Ушлые

В ГОРУ

 

Посвящается  Татьяне Анатольевне Ромашкевич

 

В подвальной мастерской Новгородского Кремля встретил слабый, но ровный голос:

— Все эти случаи — не случайности — видимо, необходимости. Пришло время.

Еле заметная женщина, а по обе руки — стеллажи высотой, кажется, до самого фундамента Святой Софии. В каждом ящике — фрагменты. Мизинец Христа, прядь Богородицы, бровь Георгия Победоносца. Среди них человек, что день за днем, полвека, приближает их встречу.

Спрашиваю, часто ли фрагменты ждут свои руки.

— Вы знаете, они, может, и ждут, но реставраторов настоящих мало. Руки нужны, много рук нужно, и толковых. Реставрация как медицина, только часто нет средств на лечение и обследование. Выручает «скорая помощь» — то есть противоаварийные работы. Когда что-то обрушается, надо срочно закрепить, чтобы совсем не рухнуло. Потом будут исследовать, выяснять причины, почему стало обрушаться. Пишут «лечение». Сложится все — вылечат.

— И все эти фрески ждут «лечения»?

— Да, они ждут. Они могут ждать.

Мы подошли к ящикам с надписью «Спас на Нередице», и рассказчица продолжила:

— С этими фрагментами я в свое время вернулась в Новгород. Когда рухнул Советский Союз, не стало и Союза реставраторов. Многие фрагменты не знали, куда девать. Эти вернулись в Новгород. Перед отправкой меня пригласили посмотреть их состояние: они погибали. И я поехала с ними. Думала, пускай полежат, а там поживем. Эти фрагменты нашли во время первых раскопок после войны. Копала Любовь Митрофановна с пленными немцами. Для собранных осколков местные жители плели корзины из ивняка. Вышло около семидесяти.

В мастерской было много света. Больше всего у огромного стола посреди стеллажей. На нем фрагменты с фигурами и без. Между ними пока еще много пустот.

На ладони реставратора оказались три осколка:

— Это редкий сюжет. Благословляется Нередица, ее строительство. То есть молитва такая, просьба о даровании жизни: «Вовеки веков, Аминь». Смотрите, что осталось после войны. Вот остатки князя. Вот Христос.  И вот сама надпись: «Вовеки веков, Аминь». Посчитали тогда, что этого недостаточно, и сюжет погиб безвозвратно.

После маленькой тишины мы оторвали взгляд от фресок и встретились глазами:

— А вы были там, на Нередице? Раньше сохраняли исторический пейзаж, лишнее вырубали. Теперь заросло. Тогда еще нет, и нам пришла мысль пересмотреть склон холма. Все-таки после войны копали, могли не все увидеть. Как раз приехали ребята из Суриковского. И фрагменты нашлись. Вот, смотрите. Это было приговорено. А это нашлось на склоне.

Слева десять ящиков. Справа сорок.

Теперь на ладони лежал Спас на Нередице — его фресковый образ, крошечный, но целый. И сам храм стоит сейчас на своем холме. Открыт в сухую погоду.

— Вот, смотрите, вот тут, видите на храме крошечный крестик? Маленький белый кусочек. В самом начале мы нашли именно его. На следующий день фрагменты одежды. Приставили — и они подошли. Значит, можно копать весь холм. И вот перед вами то, что мы собрали.

Осколки из Нередицы занимали внушительную часть стола, но никак не сходились воедино. Неподготовленный глаз видел именно так. Много белых пятен, сбивающих с толку. Наверное, реставратор видит иначе:

— Узнается все абсолютно. Все основное на месте. А дальше можно дополнять.

— Да, можно. А знаете что, у вас глаза не болят?

— У меня? Да нет, не болят. Иногда плывет немножко, но это давление. Ничего! — смеется и добавляет: — Пойдет. Нужно видеть. Конечно, нужно видеть. Не только в целом, нюансы тоже.

— Просто думаю, какое у вас напряжение на глаза каждый день.

— Нормальное. Я работаю здесь без очков. А когда с иконами, конечно, в очках.

— Просто у меня бабушка плохо видит, ей семьдесят шесть. И буквально по крупицам собираем ее зрение. Хотя она всю жизнь работала продавцом, не кем-то там, а какое тогда у вас напряже…

— Значит, леность глазная! — смеется. — Я старше вашей бабушки.

— Я так и скажу ей! А то начнет: «Ты не знаешь, какая жизнь прожита». А я расскажу ей вашу жизнь.

Я увидела, как быстро утомила этой темой. Реставратор показывает уже не фрагменты. В ее ладони что-то крепкое, цельное.

— Вот смотрите, это гора Фавор. Я там была. Виды потрясающие, два монастыря. А когда вернулась, мне поручили проект престола для Георгиевского собора, который на Ильмень-озере. А как восстанавливать без опоры? Сначала нужно археологам провести пробные раскопки в алтаре. Мне говорят, очень дорого, денег не хватит. Говорю, тогда не надо спешить. Уходя, добавляю: «Вы нудите, и я буду нудить. Вынудим». В тот раз недолго нудили совсем. Через три дня звонок: выделили деньги на раскопки.

Из другого ящика появились грозные лики. Точнее, фрагменты.

— Вот смотрите, это все начало двенадцатого века. Представляете, какая сохранность.

— А как это? Краски были другие? Или в чем секрет?

— В том, что это чистая фреска. Писали мастера, судя по всему. Посмотрите ноздрю. Видите, как написаны волосики в носу?

Мы разглядывали чьи-то волосики в носу. Еще неясно, чьи.

— Писали прямо по мокрой штукатурке, а на стене второго шанса не бывает, схалтурить нельзя. Иначе придется сбивать штукатурку. Еще раз посмотрите, какие волосики. Видите? Причем это громадный собор. Кто там будет разглядывать волосики?

— Слушайте, а как вы стали реставратором?

— Мы с родителями как раз переехали в Новгород. Я училась в десятом классе и любила рисовать. С подругой записались в студию. Там не учились, там собирались художники разные. И с натуры вместе писали, и натюрморты, и на природу ходили. И был там реставратор икон из музея. Мы рядом сидели, то-се, познакомились. Говорит, не хочу ли я посмотреть Софийский собор. А тогда он был закрыт. Конечно, хочу. И вот я лезу по лесам в барабане. Сначала увидела ступни, концы одежд. А на последнем ярусе прямо передо мной оказались лики — и я опешила. Они смотрели в сторону, а чувство, что на меня. Прям наверху нас познакомили с реставраторами, что-то рассказывали, но я не могла оторвать взгляд — смотрела на лики. В общем, когда мы спускались, я знала, кем хочу стать. А потом я закончила Академию, гуляю по мосту, идет один реставратор, а с ним парень. Говорю, хоть представь нас. А тот парень выдает: «Я тебя знаю! Ты тоже в Софии была!» А потом он стал моим мужем. Вот так я на Софию поднялась. Хотя интерес к искусству у меня был очень рано. Родители выписывали «Огонек». Я маленькая была, но вырезала и сохраняла картины из Дрезденской галереи. И в музеи меня водили. Даже если проездом, с родителями всегда и Русский, и Эрмитаж.

— Но реставратор же своего ничего не создает… Разве художнику не хочется сказать свое слово, а вы, по сути, вы делаете безымянную работу за безымянными художниками.

— Ничего себе безымянные! Знаете что! Прикоснуться к Нередице — это каждый раз открытие. Каждый раз — открытие. Это сейчас все кому не лень художники. А этот художник и не считал себя художником, он считал себя кистью в руке Божьей. И прежде, чем творить, уходил в затвор. И там шли размышления. Те мастера не просто эскизы делали, они уже видели эти образы, они стояли у них перед глазами. Так и сделано все, что мы видим. Вот, видите, маленький глазик, но он живой.

Еле успеваю моргать — фрагменты в ладони стали сменяться быстрее.

— А тут, посмотрите, какая графика и какая печаль. И все-все разное. Ни один лик не повторяется. А тут, посмотрите, только фрагмент лика, но он смотрит! А как я стала реставратором… да в работу входишь, и потом это образ жизни.

— А, например, за сегодня что вы сделали?

— Ну, вот видите, три кусочка собрала. Так это мало, конечно. Потом, на будущее, кто знает. Появятся же технологии, уже появляются. Технологии не просто помогают, они точно ставят на места. Вот, например, кусочек. Я бы его так и сяк примеряла, а тут сразу. Даже крошечный фрагмент сразу становится на свое место. Вот это вот новые технологии.  А вообще мы, реставраторы, предпочитаем вещи обратимые. Чтобы можно было вернуть.

Последний фрагмент оказался сразу в обеих ладонях — не потому, что большой.

Вот мой любимый образ. Это Богородица из церкви Федора Стратилата. Четырнадцатый век, а расчищена только в одиннадцатом году. Во время войны в церкви чего только не было, росписей толком и не видно. Мы с мужем раскрывали их. Часто работали вместе. Помню, как вместе придумали покупать журнал «Спутник атеиста». В нем верхняя часть страницы — отрывок из Евангелия, а снизу его разоблачение. Мы отрезали нижнюю часть и читали себе спокойно. И понимаете, без этого невозможно. Это дает силы. Это не чудеса, это нормально. Как любовь. Любовь — это забытая норма. Нелюбовь приводит к халтуре. Видели новую плитку, по которой сейчас шли в мастерскую? Ну вот. Жизнь — это восхождение к любви. Это трудный путь, но он очень стоит того. Знаете, вниз и правда всегда легче.  Я забиралась не только на Фавор, знаю, о чем говорю.

Смеется.

— А в подвале вам как, уютно?

— А я потом на небо насмотрюсь! Вы знаете, когда ночью выходишь, и звезды? «Звезды на небе, звезды на море, и звезды в сердце моем» — вот так. Скоро поеду на Перынский. Выходишь, и там бесконечно. Вам надо на скит обязательно, не были? Какое это место. Маленький храм среди сосен. Там начинается озеро. Ильмень-озеро.

 

 

УШЛЫЕ

 

— Давай, Дуся, одевайся!

Не успел домой зайти — улыбается. Говорю ему:

— Чего такой начищенный сегодня? Что случилось-то?

— Одевайся, бери корзину большую и ручку для ягод, лучше две!  И быстрее, только быстрее!

— А куда хоть…

— Сейчас все увидишь. В лес поедем.

И зачем в лес-то, бензин жечь… Да и время — скоро темно, пятый час. И брусники мало было в то лето. Люди нигде не могли найти, обижались. А Коля съездил на рыбалку на какое-то там озеро и, говорит, нашел ягоды. Там их еще не прознали.

— Коля, мы куда едем-то вообще?

— На Ёжму едем.

— На Ё-ё-ёжму?!

Я не представляла, где эта Ёжма, но говорю:

— Ко-оля! Это же далеко…

А Колю моего торощет. Не терпится ягоды показать. И машина-то у нас какая появилась! Только-только сумели купить УАЗик. Первыми. Ни у кого еще не было УАЗика в личном пользовании. Девяностый, наверное, год. Едем, красуемся. В лес повернули. Дальше едем. На УАЗике-то чего не ехать. Никакая грязище нам не страшна.

Вижу, мост впереди. Мостик даже, не мост. Дряхлый такой, давнишний. А речка узкая, но глубокая.

— Коля, а мост-то не развалится?

— Под нами ничего не развалится.

Сейчас уже точно нету мостика этого. А раньше поселок был за речкой. Людей в лес вывозили, и они строились тут. Бараки стояли. Сейчас-то совсем ничего нету. А тогда Коля показал мне кладбище — уже зарастать начинало, но плиты еще было видно. Сколько-то надписей на могилах нерусские даже.

Мостик проехали, едем дальше. Коля говорит, мы за час наберем корзину. Молчу, не спорю, а сама думаю: корзина-то шестнадцать кэгэ, обычно целый день ее собираем. А Коля не унимается:

— Сейчас, вот увидишь, ты ведь не представляешь, куда я тебя привезу!

Я дрожу, боюсь, вдруг мы заблудимся, темень-то не за горами. Я с малечка лесом напугана. С крестненькой и сестрой ее пойдем за ягодами, а они начнут блудить. Полны корзины таскаем, а они спорят:

— Там дорога, я тебе сказала! Вот туда надо идти!

А другая:

— Нет, вот туда вот! По солнцу-то посмотри!

А мне тринадцать от роду, хожу за ними с полнюшей корзиной. Во, как я леса боюсь. Всегда. И не люблю его.

— Ну чего, Коля, долго еще?

— Недолго, совсем недолго. Минутку терпения, и приедем.

— Вглубь-то леса не надо будет идти?

— Ты выйди из машины сначала.

Я из машины вышла, смотрю, дорога в низине, будто вовек не езжена, а по обе стороны угоры. И угоры эти бордовые. Бор-до-вы-е. Бархатные. Будто усыпаны, аж ступить некуда. Я не видывала таких угоров. Ягод на них — будто годами не собирали. Кусты не тревожены, их не дергали каждый год, и настолько они были крупные, что гнулись под тяжестью кистей. Иногда ходишь, бродишь по мургам, да через хлам, да валежник перешагивать надо. А тут согнулся и хапай, и хапай, и хапай.

Я скорее ручкой хап-хап, хап-хап. Хапнешь, хапнешь — ручка полная. Дочиста собирала. Невозможно такие ягоды оставить. Коля рядышком, и я при нем. И бух, и бух, и бух в корзину. Мы шестнадцать кэгэ за час насобирали. Только ручки летели.

Коля грузит корзину в машину и говорит:

— Чего ты бояться-то сразу? Довольна хоть?

— Не то слово, Коля, не то слово!

Ой, да… Колька — это Колька.

— Садись, поехали домой.

Приехали домой. Не в сарай корзину несет, а в передню комнату:

— Поставь корзину-то на середку. Скоро подруга твоя придет.

И она пришла. Каждый вечер заходила, напротив жила. Села в кресло, как обычно:

— Чего тут корзина-то у вас? А там что… брусника, что ли?

А Коля скорее:

— Потрогай, потрогай руками-то. Что не видишь, что ли, бруснику?

— А где взяли брусники-то? Брусники-то сейгод в лесу нету.

— Для кого нету, а для кого есть.

— Так это ведь правда брусника...

— Ты попробуй, попробуй.

И целый месяц она с нами в лес выездила. И вся родня ее. У мужа ее, у брата сыну около десяти было, так его тоже в лес взяли. Собират тоже, собират, собират.

Я ему говорю:

— Витенька, ты ручку насобирал и давай тете Дусе в корзину.

Думаю, он еще не понимат. А он серьезно так:

— Нет. Мне надо в свою.

— А ты одну ручку себе, а втору тете Дусе.

Не-ет, ни одной ручки не насобирал тете Дусе. Не на того напали.

Другая соседка видит, сколько мы брусники возим, и говорит:

— Можно ли с вами попроситься? У нас ни ягодины нету… А можно еще подругу возьму? Хотя у вас и так народу-то — полный УАЗик...

Возьмем ее. И приедет домой довольнехонька-довольнехонька.

Ой, век не забудешь.

Целый месяц мы тогда в лес выездили за ягодами. Вся родня и не родня вожена-перевожена. Спасибо, сентябрь сухой, а так дорога раскисла бы, и не попасть.

Мы ту ягоду в город возили на сдачу. Нам-то надо было деньги, долги надо было отдать. А ягод куда нам столько? А ягоды-то хорошие. Мы их чистили, пылесосом продували, особенно сверху. Нестыдно продать.

Я-то сдавать не ездила, Коля с ребятами ездил. А мне рассказывал.

Полный УАЗик загрузят и поедут. Коля, Сережа, на последнем курсе тогда учился, и друг его — приехал погостить на денек, а прожил всю неделю. На таки ягоды напал, разве уедешь? Друг-то ягоды свои отдельно складывал. И продавал отдельно. Потом бизнесменом стал, но уже тогда ушлый был.

Приедут на Центральный рынок, спросят, почем ягоды. Если продают по сто двадцать за ведро, значит, у наших будет по сто. И у наших-то ягоды влет уходили. Влет! Люди только идут с ведрами, только идут.

Распродали бруснику, и домой скорее. Завтра снова за ягодами.

Коля-то все в кабине просидит. Спросят его, почем ягоды, а он:

— Это не мои ягоды! Это молодежь торгует.

Вот такой вот он. На рынке-то чужие люди, чего не торговать, но не умел, и все.

Какой-то год снова нигде ягод не было, а нам снова долги отдавать надо. И Коля нашел ягоды, в мургах. Они краснющие, полные. Сам в мургу спустится, а мне скажет поверху собирать. А уже октябрь. Медведи ходят. Лоси ходят. О-ой, это для меня была каторга. Брусники-то море, но я боялась каждого шороха. А Коля специально алюминиевую кастрюлю брал и поварешку:

— Если что, брякай, брякай, и никто к тебе не придет.

Вот как его не вспомнить, а. Сколько бы всего еще сделал да переделал.

Он любил, страшенно любил меня.

Знал, что я с малечка досыта белья в реке наполоскалась. Так он в обед на ручей съездит, наполощет и на крыльцо поставит корзину:

— Держи. Все отжато.

Там чёрно, там серо, там бело. Всё по кучкам, всё растрясено, не абы как — только развешивай.

Конечно, он меня любил.

Хотя я иногда сравнивала, думала, может, зря за него пошла, но это было поначалу.

Помню, он до свадьбы сказал одному парню про меня:

— Это мое и все. А ты ее не получишь.

И тот уехал учиться. Вот и все.

Красотой, конечно, сравнивать не будем, но Коля тоже ничего такой был. Когда мы в семнадцать лет ходили за ручку, все думали, мы брат и сестра. Он придет из училища встречать меня со школы и со стипендии купит «Кара-Кум», или «Белочку», или «Красный мак». А когда трактор в личное пользование сумел купить, всю деревню опахивал. И деньги брать не умел. Иногда и скажу ему:

— А выпивать так умеешь?

Старухи повадились ему наливать. Не знают, как еще благодарить.  И вот он пашет целыми днями, придет выпивший домой. Еще и колесо проколет. Я тогда говорю:

— Все, Коля, продавай трактор. Он нам не нужен. Лучше мы купим Жигули.

А сами задумали квартиру в городе покупать. Все запокупали. И мы.

Подруга снова в кресле сидит:

— Чего заездили в город на пару?

А Коля скорее:

— Да так. С женкой квартиру купили.

— Чего ты меня всё дразнишь!

— Дуся, я, что ли, дразню ее?

Она знает, что у нас нету тити-мити. Поверить не может.

Вскоре та собралась в город. Звонит мне:

— Может, вам чего надо увезти в нову квартиру? Мы на УАЗике едем.

А Коля скорее обрадовался:

— Дуся, посылай все что можно. Посуду посылай, стол, стулья.

Они УАЗик купили уже в магазине. А Коля в своей организации по остаточной стоимости. Она распадалась тогда, всю технику продавали. Первым продавали начальству из райцентра. Коля-то хорошо знал это начальство. И УАЗик он свой до того любил, что начальству так и сказал:

— Я тебе столько самогону выпоил, столько ночевать пускал, чтобы ты в клоподавнике в командировках не жил. Так что как хочешь, но этот УАЗик выкуплю я.

Коля этот УАЗик сам в городе принимал и никого за него не пускал.  И получил его.

А подруга приехала из города, говорит:

— Это кто еще такие квартиры продает?

— Кто-кто! Бизнесмены. Они еще лучше будут покупать, «улучшенной планировки».

А квартирка была в центре города, с большой кухней. Коля очень хотел, чтобы мы с ним вдвоем когда-нибудь там пожили. Коля говорил, когда мы с ним занеможем дрова да воду таскать, на зиму будем туда уезжать. Он хотел, он очень хотел. Зиму-то хотел пожить в городе — там, где условия. Условия много чего значат. Силы-то были уже не те.

Пожили, как же. Лежит вот. В лесочке своем. Грибы, ягоды собирает.