Неясные предметы

В один, безусловно туманный и мглистый, день Леонардо да Винчи сделал такую запись: «Неясными предметами ум возбуждается к великим изобретениям».

Как многое в его записных книжках, эти слова двусмысленны и загадочны. С одной стороны, здесь — секрет живописца, нашедшего для своих картин особую смесь света и тени, некую дымку, дающую свободу фантазии всем, кто их рассматривает. С другой — видения тех невероятных, не существовавших в XV — XVI веках машин, представших конструктору да Винчи.

Я не художник, поэтому меня мало волнует соотношение света и тени. Лишь когда мой сосед напротив развешивает постиранное белье, я радостно замечаю, что белые майки и кальсоны отбрасывают совершенно черные тени. А черные тени, в свою очередь, отбрасывают совершенно белые майки и кальсоны.

Я не конструктор, поэтому не морщу лоб, примеряясь к окружающей дымке, чтобы вытащить из нее пробивающую любые стены бомбарду или непробиваемую повозку, без которых обычно не могут жить коронованные особы.

Меня влекут только неясные предметы. Прячась в сверкающей непроницаемой синеве, они невидимо обступают нас и порой, как острый камень, завернутый в целлофан, прорывают обертку и выглядывают наружу.

Выдумок здесь не будет.

 

 

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

 

Впервые это случилось, когда я вышел в город на поиск необычных личностей. Время от времени меня тянет на такие розыски. К собственной досаде и одновременно усмирению подчас хочется узнать, что ты не одинок, есть и другие необыкновенные люди, и они живут и мучаются не хуже, а то и лучше тебя.

Конечно, таких нелегко встретить. Вот и в тот день мне для начала попался человек в одном ботинке. Прохожие на него косились, а я прошел, не оглядываясь. Что тут необычного? Возможно, погруженный в свои мысли, он просто забыл надеть второй ботинок. Или отдал его в починку. Или просто привык обходиться без него.

На действительно самобытную особу я наткнулся возле автобусной остановки. Это была очкастая старушка, выделявшаяся своей шляпкой. Бывают такие шляпы, что устраивают полное затмение хозяек. Вся в завитках и шнурках с медными наконечниками, она с одного бока походила на облезлую палатку, выдающую себя за дворец, с другого — на ханский шатер, ушедший по выслуге лет под дом престарелых.

Но не головной убор отличал бабушку от скопившегося на остановке народа. Вместо того чтобы, как все остальные, с увлечением ждать автобуса — у ожидающих городского транспорта прекрасные лица моряков, высматривающих с корабля долгожданную землю! — она доставала из сумки монетки, прищурившись, бросала их на тротуар и застывала в воздухе так, будто ее вбили в него по самую шляпку, по палатку, по макушку шатра.

Бабушки обычно не разбрасывают деньги. По традиции, явно заведенной не ими, старушкам, как правило, положено быть бедными и беречь каждую копейку.

Нарушающая давнюю традицию бабуля настолько меня заинтриговала, что мне удалось невероятное. Часто говорят: «Надо взглянуть на ситуацию глазами другого человека». Но как это возможно, если я смотрю на мир синими, а другой, например, карими или совсем зелеными, да еще с линзами?

Тем не менее я сам не заметил, как очутился за старушечьими очками и взглянул на мир чужими глазами. Доказательством тому было неожиданное появление под ногами нескольких щелей и прорезей, абсолютно не замеченных мной раньше.

Это не были простецкие трещины и извилины, которые, рискуя попасть под колеса велосипедов, выбегают на любую асфальтированную дорожку лишь бы показать, что у них за пазухой есть жменя травы, а то и целый муравей.

Нет! Передо моим, то есть бабушкиным взором четко вырисовывались геометрически правильные, одинаковой ширины и длины щели бесспорно технического происхождения. И вот в эти небывалые прорехи в земле и кидала с азартом медяки старушка.

Казалось, она ожидала, что, поглотив монетку, земля, как гигантский торговый автомат, в ответ выбросит что-то соответствующее собственным размерам, например, воздушный замок с галантным дворецким и сонмом слуг, розовый роллс-ройс и к нему несравненный крем, превращающий пенсионерок в юных красавиц.

Меня тоже подмывало высыпать в эти соблазнительные прорези всю мелочь. Вдруг взамен передо мной блеснет и откроется хрустальная дверь в сад чудес, о которой мечтают все бродяги, и останется только шагнуть за порог.

Но, как всегда, выходя в город на поиски необычного, я оставил кошелек дома. Легко и безопасно гулять по городу без копейки за душой. Не карман денег, а карманная пустота настраивают нас на возвышенный лад.

Стоило подумать о деньгах, как чудеса прекратились и старушка мигом вытолкала меня наружу. Кому приятно, если ему в голову, будто в занятое лишь им купе, внезапно вскакивает посторонний безбилетник и плюхается у самого окошка.

Я снова увидел обычный серый тротуар без всяких таинственных скважин и отверстий и чудаковатую старуху, которая зачем-то разбрасывала монеты по асфальту. Асфальт не реагировал. Из него не выкатывалась даже банка сока, не вырастал из прошлого граненый стакан с шипучкой.

Вот так выяснилось: важно не только увидеть неясные предметы, надо еще понять их назначение и способ использования. Вполне возможно, втисни старушка в открывшуюся в тротуаре щель не монетку, а свою шляпку с прибавкой очков, все ее мечты мгновенно бы сбылись.

Осторожно, будто подо мной был не твердый тротуар, а сплошные вымыслы и домыслы, я пошагал от автобусной остановки с заждавшимися на ней матросами, к которым наконец подъезжала желтая, с порядковым номером на лбу земля.

Может, кому-то для исполнения заветных желаний нужно, чтобы в бездонную нездешнюю щель свалился не плоский медяк, а заглядевшийся на происходящую сцену зевака.

Какая земля? При чем тут земля? Космическая пустота у нас под ногами.

 

 

ИЗ РАССВЕТНОЙ ПУСТОТЫ

 

Второй неясный предмет я увидел собственными глазами.

Самая важная и трудная работа у меня на рассвете. Подперев щеку кулаком у окна, надо изо всех сил таращиться на небо, ожидая, что с него упадет хотя бы строчка, хотя бы несколько слов!

«Кидай пустое!» — с досадой говорил дед, когда я подростком глубокомысленно открывал тетрадку с беспомощными детскими стишками.  И мать, горестно наблюдавшая за мной, повторяла то же самое.

Но как бросить пустое? Его и ухватить-то трудно, а схватив, невозможно от него отвязаться. Тряси ладонями, дуй на них — оно сквозь пальцы разлетается и все равно остается на пальцах. Ничего другого твои руки удержать уже не в состоянии.

На оконное стекло села мошка. Я привстал, чтобы отогнать ее. Уму непостижимо, как одна-единственная мошка может заслонить все на свете. Но это была не мошка.

Вдали, правее трубы мусорного завода — еще одно родственное мне возвышенное создание — виднелась еле заметная точка. «Перед тем, как поставить точку, надо хоть что-то написать!» — с досадой пробормотал я небесам.

Когда в Москве вышел мой первый сборник стихов, мать уже похоронили. У меня было дурацкое желание — зарыть тощую книжонку в землю на ее могиле: «Видишь, все же это не пустое!» Молодые поэты и не на такое способны!

Темная точка направлялась в мою сторону. Самолет? Но наплывающего гула не было слышно, и оконное стекло не впадало в дрожь. «Ну, тогда вертолет или другая летучая гадость!» — отмахнулся я от передвижной точки, взявшей на себя функции мошки по закрыванию от меня горизонта.

Дед лежал в узком гробу, обтянутом красной материей. Внимательному взгляду было заметно, как комнатные вещи стушевались перед ярким гробом, отступили в тень, а сложенные дедовские ладони белеют, будто чужие, отдельно приставленные к телу.

В день смерти с ним была только соседка, изредка навещавшая его. Увидев, что дед кончается, она вспомнила, что отходить надо со свечкой в руках — иначе не найдешь дорогу на небеса! — и заметалась по дому в поисках свечи. Не найдя ее, подожгла скрученную в трубочку газету и вложила деду в руки.

И вот я не плакал, не горевал, а с гордостью, даже с самодовольством — ну как же, профессиональный писатель! — подмечал, как изменилась знакомая комната, думал, что эпизод с газетой надо вставить в какой-нибудь рассказ.

Зарывать новую мою книжку в дедовскую могилу не стоило. Он наверняка от своих воззрений на литературу и после смерти не отказался.

По мере приближения непоседливой точки становилось понятно, что это не летательный аппарат, а простая птица. Кто в городе перечеркивает небо, мешая ему даже рот открыть? Голуби, вороны… Скорее голубь! Выходя на террасу, хорошо слышишь их стоны сверху, будто вверху не крыша дома, а больничная палата.

Главное для меня всегда сверкало впереди. Там были мои лучшие книги, удивительные друзья, восхищенные читатели. А все, что происходило в текущий — как же долго и нелепо он тек! — момент: жалкий угол в Бескудникове, водка из-за пазухи таксиста, чья-то поставленная в угол, как желтый ребенок, гитара — было временным, ненастоящим. Улетая в чужие края, я даже ни с кем не попрощался. Зачем? Мое будущее сидело в эконом-классе вместе со мной.

Все-таки это был не голубь, а размашистая ворона. Не меняя курса, она целеустремленно следовала в мою сторону. «Ничего, кроме „кар-р-р”, я сегодня не запишу», — обреченно пришло в голову.

Чем дольше я живу на тряских островах — похоже на начало стихотворения, но это проза! — тем меньше вспоминаю о будущем. О нем теперь часто говорит моя верная жена. «Сколько хороших писателей по-настоящему издали и прочли только после их смерти!» — убеждает она меня.

И я охотно соглашаюсь.

Надо же! Ворона не просто летела ко мне, она еще несла с собой какой-то подарок. Что-то длинное, изогнутое, блеснувшее зеленым на солнце. «Подобрала целую ветку и тащит для гнезда», — поразился я грузоподъемности вороны, не отдавая себе отчета, что в клюве у нее самый настоящий неясный предмет.

«Сколько поэтов и прозаиков были не замечены при жизни и стали знаменитыми, когда умерли!» — подбадривает меня заботливая супруга.

И я усиленно киваю головой. Последней надежды не лишают. А ведь это действительно самая последняя надежда!

Ворона не думала о гнезде. Умнейшая в мире птица, героиня мифов, посланница богов летела ко мне и несла — наконец-то счастливо догадался я — свежую, блещущую росой лавровую ветвь!

Над нашей террасой она ее выронила, и на бетонный пол упало нечто совершенно неожиданное. Переход одного элемента в другой, как формулировал Леонардо, кончился. Мошка, ставшая точкой, точка, представлявшаяся воздушным судном, воздушное судно, притворяющееся голубем, голубь, оказавшийся вороной, несли не зеленую ветку, а грошовую вешалку из зеленой проволоки.

«Зачем она вороне?» — тупо подумал я. «Черный фрак хранить!» — насмешливо отозвался чей-то голос.

Оставалось поверить, что, хотя здешний мир удостоил меня лишь никчемной вешалки, в других чудесных мирах, откуда происходят все неясные предметы, уже срезали ветку, чтобы увенчать меня лаврами.

Вешалку я сначала хотел выбросить. Но потом раздумал. Протер ее от пыли, поместил в шкаф и повесил на нее все свои надежды.

 

ШКАФ ВИШНЕВОГО ДЕРЕВА

 

Тому, кто редко бывает на Земле, иногда интересно пройти по земле. Из провинциального университета, заключившего со мной контракт на три года, я любил возвращаться домой задворками. Вдоль узкой дорожки между огородами торчал длинный ряд шестов с пропеллерами, сделанными из пустых пластиковых бутылок. Как взвывали эти пропеллеры, когда сверкающее вдали море делало длинный выдох в их сторону!

Я всходил на деревянный мостик над маленькой речкой и верил, что стоит нажать на едва заметную сверху вмятину в перилах, где недавно валялось стрекозиное крыло, как многомоторная дорожка с пропеллерами и мостиком грузно оторвется от почвы и взмоет вместе со мной над рисовыми полями.

Меня удерживали две вещи: неоконченный контракт и видневшаяся за мостиком лачуга, возле которой я всегда замедлял шаги. Это был ветхий-преветхий домик из рифленого железа с такой кособокой трубой на крыше, что он мог бы запросто позировать для художника, иллюстрирующего сказки.

Несомненно, в домишке проживал добродушный маленький старичок, куривший трубку, и пухлая трогательная старушка, которая беспрестанно спрашивала: «Не откушать ли вам киселику?» Фу ты, черт! Какой тут на островах киселик? Разумеется, она говорила: «Не поесть ли вам сасими?»

Придумав обитателей хибарки, следовало обставить ее мебелью. Но, к моему удивлению, это произошло само собой без всякого вмешательства. Передо мной моментально возник тяжеловесный старинный шкаф вишневого дерева. Точнее говоря, я не знал, какого он дерева. Но если б его делали из звуков, ничего лучше шкафа из вишневого дерева нельзя было придумать.

Дверцы шкафа украшали вычурные бронзовые ручки в виде четырехлистников. «Это же счастливый клевер!» — догадался я. В детстве такой полагалось немедленно съесть. Пока киселика не приготовили!

Повыше четырехлистников светились два круглых зеркала в темных проплешинах, идущие едва заметной рябью, словно с тыльной стороны на них дул таинственный, неощутимый в комнатах ветер. Подобному шкафу не к лицу было хранить одежду. «Единственное, что могло бы в нем лежать, — думал я, — стрекозиное крыло».

Каждый день, отделавшись от лекций, я останавливался возле домика и всякий раз сквозь закрытую дверь и решетчатые, затянутые бумагой окна мой взгляд натыкался на диковинный шкаф со счастливыми, но, к сожалению, несъедобными ручками и с замшелыми дискообразными зеркалами, напоминавшими иллюминаторы.

И немедленно в одном иллюминаторе появлялась кудрявая голова старичка с кудряво дымящейся носогрейкой, а во втором — голова уютной хозяюшки в волнистом домашнем чепце. И один иллюминатор любезно предлагал другому: «А не закусить ли вам коржиком с маком?» Но тут же спохватывался и исправлялся: «А не отведать ли вам суси с морским ежом?»

Включив однажды местные новости, я пораженно увидел в телевизоре знакомую лачугу и полицейскую машину возле нее. Домишко снимала девяностолетняя женщина со своим 67-летним умственно отсталым сыном. За жилье они платили нерегулярно, а последние месяцы совсем не платили. Владелец дома обратился в суд, и вчера утром полиция предупредила неисправных съемщиков, что к полудню они должны освободить помещение. Когда полицейские приехали к часу дня, мать и сын законопослушно висели каждый в своей петле.

Телеэкран показывал две нищие комнатки с потрепанными татами. Никакого вишневого шкафа там не было и не могло быть. Лишь теперь я осознал, что видел неясный предмет. Нормальные предметы сквозь железные стены не проступают!

«Мертвую мать нашли в комнате, а сына — в шкафу», — бесстрастно закончила дикторша.

В шкафу! Я понимал, что речь идет об обычной в здешних домах глубокой нише с раздвижной дверью фусума, но передо мной все равно стоял старинный массивный шкаф. Неужели бедолаги, ютившиеся внутри домика, не заметили того, что я видел снаружи, и не поняли его предназначения?

Вдруг забившемуся в кабину с двумя иллюминаторами несчастному надо было не накидывать на шею веревку, а нажать чуть заметную вмятинку в полу или на потолке, чтобы вмиг перенестись туда, где не знают ни денег, ни заржавленных хибарок.

Ведь когда ничего не остается, должно же оставаться под рукой хотя бы стрекозиное крылышко.

 

 

НАСТЕННОЕ ЧУДОВИЩЕ

 

Просыпаясь ночью, я обязательно выглядываю в окно. Такая привычка появилась еще в детстве. Выскочив, как из пожара, из очередного кошмара — мне тогда часто снились страшные сны! — я с надеждой выглядывал из-за плотной шторы на улицу: не заступил ли уже на пост, прогнав темноту, оловянный солдатик рассвета?

Укрепилась эта привычка и после услышанной в молодости жуткой истории, как один человек проснулся среди ночи и с подпрыгнувшими на макушке волосами увидел над собой чью-то застывшую неразборчивую фигуру. Это был больной сосед, неведомо зачем забравшийся к нему через открытое окно.

Не раз и не два за оконными стеклами меня ждали хорошие встречи. Чаще всего, это была полная луна, поражающая неимоверной чеканностью своих черт. С теми, кто таращится на нее, когда все спят мертвым сном, она обходится с особенным блеском.

Или осторожно высунешь нос между шторами — шторы лучше не колыхать, чтобы не выдать свое присутствие за ними! — а к окну прислонилось широкое белое лицо снегопада. И на этом большом добродушном лице большими белыми буквами написано, что все его старания и желания сводятся лишь к тому, чтобы ты спал спокойно и уютно.

Неплохо также встретить за окошком холодный дождь, позвякивающий мелочью в кармане и неизменно уверяющий тебя, как же здорово, что ты имеешь крышу над головой! Не будь ее, дождю пришлось бы барабанить прямо по тебе, а это совсем другая громкость, и у капель теряется прыгучесть.

Но недавно я пережил такое, что задумался: может, перестать глазеть по ночам в окно?

В сезон дождей, когда на островах иссиня-тревожно и как-то судорожно цветет гортензия, мне пришлось ночевать на пятом этаже захолустной гостиницы в унылом номере с окном, выходящим на черную лестницу и бамбуковые заросли.

Из допотопного, с трудом ожившего кондиционера полетела какая-то труха, и я, ругая последними словами гостиницу, влажную — хоть выжимай! — духоту и совершенно ни в чем не повинную гортензию, раздвинул окошко с дырявой сеткой и рухнул на кровать.

Глубокой ночью, обливаясь горячечным потом, я проснулся, сел на краешек постели и, конечно же, машинально глянул в окно. И вмиг струйки пота, текущие по мне, стали ледяными.

На массивной бетонной опоре за окном я с ужасом и омерзением увидел распластанное на нем чудище, смахивающее то ли на гигантского варана, то ли на не меньших размеров игуану. У него было изогнутое в полукольцо жирное толстое туловище, вытянутая шея и повернутая в мою сторону приплюснутая голова.

Секунды три я, оцепенев, ждал, что вот-вот отвратительная тварь бросится ко мне в комнату, как вдруг увидел, что это никакое не чудовище, не выгнувшийся с угрозой варан, не игуана, а всего лишь огромная, жирно намалеванная на бетоне цифра 5, обозначающая мой этаж и не собирающаяся ни на кого нападать.

Это было настолько невероятное превращение, что я снова и снова вглядывался в развалистую цифру, пытаясь обнаружить только что увиденное чешуйчатое грузное туловище, хищную плоскую голову и вздыбленный кверху хвост. Но ничего, кроме мечты презренных зубрил, передо мной не было.

Кто-то скажет: обман зрения. Но если нас обманывают собственные глаза, на что способны вещи и предметы, особенно неясные, лежащие вне нашего тела?

Не станем говорить о непреходящей человеческой вере в магию цифр. Достаточно лишь взглянуть на их внешний вид, чтобы увидеть: все они произошли от рыб, птиц, млекопитающих. У всех — жабры, перья, клыки.

Но самых жутких фантастических существ мы совершенно забыли, потому что они, поняв, как с нами нелегко ужиться, давно научились превращаться во что угодно. Вглядитесь в шляпу, вскочившую на крючок, в гитару, ни за что ни про что поставленную в угол, в маленького оловянного чиновника, любящего свою маленькую машину и жену…

А еще лучше — посмотритесь в зеркало. Если нет старинного, круглого, покрытого неуловимой рябью, сойдет любое. Проверьте себя со всех сторон. Вы это или не вы? Или отчасти вы, но в некоторой степени и не вы? Или абсолютно не вы? Признайтесь об этом не мне — я и так о вас все знаю. Шепните по секрету хотя бы своему отражению на стеклянное ухо.

Не хотите? Тогда выгляните ночью в окно. Твердо обещаю вам дождь, снег или настоящую полновесную луну! Только не шевелите шторами, чтобы не привлечь внимание тех, кто смотрит на вас снаружи.

 

 

ПТИЦА С СИНЕЙ ГОЛОВОЙ

 

Моя любимая жена перестала ободрять меня и себя. Недавно с сияющим лицом вошла в комнату и радостно сказала: «Знаешь, я вдруг поняла: не надо ни о чем волноваться! Все твои стихи и проза будут однажды изданы, прочитаны и переведены. Поверь мне!»

И у меня язык не поднялся пошутить, возразить, помешать ее счастью.

Вот она, помыв посуду и полив цветы на террасе, записывает дела на сегодня. Из природной бережливости жена делает это на обратной стороне моих черновиков. Я не возражаю против такого использования рукописей. Мне даже весело замечать, как на мои неразборчивые каракули с чистой стороны листа накладываются совсем другие слова, написанные другим, аккуратным почерком.

На черновике с трудом можно разобрать: «В один, безусловно туманный…» А с обратной стороны читается: «Купить бананы!» По фразе: «На оконное стекло села мошка» бежит: «Хлеба осталось немножко». На предложение: «Не откушать ли вам киселику?» наслаивается: «Позвонить Севику!»

Один мир отличается от другого, но порой рифмуется с ним. Поэты знают, что это означает!

Точное расстояние между двумя различными мирозданиями давно вычислено и известно. Оно не превышает 0,09 миллиметра — толщину бумажного листа А4.

— Опять я обо что-то ударилась, — жалуется жена, демонстрируя синяк на голени.

В последнее время у нее на ногах стали появляться следы от ушибов.

— Кажется, ни на что не натыкалась, ничего не задевала, — недоумевает она. — Откуда?

Я не отвечаю. Не люблю заранее рассказывать свои недописанные рассказы. Жена сама прочтет этот текст — она мой первый и главный читатель! — и узнает, что сталкивается с неясными предметами. Чем старше мы становимся и чем больше о них размышляем, тем ближе они придвигаются.

Представляя себе дорогу к ним, я с улыбкой думаю, что это единственная дорога, в которую не нужно собираться. Боишься потеряться в миллиметровой темноте? Подожги черновики. А лучше найди за шкафом случайно и ни за что доставшуюся тебе драгоценность — прозрачное стрекозиное крылышко… Легкое и шаткое, как стрелка компаса, оно покажет правильное направление.

Чьи-то легкие осторожные шаги доносятся до меня с террасы. Я привстаю из-за стола и выглядываю в открытое окно. Луна, дождь, снег.... Кто тут?

Птица с синей головой разгуливает возле кадки с розмарином, расхаживает мимо густого базилика и высокого вереска. Удивительная голова у этой птицы! Она такой густой, концентрированной синевы, что необходимо срочно решить — возможно, решается судьба всего белого света! — у нее такая голова, потому что небо синее, или небо синее, потому что у нее такая бесподобная голова?

Конечно, я выбираю второй вариант. Небу моя поддержка не нужна.

Птица или, может, не птица, а совершенно другой мир одобрительно косится на меня — они всегда исподтишка за нами наблюдают! — и перепархивает на соседнюю террасу.

Дует ледяной северный ветер, солнце светит что есть мочи.

— Пинь-пью! Пинь-пью! — слышу я голос невидимой птицы.

Господи, я тоже пью! И белое вино, и красное. И еще коньяк, шампанское, пиво... Пожалуйста, дайте мне хоть раз попробовать волшебный напиток Пинь, от которого поют и летают, летают и поют!