«Два века русской классики», «Достоевский и мировая культура», «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Известия (IZ.RU)», «НГ Ex libris», «Отечественная философия», «Ревизор.ru», «Русская литература», «Сибирские огни», «Системный Блокъ», «Сноб», «Философия», «Формаслов», «Studia Litterarum»
Марк Амусин. Юрий Трифонов: искушение историей. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 9 <http://zvezdaspb.ru>.
«Роман „Время и место” стал opus magnum Трифонова, его книгой итогов (хотя он сам, наверное, об этом не подозревал, когда работал над ним). Временной охват там примерно сорок лет, с конца 1930-х до конца 1970-х, и в романе намного больше личного, автобиографического, чем в других его произведениях: ведь Антипов, протагонист романа, — писатель по профессии и судьбе. Но главное, в этом романе Трифонов довел свой метод дискурса, рассказа „о времени и о себе” до некоей почти лабораторной чистоты. Результат получился интересным, но неоднозначным. Весь исторический фон биографического сюжета дается здесь не объективно, не в авторском изложении, а исключительно через восприятие протагониста (или протагонистов — писатель, как и в других произведениях, ведет тонкую игру с взаимодополняющими, „сменными” голосами рассказчиков). Но при этом он еще сознательно „прорежает” поле восприятия, удаляя из него всякие прямые отсылки к событиям, датам, именам, явившимся вехами для страны и ее обитателей».
Д. К. Баранов. Композиция пьес А. В. Вампилова: уход от официальной эстетики? — «Русская литература» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3 <http://pushkinskijdom.ru/zhurnal-russkaya-literatura>.
«В „Утиной охоте” Вампилов уходит еще дальше от привычных схем. Если в „Старшем сыне” среди главных героев не было отрицательных (что отчасти может быть оправдано жанром комедии), то здесь, в общем-то, нет положительных, что неприемлемо для советской драматургии».
«Итак, [в «Утиной охоте»] мы видим то же самое, что и в „Старшем сыне”: Вампилов намечает возможные традиционные, знакомые зрителю пути развития истории, но не реализует их (или реализует неожиданным образом). Эти сюжетные схемы должны всплывать в голове читателя — но текст Вампилова ни в одну из них не укладывается».
А. С. Бодрова, С. Н. Гуськов. О социальной истории русской литературы XIX века. Задачи и перспективы изучения. — «Русская литература» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3.
«Создание электронного научного ресурса по социальной истории русской литературы XIX века открывает возможность для решения как масштабных, так и частных историко-литературных и социологических задач. <...> Особенность такого подхода заключается в отказе от всеобъемлющего авторитетного исторического нарратива. Многотомные национальные истории литературы, выходящие раз в тридцать-сорок лет (последняя академическая история была написана еще в СССР), не способны успеть за стремительным накоплением данных. Их место должен занять оперативно пополняемый электронный справочник, в котором собственно „история” (точнее, истории, потому что число их необозримо) формируется по уникальному пользовательскому запросу. Такой научный инструмент, с одной стороны, будет препятствовать фальсификации в угоду интеллектуальной моде, а с другой, даст неограниченные возможности для верификации нового знания».
Валерий Брюсов. Дневник 1892 г. Предисловие, подготовка текста и примечаний В. Л. Гайдук. — «Studia Litterarum» (ИМЛИ РАН), 2025, том 10, № 3 <https://studlit.ru/index.php/ru/arkhiv/103-2025-tom-10-3>.
Среди прочего: «6 июля 92. <...> Паскуда (слово, заимствованное понятно из последнего романа Боборыкина „Вас<илий> Терк<ин>”. Впрочем, я хвалю этот роман). Паскуда! <...>».
В. П. Визгин. Метафоры нравственного дефекта у Толстого и Достоевского: заметки к теме. — «Отечественная философия» (Институт философии РАН), 2025, том 3, № 1 <https://np.iphras.ru>.
«Начальным импульсом для наших заметок послужило последнее издание переписки Л. Н. Толстого и Н. Н. Страхова, снабженное на редкость обширным комментарием».
«В обильном эпистолярном материале отзывов Толстого и Достоевского о собратьях-литераторах нас поразила неизбежность метафорического способа мышления в качестве ключевого эвристического средства „человековедения”. <...> Нет прибора для измерения меры „нехорошести”, соответственно, добротности человека. Но есть сокровищница языка и опыта жизни, чтобы находить в ней оптимальные, верные метафоры хорошего и плохого».
«Итак, подведем итог сопоставления метафор „нехорошести” человека у Толстого („заминка”) и у Достоевского („складка”). У Толстого она порождена тем, что лежит на поверхности, а именно, как мы уже сказали, его интуицией, развитой долгим общением с миром лошадей».
М. М. Гельфонд. Н. Я. и О. Э. Мандельштамы — читатели Е. А. Баратынского. — «Русская литература» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3.
«В настоящей работе мы попробуем максимально полно описать маргиналии в принадлежавшем Н. Я. Мандельштам издании Баратынского, обращая внимание как на сами записи, так и на другие пометы, в том числе — их цвет. Общее количество подчеркиваний — около четырехсот, записей — около двадцати. При их описании мы будем двигаться „вдоль” книги Баратынского, вместе с тем некоторые пометы, тяготеющие друг к другу, будут рассмотрены как единое семантическое гнездо».
Максим Глазун. «Вероятно, оно и было вероятно…» Беседу вел Владимир Буев. — «Ревизор.ru», 2025, 2 октября <https://www.rewizor.ru>.
«Скептицизм у меня — это хорошо забытый старый скептицизм античной природы, хотя симулятивность мира и в то же время его преднастроенность стали популярными в связи с понятиями „матрицы”, „мема” и „симулякра”. Эти попытки раскрыть мир как заговор мне не чужды, но кажутся тоже вредоносными программами. Для меня скептицизм — это не цель, но метод, а может, даже и обстоятельства. Это стихи, написанные в мире, где никому нельзя до конца доверять, поэтому в них всегда для кого-то что-то не сходится. Оценочные связи между словами или подавлены, или отданы на откуп темпераментности лирического „я” стихотворения или иного текста».
«Народные мотивы и мотивы попсы условно двухтысячных для меня почти одно и то же: это декорации моей инициации, детали детства, казавшегося страшным, вычурным, а временами глуповатым».
«Лучшей [своей книгой] считаю последнюю, тексты в ней прошли жесточайший отбор. „Из бранного” охватывает большой для меня период, шесть лет, и несет на себе отпечатки участившихся сломов реальности. Это книга о том, что невероятное возможно. Но, вероятно, оно и было вероятно».
Е. А. Глуховская. Поэзия М. С. Шагинян в оценке литературной критики 1900—1920-х годов: социокультурный аспект. — «Русская литература» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3.
«Общение с Метнером заставило Шагинян задуматься о собственной национальной принадлежности и армянской культуре. Эти размышления нашли отражение в ряде ее газетных публикаций этого времени. Так, в статье „Расовый вопрос” Шагинян развивает идею невозможности „слияния рас”, утверждая необходимость осознания национальной идентичности: „В вопросе о расах до сих пор слишком застревали на беспочвенной ассимиляции и совершенно нелепом сепаратизме. А между тем самое нужное в нем, что только и может выяснить дело, это — могучее различение инстинкта и еще более могучее сродство духа”. Эту же мысль писательница продолжает в статье „Литературный ориентализм”: „Сколько ни сглаживай оттенки, сколько ни мечтай о каких-то сверх национальных синтезах, о примирении черного и белого в сером; сколько ни замазывай кровного различия, — надо ясно и неоспоримо установить полное несходство меж культурами и, если угодно, духом Европы и Азии. <…> Вред славянофильства, идеализирующего Азию и азиатство и мечтающего о соединении противоположных начал — деятельного Запада с созерцательным Востоком, — заключается именно в недостаточной национальной осознанности”. Не удивительно, что у Шагинян вызывало возмущение „заигрывание” с ориентализмом некоторых современных писателей, прежде всего Н. С. Гумилева. Его попытки „познания востока” Шагинян считала искусственными, поскольку восприятие духовное подменялось бытовым интересом к внешней экзотике <...>. Этой „предумышленности” Гумилева Шагинян и противопоставляет собственную „расовую осознанность” в „Orientalia”».
Павел Глушаков. «Литературные поставщики»: о поэзии давнопрошедшей эпохи. — «Знамя», 2025, № 9 <http://znamlit.ru/index.html>.
«Когда на оборотной стороне конверта пластинки „Стихи и песни” (1972), на которой свои стихи читает Анатолий Софронов, я прочел такой текст, то, признаться, был поражен незамеченной у этого официального литературного деятеля поистине авангардной формой и неясным содержанием одного его стихотворения:
Ничто не забывается
За дубком молодым пламенеет закат
Как можно жить, не зная точно
Умей любить, умей друзей прощать
Я просьбу твою выполняю
Этот серо-багряный закат
Еще когда не думаешь, а вертишься, как белка
Я видел белых, желтых, черных
Океания
И только минутой позже, присмотревшись, понял: это не стихотворение, а оглавление текстов, которые один за другим читает автор на первой стороне пластинки».
А. В. Гулин. Неочевидные источники «Войны и мира» Л. Н. Толстого. Литература как жизнетворчество. — «Два века русской классики» (ИМЛИ), 2025. Том 7, № 3 <http://rusklassika.ru>.
«Между тем, богатая тема источников „Войны и мира”, кажется, вечно будет таить в себе возможность новых открытий или хотя бы наблюдений. Может быть, лучшее и, пожалуй, самое значительное тому свидетельство — открытие В. И. Щербаковым рукописного дневника масона П. Я. Титова, который широко и дословно цитировался Толстым во втором томе романа в качестве дневниковых записей Пьера Безухова».
«Но помимо хорошо известных исторических трудов и мемуаров, послуживших материалом для художественных сцен, изображения поступков, прямой речи, создания словесных портретов подлинных деятелей прошлого, в романе постоянно присутствует обширный слой едва различимых сведений, использованных Толстым при обрисовке психологии, жизненных ситуаций и положений, бытовых деталей, характерных для начала XIX в. При этом речь может идти как о неизвестных в качестве источников, так и о недостаточно изученных с этой точки зрения, хотя и давно определенных материалах».
«На примере как неизвестных, так и недостаточно исследованных источников (исторических и литературных) хорошо видно, что стремление к постоянному, вплоть до мелочей, соотнесению художественных описаний „Войны и мира” с подлинными реалиями являлось сквозным принципом в работе Толстого над романом. „Плотность” использования здесь подлинных материалов существенно выше, чем принято обыкновенно думать. И если нам кажется, что отдельные сцены, положения, эпизоды являются у Толстого исключительно плодом авторской фантазии, это означает только нашу малую осведомленность в их исторической первооснове. В подавляющем большинстве они имеют некий реальный исторический „импульс”, отстоящий дальше или ближе от возникающего в итоге художественного образа, но всегда необходимый Толстому».
«Часто возникала парадоксальная картина: художественная история, созданная на основе исторических материалов, отвергала в духе и смысле собственно эти материалы. С первых шагов в работе над романом, подчиняя себе все без исключения повествовательные элементы, в нем властвовала очень современная, дорогая Толстому личная философия непринужденной жизни и безгрешного человечества. Возможно, как раз по этой причине писателю требовалось постоянно „укреплять” свое повествование подлинными фактами, убеждать себя и своих читателей в том, что его картина мира и есть самая достоверная, единственно подлинная. Он не искал в источниках, как сам признавался, ответа на те или иные исторические вопросы (он вообще не любил и презирал „вопросы”), но изначально чувствовал себя обладателем последнего знания о мире».
«90% мировой культуры строится на воспроизведении паттернов». Интервью с Игорем Пильщиковым. — «Системный Блокъ», 2025, 29 августа <https://sysblok.ru>.
Говорит доктор филологических наук Игорь Пильщиков: «ChatGPT почему-то совершенно не умеет писать метрическую поэзию. Он никак не способен ни на каком количестве текстов усмотреть, что такое метр и рифмовка. Буквально сегодня я попросил модель 4o сочинить четыре четверостишия элементарным 4-стопным ямбом и получил текст с двумя элементарными же метрическими ошибками. При этом Chat неспособен ни найти у себя ошибку, ни эксплицировать правила, по которым он строит ямбическую строку. <...> Мой коллега по РВБ Евгений Горный попытался научить нейросеть Claude 3.5 Sonnet писать тексты онегинскими строфами на заданную тему. Долго он с Claude маялся, наконец удалось написать онегинскую строфу, но со сбоем в последовательности женских и мужских рифм. Поправили. Увы, через пару итераций Claude забыл схему этой строфы. Ни одну схему, которую он выучил в процессе тренировки, он не был способен запомнить. Или не считал нужным запоминать. Нейросеть понимает, что человек от нее чего-то хочет, и пытается выполнить задачу. При этом она использует какую-то разметку, которая помогает ей что-то написать. Получающийся текст все-таки состоит, как было прошено, из четверостиший или четырнадцатистиший, во многих строках метр соблюден правильно. Иногда даже целое стихотворение выходит без ошибок, но никто не может гарантировать, что следующий сгенерированный текст тоже будет метрически безупречен. Дело в том, что даже самые простые русские классические двусложные размеры (ямб и хорей) довольно сложно устроены».
«Человеческий язык обладает запасом неточности, и в этом залог его выживания и залог нашего взаимопонимания, ведь мы немножко по-разному все слова понимаем. Были бы у нас жесткие значения слов, мы бы друг друга вообще, может, не понимали».
«Встречаясь с коллегами и студентами в разных странах, начинаешь понимать: ничего общеобязательного и общеизвестного не существует. „Известное известно немногим” (любимая цитата М. Л. Гаспарова из „Поэтики” Аристотеля). Фактически нет никакой информации или точки зрения, которая непременно будет общей для всех собеседников. Лучше все разъяснять по максимуму. Однако баланс понятного и непонятного очень трудно удержать: если все понятно, то скучно, если ничего не понятно — неинтересно. Поэтому прежде чем сказать что-то новое, надо убедиться в том, что есть нечто понимаемое нами одинаково или хотя бы сходно, а потом в этом сходном начинать искать различия».
«Дружба народов» — пути и горизонты. В заочном круглом столе принимают участие: Алексей Алехин, Максим Амелин, Мария Ануфриева, Сухбат Афлатуни, Ольга Балла, Евгения Джен Баранова, Ефим Бершин, Мирослава Бессонова, Ирина Богатырева, Игорь Булкаты, Евгений Бунимович, Александр Бушковский, Валерий Былинский, Анатолий Валевский, Николай Веревочкин, Герман Власов, Иван Волосюк, Лилия Газизова, Дмитрий Гасин, Лидия Григорьева, Максим Гуреев, Денис Гуцко, Женя Декина, Александр Джумаев, Сергей Дмитренко, Елена Долгопят, Варвара Заборцева, Вера Зубарева, Денис Драгунский, Шамиль Идиатуллин, Геннадий Калашников, Алена Каримова, Алексей Колесников, Денис Колчин, Константин Комаров, Владимир Коркунов, Андрей Коровин, Анатолий Королев, Илья Кочергин, Марина Кудимова, Игорь Кузнецов, Михаил Кураев, Борис Кутенков, Елена Лепишева, Владимир Лидский, Владимир Лим, Игорь Малышев, Анна Маркина, Александр Марков, Александр Мелихов, Вадим Месяц, Борис Минаев, Марина Москвина, Ирина Муравьева, Вадим Муратханов, Фарид Нагим, Даур Начкебиа, Олеся Николаева, Саша Николаенко, Владимир Нуров, Илья Одегов, Александр Орлов, Сергей Пагын, Сергей Прудников, Валерия Пустовая, Олег Рябов, Владимир Салимон, Диана Светличная, Роман Сенчин, Евгений Сидоров, Олег Сидоров, Евгений Степанов, Тамерлан Тадтаев, Алексей Торк, Амарсана Улзытуев, Алексей Устименко, Илья Фаликов, Мадина Хакуашева, Анатолий Цирульников, Александр Чанцев, Евгений Чижов, Константин Шакарян, Дмитрий Шеваров, Леонид Юзефович. — «Дружба народов», 2025, № 8 <http://дружбанародов.com>.
Говорит Алексей Алехин: «С трудом выжившие „толстые” журналы стали теперь почти последними заповедниками литературы как литературы. Они мало похожи на „толстяков” советского времени и не являются ничьими „органами” (читателям помоложе замечу, что это не то, что они подумали, но тоже к литературе не имеет отношения). Больше схожи, пожалуй, с предшественниками XIX — начала XX века. Это детища бескорыстных усилий кучки единомышленников, заинтересованных в существовании и развитии словесности, спасающих ее в половодье безъязыкого масскульта. Таких журналов, серьезных по уровню, осталось меньше десятка. Из них мне лично по духу, по отношению к культуре близки два-три, вот я в них и печатаюсь. Уже лет тридцать — в „Дружбе народов”. Поэтическая часть журнала издавна была сильной стороной „ДН”, и особенно сейчас. Он дает представительный, под своим углом выбранный (а в журнале, как вообще в искусстве, ценность имеет лишь субъективный взгляд) срез современной русской поэзии. Все поколения, от самого старшего до только входящего в литературу. Почти все лучшие современные стихотворцы здесь печатаются. Не назову имен: терпеть не могу списков, а по отдельности те из них, кому надо, мое мнение знают. О прозе пусть другие пишут. Я ее больше просматриваю, чем читаю, да и не секрет, что тут нынче не так интересно, как в поэзии».
Говорит Александр Чанцев: «Считается, что „толстые” журналы — это что-то закоснелое и ригидное. Это в корне не так, потому что в борьбе за читателя да и собственное существование „толстяки” сейчас — едва ли не самое прогрессивное и инновационное место. Публикации как мэтров, так и совсем молодых авторов, тематические номера, новые рубрики, различные виртуальные круглые столы и опросы, неожиданные публикации — на фоне всего этого какой-нибудь новый литературный портал с фиксированными рубриками проза-поэзия-критика выглядят уже консервативно. И если все перечисленное хорошо, но все же формально, то гораздо ценнее общая открытость „толстых” журналов и особенно „Дружбы”. Здесь автор может предложить какой-то свой неформатный, вне рубрик и даже устоявшихся жанров текст и, коли он интересен и ценен, увидеть его вскоре напечатанным. Говорю все это с основанием, вот, как модно говорить, кейс и практически success story. Редакция предложила мне вести регулярную рубрику в журнале, для меня на волне моих интересов оформилась и тема — религия, философия, творческие и экологические практики, идеи в поле традиции и по его краям».
«В современном мире, где все постоянно меняется, даже вчерашнее выбрасывается на свалку, а у новой модели уже завтра выйдет, может, и совсем неудачное, „обновление”, вещи с историей нужно ценить особо».
А. А. Кобринский. Врачи в окружении Даниила Хармса: из комментариев к его записным книжкам. — «Русская литература» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3.
«Когда [Алиса] Порет в конце жизни писала свои воспоминания о Хармсе, ее фантазия била через край. В ее памяти действительно сохранилось большое количество вполне реальных и конкретных деталей благодаря романтическим отношениям с Хармсом, частым визитам к нему на Надеждинскую, постоянным контактам с общими знакомыми. Однако эти детали она обогащает совершенно невозможными, а подчас и нелепыми выдумками, которые опровергаются документами или ее современниками, а порой — и самим Хармсом в его дневниках. От начала и до конца выдуманы истории о подкладывании клопов Соллертинскому, о набивании сосульками карманов „профессора N” (И. А. Браудо) и тому подобные истории. Как известно, Хармс очень любил рассказывать о себе и своих знакомых яркие, сюжетные, но исключительно выдуманные истории — и, скорее всего, Порет поставила себе вольной или невольной задачей полностью уничтожить границу между вымыслом и реальностью в своих воспоминаниях. Легко опровергаются и другие мелочи: к примеру, ни в одной из записных книжек Хармса нет никаких „плюсов” и „минусов”, которые он ставил бы своим друзьям и знакомым, о чем она красочно рассказывает. <...> Примерно так же надо относиться к ее рассказам о „докторе Шапо”, которые не подтверждаются более ничем, а лишь опровергаются — как мемуарами, так и приведенными документами».
Г. В. Куницын. «Что значит быть евреем?..»: Б. Л. Пастернак и «еврейский вопрос». — «Русская литература» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН), Санкт-Петербург, 2025, № 3.
«Вопрос о том, как именно Б. Пастернак, проповедник „по-новому понятого христианства”, воспринимал свою родовую принадлежность к иудейской культуре, к сожалению, один из наиболее болезненных во всей традиции „пастернаковедения”. <...> Тем не менее, переводя проблему из строго биографического измерения в „жизнетворческое”, мы надеемся показать, какая роль отводилась еврейству и иудаизму в „творческой эстетике” поэта, в системе его представлений об искусстве и роли художника».
«Не подлежит сомнению, что в какой-то мере судьба Живаго сконструирована Пастернаком как „идеальная” биография обобщенного поэта эпохи. То, что главный герой романа русский, — вполне закономерный итог размышлений поэта о „еврейском вопросе”, до какой-то степени это и есть жизнетворческая проекция наконец достигнутого автором преодоления. Гордон же, которому перепоручена еврейская тема, совершает ту же ошибку, что и когда-то автор — ищет внешнего, а не внутреннего преодоления».
Юрий Левинг. Бродский и футбол. — «Знамя», 2025, № 9.
«Тема, заявленная в названии исследования, может показаться далекой от высокой поэзии. Тем не менее мы постараемся осветить одну малоизвестную сторону земных страстей нобелевского лауреата — а именно его увлечение футболом. <...> Как вспоминал [переводчик Аллан] Майерс, первое, что русский гость произносил, прилетая в Англию и входя к нему в дом, было: „Футбол показывают?”».
«В архиве Университета Мичигана сохранились две цветные фотографии начала 1980-х годов, на которых Бродский с Василием Аксеновым разминаются в дружественном дриблинге — играют баскетбольным мячом около дома Карла и Эллендеи Профферов (кто-то из супругов-издателей и сделал этот снимок). Бродский и Аксенов впоследствии рассорились, но фотографии как будто сумели схватить зачатки будущей ревности — бледный Бродский и загорелый Аксенов состязаются, кто ловчее закинет мяч в корзину. Аксенов играет босиком, ноги Бродского — в сандалиях. На первом снимке Аксенов владеет мячом, у наблюдающего за ним Бродского напряженное выражение лица и выжидательная поза. Второй снимок запечатлел момент, когда мяч перешел к Бродскому: Аксенов по-прежнему выглядит уверенным в себе и улыбается, смотря прямо в объектив фотоаппарата».
«Мысленно продолжая составление спортивного раздела семейного фотоальбома поэта, необходимо назвать еще один редкий кадр, относящийся к тому же периоду, сделанный Вероникой Шильц, французской подругой Бродского. На ее снимке Бродский стоит за сеткой футбольных ворот, одетый в рубашку и свитер, то есть не застигнут играющим. Бродский сознательно позирует, объектив поймал его глаза в просвет крупной сетки; задумчивый взгляд поэта направлен немного в сторону. Ныне этот замечательный цветной портрет находится в архиве Шильц в Институте славистики в Париже».
Владимир Микушевич. «Ничего не умирает на Руси…» Беседовали Елена Кукина и Николай Милешкин. — «Формаслов», 2025, 15 сентября <https://formasloff.ru>.
Одно из последних интервью Владимира Борисовича Микушевича (1936 — 2024): «Я перевожу только то, что совпадает с моим опытом. Случалось, конечно, переводить и то, что не совпадает, — особенно в советское время, когда была плановая работа, но и тогда я обычно находил что-то мне родственное. Текст, который тебе чужд, особенно поэтический текст, его переводить бесполезно. Или ничего не получится, или получится что-то другое — может быть, лучше оригинала».
«Самое значительное большое произведение XX века — это „Жизнь Клима Самгина”, пожалуй. Кстати сказать, очень талантливый роман, не оцененный по достоинству. Это русский Пруст».
«„Имя розы” — великолепный в художественном отношении роман. Необязательно разделять идеи его автора. Так же, как не разделяют идеи Толстого те, кто восхищаются его произведениями. Да и идеи Достоевского тоже».
«Что касается „Лолиты” — это два разных романа. По-английски и по-русски. Я предпочитаю роман по-английски».
«На каком языке ты пишешь — к той стране ты принадлежишь». Ректор Литинститута Алексей Варламов — об использовании ИИ при создании книг, невозможности борьбы с прошлым и романе, вышедшем в свет из-за ошибки. Текст: Иветта Невинная. — «Известия (IZ.RU)», 2025, на сайте — 4 сентября <https://iz.ru>.
Говорит Алексей Варламов: «История русской литературы долгая. И 30-летний, ну чуть больше примерно, период, когда царила абсолютная свобода, — это скорее исключение. Сейчас мы в каком-то смысле вернулись в привычное русло. Хорошо это или плохо — посмотрим по результатам. Все-таки, справедливости ради, нельзя сказать, что 30 лет свободы дали нам более прекрасную, интересную и великую литературу».
«Литинститут — это учебное заведение, в котором работают разные люди с разными взглядами, у каждого может быть своя точка зрения. У нас нет и не было в прошлом какой-то единой идеологической установки. Это традиция института. Кстати, символично, что он находится в усадьбе, в которой родился Александр Иванович Герцен, западник. После рождения Герцена усадьба стала славянофильским гнездом. Там бывали Аксаков, Хомяков, Киреевский, Гоголь — писатели-славянофилы. И тот факт, что в одном месте выросли два дерева русского общественного движения — западники и славянофилы, — очень важен».
«Было бы несправедливо сказать, что наша культура в одночасье оскудела. Сказать, что мне совсем не жалко уехавших, я тоже не могу, потому что среди них есть и хорошие писатели. В конце концов все рассудит история. Мое отношение к этим событиям заключается в том, что если есть закон, его надо соблюдать. Даже если закон несправедливый — это лучше, чем его отсутствие. Поэтому живем в тех обстоятельствах, которые нам даны, встречаемся [на книжной ярмарке] с теми писателями, которые здесь живут и работают, а их немало, и находим в их книгах пищу для ума и сердца».
Не расставаясь с белым пальто. Как Зинаида Гиппиус политизировала русский литературный процесс. Беседу вел Алексей Черников. — «Сноб», 2025, 11 сентября <https://snob.ru>.
Говорит Борис Кутенков: «Портрет Зинаиды Николаевны сейчас кажется полупародийным: все эти переодевания в белое в жизни и одежде („я могу носить только белое”), лорнеты и эпатирующие фразы про „жареных младенцев на обед”… Все это уже из серии анекдотов театрального Серебряного века. Гораздо большему, как мне кажется, учат ее статьи и в целом образ культуртрегера».
«Стихи ее сейчас читать невозможно, как мне кажется, но интересна она не этим. Что-то живое прорывается через душную толщу символистских абстракций, когда возникает эмоция — хладнокровно выраженного презрения, как в концовке стихотворения, посвященного Блоку („Я не прощу. Душа твоя невинна. / Я не прощу ей никогда”). Или всепроникающего гнева, как в чрезмерно декларативной „Блевотине войны…” (которую помню наизусть с восьми лет). Но неталантливый поэт может остаться в истории литературы каким-то своим „финтом ушами”: болезненным вниманием к версификации, как Брюсов, или эпатирующей выпяченностью физиологической, изнаночной стороны жизни — подобно Тинякову. Здесь нет ни того, ни другого: хочется вспомнить мандельштамовское „А он ответил любопытным ‘вечность’”, ознаменовавшее его разрыв с принципами символизма. Зинаида Николаевна всю дорогу отвечала „вечность” на простое „Который час?” — в этом парадоксальным образом видится и последовательность, верность своим взглядам, и поэтическая неподлинность».
«Думаю, в наши дни Зинаида Николаевна активно вела бы соцсети и учила, как жить».
Елена Невзглядова. Еще раз об Адамовиче. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 9.
«Но вот Адамович говорит: „У меня нет сына. И, пожалуй, слава богу, что нет. Потому что если бы у меня был сын, я не знал бы что ему сказать”. „Как мне жить?” — мог спросить шестнадцатилетний мальчик, и Адамович говорит, что, если бы он хотел добиться успеха в жизни, рецептов сколько угодно, но умный мальчик спрашивал не об этом. И Адамович, понимая, что не проповедей от него ждут — надо работать, надо быть честным и смелым, надо уважать чужие мнения и т. д. — все-таки дает совет: „Как там сказано: ‘учитесь властвовать собой’? Так вот, не ‘властвовать’, а ‘жертвовать’: учитесь жертвовать собой! Не очень собой дорожите, а остальное приложится… Да, приложится, даже если с такими советами, как мои, и умрешь ты где-нибудь под забором, не оставив никакого следа ни на каком ‘поприще’. Вот насчет ‘поприща’ ничего сказать не могу — но ведь ты не об этом и спрашивал, не об этом, нет?” Какой, не правда ли, удивительный совет? Совет, напрямую адресованный нравственному чувству и находящийся в остром конфликте с тем, что приносит жизненный успех».
Анна Платанова. Николай Бердяев и Мартин Хайдеггер. К вопросу о понимании времени и основаниях экзистенциальной философии. — «Философия» (Журнал Высшей школы экономики), 2025, том 9, № 3 <https://philosophy.hse.ru/issue/view/934>.
«На вопрос, что же есть это Ничто, Хайдеггер не стремится ответить позитивно, не дает он содержательного ответа и на вопрос о смысле бытия. „Ничто — не предмет, ни вообще что-либо сущее. Оно не встречается ни само по себе, ни пообок от сущего наподобие приложения к нему. […] Ничто не составляет, собственно, даже антонима к сущему, а исходно принадлежит к самой его основе. В бытии сущего совершает свое ничтожение Ничто” (Хайдеггер, Бибихин, 1993). Бердяев отдает должное Хайдеггеру за подобную постановку вопроса... <...> Однако саму постановку вопроса он не считает в данном случае достаточной».
Н. Н. Подосокорский. Фома Опискин как исторический романист, и его исторический роман о Новгороде в повести Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». — «Достоевский и мировая культура» (ИМЛИ РАН), 2025, № 3 (31) <http://dostmirkult.ru>.
«В этой статье мы попытаемся, насколько это возможно, реконструировать один из литературных замыслов Фомы Фомича Опискина, известный как „начало исторического романа, происходившего в Новгороде, в VII столетии”. Прежде всего, необходимо заметить, что сама тема древнего Новгорода, до его превращения в один из провинциальных городов общерусского государства, по-видимому, вызывала у Фомы Фомича особый интерес. Так, он специально упоминает историческую повесть Н. М. Карамзина „Марфа-Посадница, или Покорение Новагорода” (1803), посвященную упразднению Новгородской республики и окончательному присоединению ее к Московскому государству в 1470-е годы, хотя, по признанию Опискина, лично он „уважает бессмертного Карамзина” вовсе не за такие сочинения, и не за его „историю” (в которой, как известно, также немало места было уделено описанию древнего Новгорода).
«Отметим, что в эпоху формирования Фомы как исторического романиста в России также вышло немало исторических романов о Новгороде, откуда он мог почерпнуть (необязательно для их повторения, но, возможно, для их художественной трансформации) какие-то идеи, выражения, черты героев, повороты сюжета, элементы структуры и проч. для своего будущего романа».
«Нет никакой необходимости дополнительно описывать дурные и сомнительные черты характера Фомы Фомича, так как это уже с лихвой сделал сам рассказчик, но важно подчеркнуть, что Опискин всерьез (в меру своего дарования) устремлен душой и умом в возвышенный мир искусства, и что сторона его личности, связанная с сочинением исторических романов, гораздо глубже, чем может показаться, если не быть погруженным в проблематику, которая его по-настоящему занимала».
Письма Сергея Довлатова к Льву Лосеву начала 1980-х годов. Публикация Елены и Катерины Довлатовых. Вступительная статья Андрея Арьева. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2025, № 9.
«28 декабря <1982>
Дорогой Леша!
Я был очень рад получить Вашу открытку (две), ибо мне казалось, что между нами, как говорится, пробежала кошка. Связано это ощущение было с тем, что Вы, затевая альманах, не предложили мне в нем сотрудничать. Как Вы догадываетесь, мне совершенно безразличны все русские издания, все, что я пишу, я заранее представляю себе в виде книжек, переведенных в дальнейшем на симпатичные мне языки Европы, Азии и Америки, так что во всей этой истории меня волнует лишь Ваше человеческое отношение ко мне, и если оно остается благосклонным, то тогда все в порядке. <...>».
«20 сент<ября 1984>
Дорогой Леша!
Дело, конечно, не в Вас и не в Вашей книжке. Есть русская пресса, и есть ситуация в этой прессе. И в этой ситуации я хотел бы выглядеть нейтральным, сонным и пассивным. Будь я тверже, бескорыстнее и успешнее в литературных делах, я бы никаких русских газет и журналов не читал, ничего бы в них не публиковал и выпускал бы только книжки. Надеюсь, когда-нибудь так оно и будет. (После смерти?)
Копелев не только старый дурак, но и благородный человек <...>».
Юлия Рахаева. Лошадью ходи! Век воли не видать… О шахматах в литературе. — «Сибирские огни», Новосибирск, 2025, № 9 <https://www.sibogni.ru>.
«Или читаю я рассказик Александра Куприна „Марабу”, написанный в 1909 году. И понимаю: а ведь Ильф и Петров (ну или кто-то из них) тоже, похоже, его читали! Там молодой человек от нечего делать начинает троллить (как бы мы сейчас сказали) шахматистов, похожих своей серьезностью на птицу марабу. Он делает на всех досках ход е2-е4. А как дальше, не знает, начинает откровенно валять дурака. Когда шахматисты пытаются возмутиться, он им говорит, что играет гамбит Марабу».
Чудо движения. О жизни стихов в моменте, тихом следе поэта и чувстве сопричастности. С Григорием Князевым побеседовал Юрий Татаренко. — «НГ Ex libris», 2025, 2 октября <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.
Говорит Григорий Князев: «Галина Гампер, мой первый учитель в литературе, в 2012 году сказала: „Все, я спокойна за Гришу, у него наконец заработал моторчик”. И дала, доверила мне почтовый адрес Александра Кушнера. Я написал ему, и он мне ответил большим письмом от руки. У меня есть пять или шесть развернутых писем от него. Я их вывез в Питер со своим архивом. Потом общение с Кушнером продолжилось по электронной почте. Он меня всегда поддерживал, писал, что мои стихи не случайные, присылал важные формулировки того, что должно быть в хороших стихах — к примеру, поэтическая мысль, точность языка. Я рад, что мы продолжаем переписываться. И хотя я стал одним из учеников живого классика, но, как ни крути, нет, я не Кушнер, я другой!..»
«Не так давно Павел Крючков знакомил нас со своей коллекцией голосов знаменитых поэтов. Может возникнуть вопрос: что дает молодому литератору звучание Ахматовой? Появляется чувство, что все живы, все рядом, все в одной лодке. То есть чувство сопричастности. А еще — ответственности. Нам идти за Ахматовой, Пастернаком, Мандельштамом, Цветаевой и многими другими. Как же можно быть недостойными их, не соответствовать им, огорчать наших великих предшественников, наших старших учителей? Мы не имеем такого права».
Юрий Юдин. Лидия Гинзбург и мировая революция. О жанре советского авантюрно-политического романа. — «НГ Ex libris», 2025, 4 сентября.
Среди прочего: «Жанр АПР [авантюрно-политического романа] был настолько популярным, что Корней Чуковский написал на него пародию: роман „Бородуля” (1926). Это пародия в квадрате, потому что почти во всех авантюрно-политических романах и без того ощутим пародийный компонент. В силу этой избыточности роман у Чуковского не получился, хотя там есть ряд очень смешных эпизодов».
«Итак, младоформалистка Лидия Гинзбург примкнула к уже готовой традиции. В 1931 году, когда ее роман был сдан в издательство, он казался достойным завершением уходящего жанра. Но в результате цензурных проволочек „Агентство Пинкертона” появилось в продаже лишь в 1933-м и выглядело очевидным анахронизмом».
Составитель Андрей Василевский