День рождения

На поляну Таулу между Псышем и Софией, с запада, ползло пухлое, словно проткнутое вершиной Аркасара облако.

— Нужно, чтобы было по мое бедро, — сказал Тимур брату, прыгнув в яму. — А пока только по колено.

Облако сдувалось как шарик и медленно падало на ближайший поселок Архыз. Уже добралось до луга со стреноженными лошадьми и к кромке редкого леса.

— Мне одному, что ли, копать? — возмутился брат.

Они стояли у края хвойной рощи с лопатой и кольями, рядом, придавленные булыжником, мотыляло занавески для душа, чуть ниже холма щетинится палаточный лагерь.

— Иногда со мной. — Тимур выпрыгнул из ямы.

Юра тут же взвизгнул, присел на корточки у края. Стебельки малины кое-как удерживали тугие ягоды. Юра жалостливо посмотрел на брата.

— Еще триста лет будем возиться. Гуревич уважать не будет, и девочкам уже надоело под кустики бегать.

— По-моему, Гуревич нас и так не уважает, раз дал такое задание, — пробурчал Юра, имея ввиду вожатого лагеря, казака с багровыми щеками — Гуревича или просто «Гири».

Он выпрямился, поддел лопатой куст малины, сковырнул его и перебросил на другую сторону вместе с корневищем. Яма, поддерживаемая корнями, посыпалась черными комьями.

— Юра-а, е-мое, куда ты торопишься!

Тимур спешно вытащил кустик из лопаты, взрыл лунку носком бутса и аккуратно вложил растение в землю, яма тем временем раскрошилась еще больше. Пытались залепить стенку, но быстро поняли, что выходит только хуже — утрамбовываешь-утрамбовываешь, обсыпается то, что рядом, аккурат по кромке.

— А если наоборот засыпать другую, ровную половину? — предложил Юра.

Налегли на лопаты, землю, что выкопали, ссыпали обратно. Тимур взял в ладошки кустик. «Сейчас приду», — сказал он и ушел в глубь леса «высаживать» подальше от будущей выгребной ямы.

— А ты копай, — бросил он Юре, — иначе до ночи провозимся.

— А чего я опять один, это же я малинник заметил, так нечестно!

— Копай-копай, — донеслось до него издевательское эхо.

Юра, скуксившись, уколол землю лопатой, высунул язык и начал усердно работать, чтобы брат, вернувшись увидел — и без него все отлично выходит.

Облако начало накрывать поляну, просачивалось в лес. За сизым туманом исчезал палаточный лагерь, прятались друг от друга деревья.

Увлекшись, Юра не заметил, как все кругом окутывает дымка. А когда выпрямился — никого, видны только собственные руки.

— Тима-а, — позвал он.

— Вот это накрыло, — отозвался откуда-то брат. — Ты где?

— Тут.

— Где «тут?»

— Где был, там и «тут».

— Стой, значит! — крикнул Тимур.

Ладошки у Юры вспотели, он слепо озирался кругом, лопата, соскользнув, выпала из рук. Он попытался ее поднять, но споткнулся о край ямы и упал.

— Это ты? — послышалось сверху.

Но Юра сжался в пружину и не мог произнести ни слова.

В яме пахло свежестью, тянуло перегноем. Вдруг чья-то рука дотронулась до его плеча, он весь тут же обмяк, схватил руку и потянулся вслед за ней. Юра встал, вцепился в брата и крепко-крепко его обнял, уткнувшись в грудь.

 

Последнее время мне постоянно кажется — что бы я ни делал, выходит так, будто я стою у доски и пытаюсь объяснить списанную домашку.

 

От страха я резко открыл глаза. Странно, воспоминания ведь не снятся? «Брат!» — подумал я. Приподнялся на локти, проверил от него сообщение. Тимур сообщение прочел, но не ответил. Я рухнул обратно, распластался по кровати и натянул одеяло по самую макушку.

 

Мой брат старше меня на десять лет. Наша мама медсестра в доме престарелых, а отец работает в суде адвокатом и скучно иронизирует про статую Фемиды на Дворце Правосудия — во Владикавказе у нее открыты глаза.

Лет шесть назад они чуть не развелись, вечно ссорились — приходили с работы и орали друг на друга, спорили, кто больше устает, кто что сделал и не сделал, до чего не догадался. Мама говорила, что отец «никакой» и это основная претензия. Я однажды смотрел, как тренируются теннисисты для Уимблдонского турнира, у них там специальный робот-партнер — он кидает спортсмену мячик, и чем круче теннисист, тем быстрее кидается робот. Так вот я тогда подумал, что робот похож на маму, а отец на теннисиста в плохой форме. Поэтому, проиграв очередной раунд маминых упреков, отец придумал оставаться на работе до ночи, лишь бы ее не выслушивать.  А когда приходил домой — сразу шел спать.

Когда начинались ссоры, брат уводил меня гулять. Мы доходили пешком до парка Косты Хетагурова, по пути набивали карманы камнями, свешивались у моста и кидали собранные камни в озеро, пугая лебедей. Одна ссора — это где-то тридцать камней. Я считал.

Или, бывало, они кричат, а выйти никуда нельзя, тогда брат врубал вовсю кино: Мачете Дэнни Трехо верхом на байке мочит всех из пулемета — бам бум бум!!! А в соседней комнате бьется посуда. Вроде дополнительных спецэффектов.

Одно время мы даже переехали и жили с мамой у бабушки с дедом. Но бабушка нас пустила с тем условием, что мама с отцом помирится, потому что «осетины не разводятся».

Было, как сейчас — лето, нас, чтобы не мешали, отправили в лагерь под Архызом. Вернулись из лагеря мы уже домой к отцу, типо ничего и не было. Видимо, за это время они успели о чем-то договориться. Правда, если до Архыза мама хоть как-то общалась с отцом, пусть даже криком, то теперь она с ним почти не разговаривает.

Брат встретил в лагере свою будущую жену — Катю и, выпустившись из института, женился на ней. Год назад они переехали в Ставрополь.

А я остался во Владикавказе.

На дворе снова лето, мое последнее лето перед девятым классом и экзаменами, друзей у меня особо нет, раньше был брат, а теперь никого. Но когда у мамы ночная смена, я зову в гости Расула, парня с параллельного класса, у него есть приставка, но поговорить с ним не о чем.

 

Лежу в кровати и представляю, что я труп на столе патологоанатома — вот моя нога, вот две руки с закостеневшими пальцами… Затем свет в моей комнате резко включается.

— Спишь? — спрашивает мама.

— Умер, — бубню я.

Мама стягивает с моего лица одеяло и говорит: «Твой отец забыл купить курицу, сходи ты. — И добавляет: — Ну чего ты такой?»

Я спрашиваю: «Какой?»

«Такой!» — и уходит.

Я нехотя встаю, иду на кухню, отец, прищурившись сидит в очках для чтения и пытается что-то напечатать на мобильном, с таким лицом мистера Бина. Кран шумит водопадом, мама замочила кастрюлю и одновременно перекладывает из пакета в холодильник продукты, бочком протискивает между рядами пачку яиц. «Теперь у нас три десятка яиц, — говорит она, — а курицы — ни живой ни мертвой». Расставляет так, будто играет в маджонг — все друг о друга бьется и дребезжит.

О мою ногу трется наш кот, Тимур придумал назвать его Румп.

Румп — это «жопа» но-норвежски, в тринадцать лет брат узнал это от одноклассника. Ему казалось, что это очень смешно, когда родители с таким серьезно-умильным лицом произносят — Румп, Румп, Румп!

— А Тимур ответил кому-нибудь? — спрашивает мама.

— Вот я пишу ему опять, — деловито замечает отец. — Сы-нок, к-ак у вас там…

Мама продолжает впихивать яйца, но задевает банку с перцами, банка бьется о пол, растекшись по белому кафелю алой розой. Мама стоит первую минуту статуей, а потом начинает плакать. Не навзрыд, а как ребенок, которого часто ругают — тихо и гордо. Отец спускает очки на кончик носа и несмело произносит: «Ну ты чего, из-за банки-то…» — «Даже курицу купить не можешь», — шепчет она, закусывая от обиды соленую губу.

Первым убирать с пола идет Румп.

— А ты почему еще здесь?! — спрашивает у меня мама.

— Так ты мне денег не дала, — просто отвечаю я.

Она вытирает руки о футболку, глаза о руки, убегает в коридор, достает из сумочки купюру и отдает ее мне, такую немного мокрую и мятую.  Я говорю: «Ма…» А она: «Что?!» Я бронзовею и, вместо того что хотел, спрашиваю: «Курицу „Байсад”?» «На какую хватит», — бросает она и уходит обратно на кухню.

Я киваю, надеваю шлепки и выбегаю на улицу.

Домой возвращаться я не хочу, поэтому петляю по району, прямо как давным-давно с Тимуром. На центральной улице горят огни, тарахтит трамвай, и гора Махдох — мать-гора по-осетински покрылась сиреневой дымкой, но снежные жилки еще проглядываются.

Так я добираюсь до кругляка «Ставропольский». Долго выбираю курицу, они мне все не нравятся — мертвые фиолетовые тушки. Самые лучшие разобрали еще днем, а к вечеру остались только неказистые, прилипшие к кровавому лотку холодильника. Пока я рассматриваю витрину, продавец втирает туристу про великих сарматов, турист покорно слушает, в руках у продавца пакет и, понимаю я, он никак его не отдает. «И вот священная роща алан…»

 

На обратном пути я встречаю Расула, он идет по параллельной улице и кричит мне оттуда: «Какие люди в Голливуде!»

Перебегает через дорогу и спрашивает, не хочу ли я сегодня вечером поиграть? Я пожимаю плечами и говорю: «Сегодня никак». Тогда он интересуется: «В какую тебе сторону?»

«А тебе?» — спрашиваю я. «В сторону Джанаева». — «А мне в другую». И Расул такой: «В принципе, могу и с тобой пройтись».

Какое-то время идем молча. На Проспекте полно народа, Расул пинает свой пакет с лавашем, полиэтиленовые ручки перекручиваются в прутик. А мне почему-то становится стыдно, что я в шлепках и вместе с Расулом. Шлепки грязные и старые, в них мама выходит вынести мусор, а Расул просто дурак. «Скоро в школу, — затягивает он, — опять эта вся тягомотина, тангенсы-катангенсы… Зато у нас новенькая… Надеюсь, симпотная. Скорее бы закончить… Поступать куда будешь?»

Чтобы не молчать, я говорю: «Не знаю». Расул тут же делится, что собрался, как отец — в строительный. И я понимаю: ему до фени, что я отвечу, лишь бы почесать языком. Поэтому я снова повторяю, что не знаю — «Только хочу отсюда уехать».

«А чего так?» — спрашивает он. «Да мне здесь не с кем даже поговорить», — отвечаю. «А как же я?» — «Ну, только ты…» — мямлю я и впечатываюсь взглядом в асфальт.

«А чего там предки? Жить не дают, да?» — вдруг весело спрашивает Расул и лыбится.

«С чего ты это взял?»

«Ты только не обижайся, — говорит Расул, — но моя мама сегодня сказала, что Саша Томаев, твой батя, короче, опять поздно домой возвращается».

Ой, говорю, лучше бы твоя мама за твоим батей следила!

«А у нас все хорошо!» — с каким-то отчаянием заявляет Расул.

Мы уже почти подошли к дому, можно было просто распрощаться и уйти, но в этот раз меня как-то по-особенному разозлил Расул и эти шлепки, и это все!

Поэтому, не выдержав, я крикнул, что дальше пойду без него, что он меня достал вместе со своей мамашей-сплетницей и своим папашей-строителем и вместе со своей приставкой, и чтобы он ко мне не подходил, иначе разукрашу ему все лицо!

Расул на это произносит петушиное и нахальное «Ээээ!», пытается схватить меня за грудки, но я вырываюсь и бегу от него прочь. Сандалии хлюпают о пятки резиновой подошвой, со злости скидываю эти сандалии и так, босяком, бегу по асфальту. Я крепко прижимаю к себе пакет с курицей, он приятно отдает прохладой в живот, все ноги у меня исколоты сором и мелкими камушками.

 

Поднимаюсь по лестнице, толкаю входную дверь. В коридоре шум, будто Новый год, отец носится туда-сюда. «А я его даже в руки боюсь взять», — узнаю я хрипящий голос брата.

— Ооо! — басит отец, разглядев меня в полутьме коридора, в одной руке у него шампанское, а в другой мобильный телефон, — иди сюда, иди-иди, а ты чего босиком? — но тут же, не дожидаясь ответа, продолжает: — Ты пока ходил, уже стал дядей!

Мельком вижу маму, из кастрюли с пюре она соорудила подставку под телефон, у нее немного трясутся руки, а глаза сырые, я забегаю в ванную мимо нее, быстро смываю с ног грязь, мама не отец и скажет об этом сразу.

Когда возвращаюсь на кухню, она уже улыбается, перцы с пола никто не убрал. Хаос. Зато на весь экран фотография — розово-фиолетовый комок в чепчике. Мама уверяет, что комок очень похож на Тимура, когда тот родился. «Такой же разрез глаз». Отец говорит: «Наша порода!» Мама говорит:  «Не дай Бог!» Отец сминается и снисходительно молчит. Жужжит телефон.

«Да! А у нас пополнение...» — звонко докладывает кому-то он.

Я смотрю на фото и не вижу никакого разреза глаз, я и глаз-то не вижу. Чем-то напоминает курицу в магазине.

«Юр, три кило, вот такой! — сообщает брат, заметив меня за спиной мамы, голос у него дрожит. — Катя отдыхает, я в шоке!» Пытаюсь улыбаться, потому что так нужно. «Иди сюда, — кричит на отца мама, — потом всех обзвонишь». Отец отмахивается и набирает очередной номер: «Ало? А мы родили! Да! Мальчик… четыре… Нет, почти пять кило!..»

 

Тихонько отхожу от стола, на подоконнике испуганный прячется за кактусами Румп, я глажу его, он мурчит, высовывает сиреневый нос.

Вспоминаю мой дневной сон — нашу поездку в Архыз и то, как мы копали нужник. И понимаю, что почему-то чувствую почти то же самое, мне как тогда, в яме — страшно и одиноко. Будто накрыло туманом и никого рядом.