Небольшой город Таруса, живописно расположенный на берегу Оки и ее притока Тарусы (жителями называемой Таруской), с конца XIX века стал местом дачного отдыха московской интеллигенции. XX век, со всеми его потрясениями, традицию продолжил и приумножил: Тарусу часто выбирали те, кому советская власть запрещала въезд в столицы и крупные города. В сюжете, о котором пойдет речь ниже, Таруса воспринималась как тихая гавань, где некоторым удавалось «отсидеться» и переждать опасные времена.
Этот историко-культурный сюжет обнаружился на стыке тарусского краеведения и текстов, значимых для истории русской литературы и свидетельствующих о круге русских теософов.
Стимулом для некоторых сопоставлений послужили очерки по краеведению. Так, Татьяна Мельникова, автор книги «Таруса — 101-й километр», первой среди краеведов уделила внимание фигуре Софьи Владимировны Герье (1878 — 1956), многие годы жившей в Тарусе[1]. Основывалась Мельникова в значительной мере на исследовании Т. Н. Жуковской[2], при этом удачно связала повествование о Герье с рассказом о другой фигуре местного краеведения — докторе М. М. Мелентьеве[3], ставшем в послевоенные годы новым хозяином тарусского дома Герье и ее подруги Надежды Александровны Смирновой[4] по адресу ул. Пушкина, 1.
Получился непрерывный, демонстрирующий культурную преемственность тарусский текст, где меняются герои, но неизменной остается точка притяжения, получающая самостоятельную ценность в летописи культуры. В дальнейшем новый материал притягивается к именам и сюжетам, выявляя невидимые ранее связи.
Софья Герье, дочь историка и основателя Высших женских курсов в Москве Владимира Ивановича Герье, была филологом-романистом, автором русско-итальянского (и итальянско-русского) словаря и итальянской грамматики. В 1918 — 1925 годах преподавала во 2 МГУ и 1 МГУ, в 1943 — 1951 годах — в Московском государственном педагогическом институте иностранных языков. При этом Софья Владимировна играла важную роль в русском теософском движении, с 1914 года будучи главой московского отделения Общества. Когда в 1921 году Россию покинула председатель Российского Теософического общества А. А. Каменская, влияние Герье еще более возросло.
В середине 1920-х годов, с началом репрессий в отношении теософов, Герье вместе с Надеждой Смирновой на долгие годы поселяется в Тарусе: временами она выезжает в места встреч русских теософов (например, Лазаревское недалеко от Сочи, станция Минутка в Кисловодске), появляется даже в качестве участника лагерей известного духовного учителя Кришнамурти[5] в Нидерландах (советская власть позволяла ей туда выезжать до поры), но в Москву наведывается лишь изредка.
Одной из ближайших подруг С. В. Герье была Евгения Казимировна Герцык (1878 — 1944), автор очень самобытной публицистики и мемуаров, сестра поэтессы Аделаиды Герцык. Начало их дружбы относилось к годам совместной учебы на Высших женских курсах. В 1920 — 1930-х годах у них бывали лишь редкие встречи: Герцык в это время жила далеко от Москвы вместе с семьей своего брата и самоотверженно ухаживала за его тяжелобольной женой. В 1930-х годах встречи подруг происходили в том числе в Тарусе. И мы можем реконструировать их по письмам Герцык, которые она отправляла членам своей семьи и подруге Вере Степановне Гриневич[6]. Эти письма в последние годы изданы[7].
Так, 5 августа 1936 года Евгения Казимировна пишет В. С. Гриневич из Тарусы о том, что в очередной раз гостит у «старинной подруги» и сообщает следующие подробности: «Куплен<ную> хатку они (Герье и Смирнова — Е. К.) перестроили себе в уютн<ый> вместительн<ый> дом — по-старинному широкая и гостеприимная веранда, много приходящих»[8]. То есть в августе 1936 года Герцык впервые гостит в том самом собственном доме Герье и Смирновой, который впоследствии будет продан доктору Мелентьеву[9].
Судя по всему, куплен этот дом был примерно в 1935 году, потому что в августе 1934-го Герцык, также гостившая тем летом у Герье и Смирновой в Тарусе, еще не упоминала об их собственном доме. Из писем следует, что подруги жилье снимали.
В отношении этого съемного жилья наиболее информативными выглядят письма Герцык 1933 года, когда она провела в Тарусе больше месяца, с 20 мая по 24 июня: в том году она была здесь впервые и встретилась с Софьей Герье после длительного перерыва.
21 мая 1933 года Евгения Казимировна пишет своей невестке Любови Александровне Герцык: «Вчера в 9 утра, после ужасной ночи, пароходик подошел к Тарусе, среди нежных майских берегов… И Таруса, как будто и не город: на очень высоком берегу собор и площадь, а потом все улицы уходят в лес, в сторону, вверх. До Сони довольно далеко, и дорогу спрашивала у каких-то людей, хотя и несущих ведра и т. д., но интеллигентных, и все знакомы <с> Федорченко… с волнением увидела домик, как сказочный, с волнением взошла по ступенькам, в дверь толкнулась и голос Сони: кто там? Я ведь не телеграфировала. Она стояла с какой-то дамой и закричала: это она! С<оня> худенькая и бледная, вся седая, похудевшая, может быть потому что очень устала от перевода и, кроме того, простужена… После кофия, после разговоров об одном, о другом — перебивчивых, я стала мыться, переодеваться, уничтожать насекомых (тело все в ужасной сыпи), легла и заснула до 7 вечера, так что Соня без меня пообедала, не добудилась. У нее теперь временно нет прислуги и кормит ее приехавшая на лето сюда Снегирева Александра Петровна (богатая теософка, сереброволосая старуха)[10]. Соня с нею на ты, но внутренне не близки. Теперь она будет кормить и меня, так что дома прислуги нет, только кто-то неслышно приносит воду и хлеб»[11].
Герцык завуалированно пересказывает свои беседы с Герье, завуалированно — потому что темы этих бесед нередко были теософскими, например, новости о Кришнамурти и вести от него — его новые сочинения.
Любопытны сообщения о библиотеке, которой пользуется Герцык в гостях у Герье, поскольку в дальнейшем нам удастся установить ее принадлежность: «В библиотеке масса соблазнительных книг, но пока я еще ничего не открывала. Над<ежда> Алекс<андровна> опять заболела и угрожала приехать, но стало настолько плохо, что опять она в больнице»[12]. В письме от 25 мая: «…шел дождь непрерывный, сеющий, я лежала, и Соня приносила мне и себе разные романы из нашей библиотечки, и ни один не утолял ни ее, ни меня. А сегодня ее охватил страх, что мы теряем время, а приволье наше может нарушиться — и то каждый день приходят письма с просьбами искать комнаты, и вот-вот могут начать приезжать… Соня ищет летнюю комнату и везде — 200 рублей… Вот наш домик очень хороший, и вначале сколько передней и кухня, так что длинная комната, в которой живем, вся полна только красивых вещей и книг, тетрадок в коже, бисерных картин на стенах и т. д. Хозяйка не очень приятная женщина, так что Соня все время дрожит, чтобы что-нибудь не испортилось. Кругом садик еще очень молодой, а через калитку — дом Снегиревой, куда мы ходим пока обедать, что меня немного стесняет. Очень вкусные супы и каша хорошая — рис, ячневая и т. д., допеченная с маслом. Но в смысле хлеба Соня не богаче нашего — ее фунт идет на собаку Пальму и нас двоих, так что мне по моему аппетиту — мало. А купить здесь нигде ничего нельзя… Соня говорит, что с каждым днем молодеет со мною, что сползает с нее тяжесть многолетнего молчания»[13].
Итак, из этих писем следует, что Герье и Смирнова в зимнее время живут в Тарусе в некоем доме (местами детально описанном Евгенией Герцык), а на лето переезжают в «летнюю» съемную комнату, потому что в их дом приезжают хозяева.
Как мы помним, в поисках пути к этому дому встреченным ею тарусянам Герцык называла имя Софьи Захаровны Федорченко (1880 — 1959), популярной в то время поэтессы и писательницы, в том числе детской, автора знаменитой книги «Народ на войне: фронтовые записки» (1917).
В 1920-е годы, в период расцвета «артели поэтов» «Узел» Федорченко была активным ее членом и трудилась в издательстве вместе с поэтессой Софией Парнок — другим близким другом Евгении Герцык.
Именно Федорченко в процитированном выше письме названа «хозяйкой» дома и «не очень приятной женщиной», перед которой робеет Герье.
А с идентификацией этого дома нам помогло очередное краеведческое издание о Тарусе коллектива авторов под редакцией С. С. Савоскул[14].
В главе об известной тарусской достопримечательности — доме и саде Николая Петровича Ракицкого (1888 — 1979), десятилетиями бытовавших в речи местных жителей и в краеведческой литературе именно как дом и сад Ракицкого, — рассказано, что филолог, ботаник, агроном и коллекционер Ракицкий обосновался в Тарусе вместе со своей первой женой С. З. Федорченко[15].
Ныне сад-дендрарий и дом-музей Н. П. Ракицкого по адресу ул. Шмидта, 38 усилиями частной инициативы воссоздан и функционирует как популярный музейный объект и культурная площадка. Экскурсоводы поясняют, что свой дом в Тарусе Ракицкий построил в значительной мере ради Федорченко, которая страдала от туберкулеза.
Сам он в 1972 году свидетельствовал в письме мемуаристу и художнику В. С. Шабунину: «Первый раз я попал в Тарусу в 1926 году, а обосновался в ней с 1927 года. Сперва я приобрел соседний участок (на котором расписные ворота и калитка)[16], а потом присоединил и второй участок, на котором теперь стоит наш домик… дом (наш нынешний) построен в 1929 — 1930 годах как жилой дом, с печами. Растения, произрастающие на участке, собирал постепенно, — то в питомниках, то у любителей, то привозил издалека (специально разыскивая их)»[17].
Таким образом объект тарусского краеведения, известный как дом и сад Ракицкого, пересекся с материалом писем Е. К. Герцык 1930-х годов, хотя имя Ракицкого в них не упомянуто. Скорее всего автор писем этого имени и не знала, искренне полагая полновластной хозяйкой дома, в котором Герцык находила столь редкий в ее трудной жизни отдых, Софью Захаровну Федорченко. «Живем в домике одной писательницы, полном кустарных и старинных вещей», — сообщала Евгения Казимировна В. С. Гриневич[18].
Письма Герцык свидетельствуют о доме Ракицкого/Федорченко в начале 1930-х годов. И сегодня, когда интерьер дома восстановлен, в сохранности оказались многие предметы мебели и быта, можно иллюстрировать одно другим: письма Евгении Казимировны — видами дома-музея, а музейные интерьеры — письменными свидетельствами Е. К. Герцык.
В подтверждение вышеизложенного понимания образа жизни Герье в Тарусе (в несезон — дом Ракицкого/Федорченко, летом — переезд во временно снимаемую комнату) процитируем письмо от 31 мая 1933 года, где Герцык вновь сообщает Л. А. Герцык о планируемом приезде хозяев дома: «Соню могут все же вызвать на несколько дней, а в то же время хозяйка наша может скоро приехать и может быть мне придется без Сони переезжать (комната уж нанята), это, конечно, очень неприятно»[19].
Брату, Владимиру Казимировичу Герцыку, Евгения Казимировна подробно описывает пейзаж Тарусы и ее жителей: «Мы вырываем часы среди, в общем, отвратительной погоды и гуляем. И меня так нежит эта природа — поляны среди лесов, дали за рекой, березы, березы, овраги, соловьи. У Тарусы есть своя физиономия, как, например, у Феодосии, и своя группа художников: вблизи имение Поленовых (где жена и сейчас доживает — дом отдыха), Якунчиковой, здесь же жил Борисов-Мусатов — и вот он как-то особенно характерен для этих мест. Соня водила меня на его могилу с мраморным лежащим мальчиком на заброшенном кладбище высоко над излучиной Оки: Таруса как раз на крутом повороте реки. А сейчас здесь по летам живет один акварелист, который, говорят, как Макс душу нашей земли, воплотил душу этой березовой нежной дали[20]. А в смысле общества здешнего ты бы улыбнулся и удивился, до чего это «Пречистенско-Арбатская» Москва (как кто-то сказал). Из нашей дали не подумаешь, что они уцелели, а они уцелели, благополучны, профессорствуют, переводят и т. д., но иногда высылаются и тогда выбирают Тарусу»[21].
4 июня Евгения Казимировна сообщает: «Сейчас жизнь внешняя остановилась из-за погоды, но вот-вот переменится, и сразу может приехать Федорченко, и надо будет переселяться. Мы уж укладываем Сонины книги, зимние вещи»[22].
В тот же день она пишет племяннице, Веронике Владимировне, и это письмо воссоздает образ жизни Герцык и Герье вдвоем в пространстве дома Ракицкого/Федорченко. Если поначалу упоминалось, что они обе живут в «длинной вытянутой комнате», служащей в этом доме гостиной и спальней, то постепенно Евгения Казимировна переселилась для работы и времяпрепровождения в кабинет, служащий также библиотекой, а Герье осталась в гостиной: «Утром начали заниматься: Соня переводит, а я в своей библиотеке за столом читаю и выписываю. А перед вечером Соня ставит маленький самоварчик, который мгновенно закипает, и я пью всласть чай почти со сливками»[23].
8 июня, в письме к Л. А. Герцык: «Погода резко изменилась, потеплело совсем, и встали перед нами разные жизненные вопросы. Три дня мы обе с увлечением переводили, занимались, каждая в своей комнате. За окном так сладостно непрерывно, так не по-южному щебетали птицы, а я с упоением ушла в давно, давно не испытанную работу за письменным столом. Соня нашла после этого, что у меня опять сделался ужасный вид — сама я не вижу, зеркало висит так низко (Федорченко очень маленького роста) — из этого, и из моего почти страха, неохоты Москвы вижу, что еще рано прерывать мою санаторную жизнь»[24].
10 июня, тому же адресату: «Вчера Соня повела меня в дальний лес за первыми ландышами. Сама она весь день возилась, укладываясь, а я утром, как всегда, переводила для тебя Kr<ishnamurti> <…> Соня еще суетилась в саду — она много часов посвящает теперь в саду и огороде Федорченко, сажает по плану, нарисов<анному> ею — это в благодарность за даровую жизнь зимою»[25].
В последнем сюжете Герцык зафиксировала особо ценный для тарусских краеведов факт: оказывается, в создание знаменитого сада Ракицкого, известного своими уникальными растениями, был вложен труд и теософки Софьи Владимировны Герье.
Евгения Казимировна продолжает бытописание: «<Соня> трогательно ухаживает за мной: с утра расставила мне кресло лежачее в саду, не давала мне самой переносить его из тени в тень, потом, когда я посильнела, помогла мне вымыть голову… Завтра мы все перевезем в новую комнату, а сами останемся еще жить здесь до приезда хозяйки»[26].
Наиболее подробно о С. В. Герье, ее духовной эволюции Герцык рассказывает в письмах к В. С. Гриневич: «…с толстой книгой Гундольфа[27] на коленях я отдавалась Goethe-kur[28], как она, смеясь, называет наше общее погружение в него, нахождение в его духе, так много нужно<м> именно сейчас, в теперешний возраст жизни и духа нашего[29] <…> После своего страшного «ледохода», как она называет, после внутренней болезненной ломки всего миросозерцания своего Соня стала бесконечно ближе мне, свободней, шире и, открывшись всему тому, на что как бы был ею всю жизнь наложен запрет, так радостно, молодо и свежо воспринимает все. Но, конечно, это не есть отказ от мудрости, годами взращенной, — только от всего entouragе[30] и условного, приторного… Мне дорого в С<оне> ее острое чувствование России (в ней, всегда космополитич<ной>, точно прорвалась шедшая через мать ее струя еще от славянофилов[31]), ее стихии, судьбы… В часы отдыха мы обе ложимся с романами современ<ными> переводными из библиотеки нашей хозяйки — ничего значительного, но все они капля за каплей рисуют такой новый, такой безрадостный и поистине обреченный мир»[32].
Как видим, уже июнь, погода наладилась, а хозяева чудесного дома, где ловят свои счастливые мгновения две подруги, все не приезжают. В результате продлилась их совместная жизнь до 24 июня, и вот чем закончилась.
23 июня Евгения Казимировна написала Л. А. Герцык: «Завтра мы с Соней поедем в автомобиле в Москву, так как на один день богато приезжает доктор Снегирев и захватит нас. Вчера ждали по телеграмме Над<ежду> Алекс<андровну> с Ефимовой[33], переносим все на новую квартиру, доканчиваем. Соня неск<олько> раз бегала на пристань, но они не приехали, должно быть сегодня»[34].
Наконец 24 июня: «Когда я писала тебе вчера, неожиданно пришли с парохода Над<ежда> Алекс<андровна> и Ефимова и прошли с тех пор потрясающие сутки. Вопреки письмам, по кот<орым> мы думали, что Над<ежда> Алекс<андровна> поправилась, оказалось, что она в разгаре болезни… Почти непрерывно сутки Н<адежда> А<лександровна> говорит, поет, декламирует, плачет, кричит, требует есть, потом бросает тарелки, чашки. Вечером мы проводили ее и Соню спать на новую квартиру, и там до часу она болтала с Соней, а в 4 часа утра я услышала стук — вышла в рубашке — оказалась Надя в платье, надетом наизнанку на голое тело, с разметавшимися седыми волосами. Надо было встать и удерживать ее от слишком громкого крика (так как вчера же приехала подруга Федорченко и спала в библиотеке). Тут же почти ночью мы с Ефимовой варили кофе, а меня она не отпускает ни на минуту — относится с какой-то страстностью, сразу стала на ты (бешено ревнуя Соню ко мне), все время что-то импровизируя обо мне: то я ей св. Клара, а она Франциск, то еще что-то… И вот все наши планы перевернулись: Соня, конечно, не может ехать сегодня, и даже нельзя ее одну с Надей оставить, так как сил нет. А я одна через неск<олько> часов еду со Снегиревым на автомобиле и завтра должна прежде всего Сонины дела устраивать»[35].
Эта драма, рисующая много интимного в жизни Софьи Владимировны Герье и несчастной Надежды Александровны Смирновой, заболевшей в начале 1920-х годов после смерти мужа, проходила также, как видим, в стенах дома Ракицкого/Федорченко, в его интерьерах. Психологически она создает весьма убедительную картину всей тяжести жизни этих «бывших» дам, — представительниц родовитых дворянских семей, высокообразованных, гордости русской культуры, — утративших собственные гнезда, борющихся за жизнь на грани нищеты, лицом к лицу со всеми болезнями, включая болезни духа, ментальные расстройства, и живущих из милости, с робостью в домах новой советской интеллигенции.
Писем Евгении Герцык из Тарусы, датированных 1934-м годом, сохранилось мало, но из их содержания можно понять, что действие по-прежнему происходит в доме Ракицкого/Федорченко.
30 августа 1934-го Евгения Казимировна пишет к Л. А. Герцык: «Живу у Сони, как в санатории, — втроем с той ее подругой, о кот<орой> я писала тебе. Сейчас она в периоде здоровья — блистательна, талантлива, ласкова, заботлива, но, увы, и говорлива так, что мы с Соней с трудом вставляем слова… я насколько возможно уклоняюсь от «света», сижу на chaise lonque[36] в саду, лежу в отдельной комнатке на своей кровати, гуляю. В нескольких шагах под нами самый изумительный вид здешних мест: две излучины Оки, тонущие в голубизне леса заокские, а здесь, вблизи, тоже лес, лес, кустарники. Но всего лучше эти два водных зеркала. В этих местах стоит дача очень интересного скульптора Ватагина[37], в его мастерской музее мы были вчера. А другой художник, непосредственно сосед и друг Сони, заходит к нам философствовать[38]… Как хотелось бы мне показать тебе эти его совсем эфирные березки, ольхи, кусочки воды»[39].
Фрагмент нынешней экспозиции сада-дендрария и дома-музея Ракицкого — где в саду стоит металлическая кровать — немедленно вызывает в памяти детали этих писем: в воображаемый шезлонг хочется поместить Евгению Казимировну Герцык, живущую в своем «санатории» у Софьи Владимировны Герье.
Однако ныне в экспозиции музея и рассказах его экскурсоводов отсутствуют упоминания об описанном здесь материале: письмах Евгении Герцык из Тарусы и картинах жизни в стенах этого дома С. В. Герье и Н. А. Смирновой.
Думается, некоторый вакуум в музейном нарративе со временем заполнится. И возможно, на фасаде дома появится памятная табличка, сообщающая о том, что в начале 1930-х годов, в тарусское межсезонье, в этом доме, в отсутствие хозяев, жили филолог и теософ Софья Герье, актриса и театральный педагог Надежда Смирнова, а в гостях у них бывала писательница Евгения Герцык и — можно предположить — сколько еще редких, штучных людей, представителей той ушедшей «расы», выражаясь по-цветаевски.
[1] См.: Мельникова Татьяна. Таруса — 101-й километр. Изд. второе. М., «Звенья», 2014, стр. 96 — 105.
[2] Жуковская Т. Н. Софья Герье — подруга сестер Аделаиды и Евгении Герцык. — «Серебряный век» в Крыму: взгляд из XXI столетия: Материалы Пятых Герцыковских чтений в г. Судаке 11 — 15 июня 2007 года. Сост. Т. Жуковская, Е. Калло. М. — Симферополь — Судак: Дом-музей Марины Цветаевой, Крымский центр гуманитарных исследований, 2009, стр. 32 — 43.
[3] См.: Мельникова Татьяна, стр. 106 — 113.
[4] Смирнова Надежда Александровна (1873 — 1951) — актриса, театральный педагог, заслуженная артистка РСФСР (1932). Подруга С. В. Герье, жившая вместе с нею в Тарусе начиная со второй половины 1920-х годов. Сильное эмоциональное потрясение Смирнова пережила в 1923 году после смерти мужа, театрального критика Н. Е. Эфроса, что сказалось на ее здоровье. Смирнова нередко нуждалась в опеке, которую ей оказывала С. В. Герье. Автор книги «Воспоминания» (1947).
[5] Кришнамурти Джидду (1895 — 1986) — индийский философ, духовный учитель и оратор. В детстве в Индии обратил на себя внимание влиятельных теософов А. Безант и Ч. У. Ледбитера, которые увидели в нем будущего духовного лидера, «медиатора» и занялись его подготовкой к этой миссии. Позднее Кришнамурти разорвал связь с Теософским обществом, создал собственное духовное учение.
[6] Фрагменты писем Е. К. Герцык, обращенные к ее подруге В. С. Гриневич и отправленные во Францию и Болгарию, были опубликованы в журнале «Современные записки» в 1936-м, 1937-м и 1938 годах под названием «Оттуда (Из писем старого друга)» и вызвали большой резонанс в эмигрантской среде.
[7] См.: Герцык Е. К. Испепеляющие годы. Сост. Т. Н. Жуковская. М., СПб., «Центр гуманитарных инициатив», 2020; Перекличка через «железный занавес»: Письма Е. Герцык, В. Гриневич, Л. Бердяевой. Публ., сост., вст. ст. и коммент. Т. Н. Жуковской, подгот. текста М. А. Котенко. М., «Дом русского зарубежья им. А. Солженицына: Русский путь», 2011.
[8] Перекличка через «железный занавес», стр. 248.
[9] Дом до наших дней не сохранился.
[10] Снегирева Александра Петровна (урожд. Юргенсон, 1869 — 1946) — художница, теософка, жена врача-офтальмолога, упоминаемого в письмах Герцык.
[11] Герцык Е. К., стр. 336.
[12] Там же, стр. 337.
[13] Там же, стр. 338 — 339.
[14] Таруса: окна в прошлое. Под ред. С. С. Савоскул, авт.-сост. О. С. Савоскул. Таруса; Калуга, «Эйдос», 2021.
[15] Там же, стр. 172.
[16] К лету 1927 года относятся письма С. Я. Парнок к С. З. Федорченко, в которых она реагирует на «новоселье» Федорченко и Ракицкого: «Еще и еще раз радуюсь за Вас, поздравляю Вас с новосельем и приветствую Вашу одержимость. В такое трудное время создать себе угол, куда в любую минуту можно укрыться от всех прелестей цивилизации — это подвиг. Я всегда считала Вас умнейшим человеком, а теперь вижу, что Вы к тому же и умница… вижу и Вас, и Ваши яблони, и огород, и Ник<олая> Петровича плотником и почти девственную Джалку — все Ваше святое семейство». — РГАЛИ. Ф. 1611. Оп. 1. Д. 95. Л. 8 об.. Речь здесь идет именно о первом, купленном в 1927 году участке, упомянутом Н. П. Ракицким.
[17] Таруса: окна в прошлое, стр. 172.
[18] Перекличка через «железный занавес», стр. 147.
[19] Герцык Е. К., стр. 340.
[20] Судя по всему, речь идет об Александре Павловиче Могилевском (1885 — 1980), акварелисте и графике, в 1920 — 1940-х годах выступавшем в основном в качестве книжного иллюстратора. В экспозиции дома-музея Н. П. Ракицкого есть рисунки Могилевского, в том числе с дарственной надписью Софье Федорченко. По сообщению родственников А. Могилевского, его семья летом в Тарусе снимала дом на ул. Пушкина (неподалеку от дома Ракицкого/Федорченко).
[21] Герцык Е. К., стр. 342. Подробности эти для Е. К. Герцык и ее брата были очень важны, потому что именно в этот свой приезд в Москву из глубинки, где жила семья (станицы Зеленчукской), Евгения Казимировна стремилась найти возможности для переезда семьи в центральную Россию, ближе к столице, а также найти работу в Калуге, Тарусе или Подмосковье для В. К. Герцыка — лесовода по профессии.
[22] Там же, стр. 343.
[23] Там же, стр. 344.
[24] Там же, стр. 345.
[25] Герцык Е. К., стр. 347.
[26] Там же.
[27] Гундольф Фридрих (1880 — 1931) — немецкий поэт, историк литературы, автор книги о Гёте (1916).
[28] Гёте-терапия (нем.)
[29] В интернете доступно личное дело С. В. Герье из Музея МПГУ <https://mpgu.su/wp-content/uploads/2020/03/%D0%94%D0%B5%D0%BB%D0%BE-%D0%93%D0%B5%D1%80%D1%8C%D0%B5-%...;. Оно содержит перечень переводческих работ Герье, составленный 08.04.1933 года, то есть в описываемое время (Л. 11-11об.). Указаны ее переводы для 13-томного собрания сочинений Гёте (М.; Л., ГИХЛ, 1932 — 1949): пьеса «Брат и сестра» для 3 тома и ряд статей по литературе и искусству для 10 тома.
[30] Здесь «внешнее», «атмосфера» (фр.)
[31] Мать С. В. Герье, Евдокия Ивановна Герье (урожд. Токарева, 1844 — 1914) была племянницей писателя, поэта и публициста Н. В. Станкевича, организатора известного «кружка Станкевича».
[32] Перекличка через «железный занавес», стр. 148 — 149.
[33] Теософка, жившая в доме Герье в Москве по адресу Гагаринский пер., 20: в 1919 году, после смерти отца, при угрозе «уплотнения», Софья Владимировна поселила в своем доме несколько членов Теософского общества.
[34] Герцык Е. К., стр. 349.
[35] Герцык Е. К., стр. 350.
[36] Шезлонг (фр.)
[37] Ватагин Василий Алексеевич (1884 — 1969) — художник, скульптор-анималист, теософ. В доме В. А. Ватагина в Тарусе (ул. Пролетарская, 35) открыт его дом-музей.
[38] См. прим. 20.
[39] Там же, стр. 363 — 364.
Калло Елена Альбертовна — филолог. Автор ряда публикаций и статей о русской литературе начала ХХ века (Sub Rosa: Аделаида Герцык, София Парнок, Поликсена Соловьева, Черубина де Габриак [1999, сост.]; София Парнок. Зеленая тетрадь. Ходасевич [2012, сост.] и др.) Работает в журнале «Лехаим» и издательстве «Книжники». Живет в Москве. В «Новом мире» публикуется впервые.
Опубликовано в Журнале №7