и вовсе тьфу.  В общем, нелепость и потеха! Но издали его и впрямь можно было принять за женщину — долговязую и безгрудую, как торговка мылом с Козьего рынка, та, у которой родинка на верхней губе. Слишком короткий пеплос, криво сидящая митра на голове, волосатые ноги — в общем, смех да и только...

Полидор. Тьфу.

Агава. Тьфу!

Аристарх. Да уж, картина жуткая...

Гость. Как бы там ни было, он взял в руки дионисийский посох, украсил себя венком из виноградных листьев и пошагал в горы, широко шагая (смеется). Ярмарочный клоун!

Полидор. И это царь!

Тиресий. Охота пуще неволи. Дионис и сам из тех, кто живет на границе человеческого и божеского. Между человекобогом и богочеловеком.

Аристарх. Но Пенфей — скорее пародия на богочеловека. Впрочем, не кажется ли вам, что мы слишком много внимания уделяем простой шпионской хитрости? Ведь он отправился на разведку, не так ли?

Гость. Так он и сказал.

Аристарх. Поэтому, я думаю, хватит нам осуждать Пенфея и выказывать к нему презрение. Суд оценивает только факты. (К Гостю.) Итак, вы вышли из фиванских ворот и отправились на Киферон...

Полидор (останавливая Аристарха жестом). Судя по всему тому, что мы узнали, не кажется ли вам, что Пенфей впал в безумие?

Гость (с ухмылкой). Еще как кажется.

Аристарх. И это безумие было запланированным?

Гость. Возможно, возможно... уж коли Дионис решил наказать гордого царя, то почему бы и нет?

Аристарх. И это безумие...

Гость. Ну, у него двоилось в глазах. И видел он перед собой не Диониса, а быка с огромными рогами... В общем, с ним пришлось повозиться, но Диониса это скорее забавляло, чем раздражало. Он привел в порядок волосы Пенфея, подвязал пеплос, чтобы подол не волочился по земле, посоветовал переложить посох в правую руку, чтобы больше походить на вакханку...

Агава. Как это жестоко...

Автоноя. Бесчеловечно.

Гость. Бесчеловечно — вот точное слово. Бесчеловечно! (Угрожающе.) А с чего это вы вдруг решили, что бог поведет себя человечно, а не по-божески? Богочеловек — не человек!

 

Все спохватываются и склоняются перед ним.

 

Аристарх. Значит, вы вместе отправились на Киферон?

Гость. Пенфей был готов в одиночку сразиться с вакханками (насмешливо). Поэтому Дионису оставалось лишь пожелать ему удачи.

Тиресий. Ирония в устах бога ничуть не лучше презрения.

Гость. Что ж, Пенфей заслужил это — он был жалок.

Аристарх (к Слуге). Это ведь ты принес в город весть о том, что произошло на пастбищах Киферона? Выйди сюда.

Слуга. Я, господин.

Аристарх. Ты сопровождал царя на Киферон?

Слуга. Я, господин.

Аристарх. Так что ж ты видел?

Слуга. Ну, поначалу господа веселились — так со стороны казалось. Царь Пенфей все прикидывал, как ему изловчиться, чтобы перевернуть Киферон и обрушить горы на вакханок, а Дионис умолял его не делать этого. Когда мы вошли в ущелье, господин увидел вакханок, но издали, а ему хотелось хорошенько их рассмотреть. И тогда Дионис предложил ему устроиться на вершине сосны. Это была очень высокая сосна — не каждому по силам взобраться на такую, тем более что царь Пенфей был облачен в женские одежды, которые мешают, когда дело доходит до борьбы или битвы. В общем, Дионис решил ему помочь. Это было настоящее чудо, господа, и я счастлив, что был его свидетелем. Бог нагнул сосну, не прикасаясь к ней, и сделал это с такой силой, что прямое дерево превратилось в лук. Правда, вряд ли для такого лука можно подобрать тетиву. Так вот, когда царь устроился на верхушке сосны, Дионис отпустил ее, и дерево плавно разогнулось. Однако сосна оказалась слишком высокой — Пенфею сверху почти ничего не было видно, а ведь он хотел хорошенько разглядеть, чем там заняты вакханки. Я с вершины холма видел, как они бродят в высокой траве, расчесывают волосы, играют с козлятами, а царь — не видел. Он стал звать Диониса, чтобы тот помог ему спуститься, но Дионис исчез. Не знаю, как это произошло. Он стоял неподалеку от меня, и вдруг — его нету. Как будто в воздухе растворился. А может, и растворился — на то он и бог...  И вдруг я услышал голос, звучавший откуда-то сверху, как будто с небес, и этот дивный голос вдруг пропел клич Диониса: «Эвоэ!»

Агава. Эвоэ! Мы сразу поняли, кто нас зовет!..

Ино. Это был клич Диониса — эвоэ!

Автоноя. И мы, конечно, откликнулись — эвоэ!

Агава. А голос сказал: «Эй, девоньки, а поглядите-ка наверх, на верхушку сосны — не его ли вы ищете? Не врага ли моего? Не врага ли своего? Не того ли, кто ненавидит Диониса?»

Автоноя. Мы сразу его увидели!

Ино. Мы бросились!

Агава. Мы мчались как молнии!

Ино. Я первой подбежала к сосне!

Агава. Я была рядом!

Автоноя. Я не отставала от сестер!

Агава. В шесть рук мы стали трясти сосну. Тут подбежали другие...

Автоноя. Мы стали трясти сосну в сто рук!

Ино. Мы впали в экстаз!

Агава. Мы разъярились!

Автоноя. Ярость переполняла нас!

Агава. Бешенство хлестало через край!

Ино. Божественный гнев кипел в наших жилах!

Агава. Я вцепилась в корень...

Ино. Я — в другой...

Автоноя. Мы рыли руками землю...

Ино. Мы рвали зубами корни...

Агава. Мы вырвали сосну из земли!

Автоноя. Мы сделали это!

Агава. Я схватила его за шею!

Ино. Я вцепилась ему в ногу!

Автоноя. Я ударила его изо всей силы!

Агава. Мы колотили его, мы растягивали его, мы рвали его на куски!

Ино. Я кулаком пробила его грудь!

Автоноя. Я вырвала из его тела руку! Правую руку!

Агава. Я сорвала с плеч его мерзкую голову!

Ино. Голову пса...

Автоноя. Безмозглого пса...

Агава. Я высоко подняла его голову над собой, а потом насадила на посох...

Ино. Повсюду была кровь...

Автоноя. Куски окровавленного мяса...

Агава. Мои руки были в его крови...

Автоноя. Мы пустились в пляс...

Ино. Мы отправились в Фивы, чтобы насладиться победой!

Агава. Мы праздновали триумф!

Автоноя. Мы возвращались с победой!

Агава. Мы ликовали!

Ино. Мы пели: «Эвоэ!»

Автоноя. Кричали: «Эвоэ!»

Агава. Эвоэ! Эвоэ! Эвоэ!

Автоноя. Мы бежали...

Ино. Мы мчались вниз по склону...

Агава. Мы с триумфом входили в Фивы...

Тиресий. Кажется, я первым услышал эти звуки — легкий бег босых ног, радостные крики, хоровое пение... а потом и все их услыхали...

Кадм. Вырвавшись из узких улочек Фив, они заполонили городскую площадь. Их было много — сотни, наверное. Вакханки. Торжествующие вакханки...

Тиресий. Но по мере приближения к царскому дворцу их голоса стали меняться — они уже не так громко звучали, не так победительно... словно тень сомнения осенила их своим мягким крылом... однако сомневающихся было немного — пять, шесть, семь, может быть, девять-десять, и их голоса не могли испортить ликования...

Кадм. Их лица как будто гасли по мере приближения к дворцу. Движения становились чуть более спокойными, хотя и мало кому удавалось сдержать радостное возбуждение. Впереди шла Агава — и тут я увидел голову на ее посохе... Агава гордилась своим трофеем и искала кого-то глазами...

Автоноя. Она хотела порадовать сына...

Ино. Ей хотелось обрадовать царя Пенфея...

Кадм. Нам уже донесли весть о гибели царя. Я отправил на Киферон слуг, чтобы они собрали все, что осталось от моего внука. Слуги с носилками вернулись через те же ворота, и им пришлось пробираться через толпу вакханок. Носилки с кусками окровавленной плоти. Женщины сторонились, пропуская слуг, и с омерзением, а потом с ужасом разглядывали куски разорванного тела. До них, кажется, стало доходить, что они натворили. Они еще улыбались, но это были кривые улыбки...

Тиресий. Одна Агава по-прежнему ликовала, высоко поднимая посох с насаженной на него головой Пенфея. Что ж, она была вожаком этой толпы, а до вождей поздно доходит то, что уже многие поняли...

Агава. Я хотела, чтобы отец гордился мною. Я хотела, чтобы жители Фив радовались вместе с нами. Но спину мне жгло уже не ликование — сзади нарастал ужас, я это чувствовала кожей...

Кадм. Бедная дочь, она так хотела обрадовать старика-отца! Она уже почуяла неладное, но еще не понимала, что происходит на самом деле.  А я — у меня не было слов. Она тыкала в меня посохом, она хотела, чтобы я разделил ее триумф, а у меня не было слов...

Тиресий. Агава топала ногой и требовала, чтобы мы похвалили ее за доблесть. Ну как дитя...

Кадм. Наконец я собрался с силами и сказал, что дело их рук ужасно.  Я сказал, что когда они очнутся, горе их будет безмерным. Я сказал, что если они так ничего и не поймут, если останутся безумными, им уже не знать ни горя, ни счастья...

Тиресий. Она же как будто оглохла и ослепла...

Кадм. Нет-нет, она смутилась. Она еще не понимала смысла моих речей, но что-то ее смутило...

Аристарх (жестом призывает всех к молчанию). Агава, что тебя смутило?

Агава. Меня? Я... нет... ну, может быть, чуть-чуть... как будто что-то вспомнила, но нет...

Кадм. Она держала посох высоко над головой, и я попросил ее поставить его на землю и взглянуть на то, что на него насажено. Это было... это было невыносимое зрелище...

Агава. Нет... да... это было не чудовище...

Автоноя. У меня вдруг открылись глаза и сжалось сердце.

Ино. Я... я растерялась... это было не то, что я ожидала увидеть...

Кадм. Это была голова Пенфея. Окровавленная голова.

Агава. Боже, это была голова... голова царя...

Автоноя. Голова Пенфея...

Ино. Это было не чудовище — это был Пенфей...

Агава. Пенфей, мой сын...

Автоноя. О боже...

Ино. Боже мой...

Тиресий. Прозрение — штука страшная.

Агава (смотрит на свои руки). Этими руками — своими руками — я убила сына...

Автоноя. Любимого убила...

Ино. Единственного убила...

Агава. Мы убили.

Автоноя. Голову ты оторвала!

Ино. Не прячься, сестра!

Агава. Уже...

Ино. Уже что?

Агава. Поздно прятаться — я убила сына. Я. Этими руками. Это я, это мои руки. Это я рвала его в клочья. Это я радовалась и кричала: «Эвоэ!» Это я дрожала от восторга, когда капли его крови попадали на мое лицо — эти капли обжигали, освежали, радовали. Радовали! Это я грызла его зубами, била ногами, рвала когтями...

Автоноя. Ногтями.

Ино. Когтями.

Агава. И теперь, когда я очнулась от прекрасного сна, теперь мне оплакивать его до конца моих дней...

Автоноя. Милый мальчик...

Ино. Бедный мальчик...

Агава. А я ведь была хорошей матерью — хорошей! Я наняла ему лучших учителей, и он успешно учился. Я наняла ему лучших наставников, и он стал чемпионом Олимпиады. Я наняла ему лучших шлюх, когда пришло время взросления...

Ино. И мы помогали.

Автоноя. И я.

Агава. Это мне известно, сестрицы, вы многому его научили.

Ино. Он был таким вкусненьким...

Автоноя. Таким сладеньким...

Ино. Таким пусечкой...

Автоноя. И таким неутомимым по ночам...

Агава. Пенфей, сын мой, теперь, когда слепота прошла, я понимаю, что я сделала. Увы, нельзя повернуть время вспять, чтобы оживить тебя... теперь мне осталось только пройти жизнь мучительным шагом, чтобы рухнуть в мрачную бездну, оставаясь безутешной и виновной...

Ино. Безутешной...

Автоноя. Но виновной...

Агава. Нас погубил Дионис, перед которым мы преклонялись. Наша семья проклята. Мы убили Пенфея по воле Диониса! Убили! Бог отомстил нашей семье за неверие...

Ино. Но мы верили!

Автоноя. Мы славили бога!

Кадм. Я тоже.

Тиресий. Боги не играют в эти игры. Бог бьет мячом во все ворота — и не промахивается.

Кадм. Нам всем придется заплатить за Пенфея.

Агава. Мы все мечены проклятием Диониса.

Ино. Мы прокляты.

Автоноя. Прокляты навсегда.

Агава. Мы не верили Семеле, когда она говорила, что забеременела от Зевса.

Ино. Мы не верили в божественное происхождение Диониса.

Автоноя. Мы прокляты.

Кадм. Виновата наша кровь. Что ждет нас, Аристарх?

Аристарх. Земной суд приговорит вас к изгнанию. Вы покинете Фивы навсегда. Это все, что я могу сказать. Остальное — воля богов.

Кадм. Нет выхода — смиримся.

Агава. Промолчим.

Гость. Кого увидела ты на верхушке сосны, Агава?

Агава. Чудовище...

Гость. Но на кого оно было похоже?

Агава. На страшного пса.

Ино. На огромного пса.

Автоноя. На огромного черного пса, порождение ада.

Ино. Похож на Неброфона или Терона, самых лютых псов, растерзавших Актеона...

Автоноя. На Мелампа, который первым учуял Актеона и бросился за ним...

Гость. Итак, ваши имена пополнят этот список. Ты, Кадм, ты, Агава, ты, Автоноя, и ты, Ино, пройдете через Козий рынок, мимо торговки мылом, у которой родинка на верхней губе, и выйдете через городские ворота, которые закроются за вами навсегда. Таково решение земного суда, с которым я согласен. Но это еще не все. Вы подниметесь на Киферон и, когда достигнете того места, где когда-то пятьдесят псов растерзали хозяина — Актеона, осмелившегося подглядывать за обнаженной богиней, превратитесь в собак. Кобель и три суки. Кобель Кадм, сука Агава, сука Автоноя и сука Ино. Вы будете вечно пребывать между землей и небом. Вы будете искать пищу рядом с собаками, спать с собаками, трахаться с собаками. Навсегда. И даже когда придет трепетный час вашей смерти, вы не спуститесь в ад — вы останетесь на склоне Киферона, пребывая собаками — собаками, которым никогда не докричаться до богов небесных и подземных... (поворачивается к Полидору). Будешь наказан и ты, Полидор: потомство твоего сына Лабдака проклято и проклятие Кадма сольется с проклятием Лабдакидов. Но ты останешься на царском престоле, покуда у тебя хватает сил. Такова воля богов.

Кадм. Смиренно повинуемся (берет под руку Агаву). Пойдем, дочь, выбора у нас нет.

Гость. Когда-нибудь вы поймете, что эта жизнь бессмысленна, если нет жизни следующей. Когда-нибудь до вас дойдет, что тело ничего не стоит, если ничего не стоит душа. И, может быть, пожелаете оправдания, но не сейчас, нет, сейчас вам остается только то, что назначено богами. Идите же!

 

Кадм под руку с Агавой медленно уходят, за ними следуют Автоноя и Ино.

Вдали воют и лают собаки.

 

Агава (как во сне). А это голос Гарпала — у него белая метка на лбу...

 

Все склоняются перед Гостем.