Кабинет
Алексей Коровашко

Мнимый Ильенков

Борис Викторович Томашевский, характеризуя состояние дел в пушкино-ведении, сложившееся к середине 1920-х годов, писал: «Совершенно естественно, что произведения Пушкина интересуют нас не только в качестве изолированных образцов художественного слова, но как элементы художественного единства — творчества Пушкина. И поэтому в произведениях его мы ищем не только индивидуальных „красот”, но и соотношение их ко всему интегральному творчеству. Совершенно иначе мы будем расценивать какое-нибудь стихотворение, если узнаем, что оно принадлежит, предположим, не Вердеревскому, а Пушкину, — ибо художественная индивидуальность Вердеревского для нас менее значительна, чем индивидуальность Пушкина. Мы склонны изучать не произведения, а сквозь произведения — творчество — это эволюционирующее единство художественной системы. И чем интереснее творчество в целом, тем естественнее жажда узнать как можно больше о нем, прочесть как можно больше произведений Пушкина. Отсюда — единственный вывод — несколько наивное — но психологически неизбежное — требование полноты изданий Пушкина, раздававшееся в литературе по поводу каждого нового издания. Отсюда — совершенно естественно возникают поиски новых, неизданных произведений Пушкина, жажда по „неизданном Пушкине”.  А прямым результатом этого является методологическая нестрогость в приписывании Пушкину различных произведений. Если таким заманчивым является найти новую строку Пушкина, то как устоять против соблазна переоценивать аргументы в пользу принадлежности Пушкину того или иного произведения, как устоять против гипноза хотя бы и слабой аргументации, если в центре аргументации — имя Пушкина»[1].

Эти суждения вполне применимы и для оценки тех процессов, которые происходят, пусть и со значительно меньшей степенью интенсивности, в современном «ильенковедении» — совокупности изысканий, связанных с биографией и творчеством Эвальда Васильевича Ильенкова (1924 — 1979), по праву считающегося одним из крупнейших советских философов, значение работ которого не сошло на нет после крушения СССР. Чтобы наше утверждение не показалось выражением сугубо субъективного мнения, проделаем простой эксперимент: заменим в цитате из книги Б. В. Томашевского фамилию Пушкин на фамилию Ильенков, а литературоведческую лексику на терминологию, так или иначе связанную с «любомудрием». В итоге у нас получится следующий текст: «Совершенно естественно, что произведения Ильенкова интересуют нас не только в качестве изолированных образцов философского дискурса, но как элементы мыслительного единства — творчества Ильенкова. И поэтому в произведениях его мы ищем не только индивидуальных „прозрений”, но и соотношение их со всем интегральным творчеством. Совершенно иначе мы будем расценивать какое-нибудь произведение, если узнаем, что оно принадлежит, предположим, не Георгию Александрову[2], а Ильенкову, — ибо философская индивидуальность Александрова для нас менее значительна, чем индивидуальность Ильенкова. Мы склонны изучать не произведения, а сквозь произведения — творчество — это эволюционирующее единство философской системы. И чем интереснее творчество в целом, тем естественнее жажда узнать как можно больше о нем, прочесть как можно больше произведений Ильенкова. Отсюда — единственный вывод — несколько наивное — но психологически неизбежное — требование полноты изданий Ильенкова, раздававшееся в литературе по поводу каждого нового издания. Отсюда — совершенно естественно возникают поиски новых, неизданных произведений Ильенкова, жажда по „неизданном Ильенкове”. А прямым результатом этого является методологическая нестрогость в приписывании Ильенкову различных произведений. Если так заманчиво найти новую строку (фразу, реплику) Ильенкова, то как устоять против соблазна переоценивать аргументы в пользу принадлежности Ильенкову того или иного произведения, как устоять против гипноза хотя бы и слабой аргументации, если в центре аргументации — имя Ильенкова».

Ярким примером если не гипнотического, то спиритического сеанса по вызову духа Ильенкова может служить заметка в книге «Философия Э. В. Ильенкова и современность», принадлежащая перу А. Д. Майданского — исследователя, имеющего заслуженную репутацию одного из крупнейших «ильенковедов». Заметка эта представляет собой преамбулу к републикации рецензии на две повести Геннадия Гора («Докучливый собеседник», «Странник и время»), впервые напечатанной еще в 1963 г. за подписью Эд. Вальдман. Небольшой объем данной заметки позволяет привести ее целиком:

 

В начале 60-х запретная ранее кибернетика становится модной наукой. В Советском Союзе с кибернетикой связываются надежды на революцию в экономическом планировании и управлении государством. Э. В. Ильенков, член Всесоюзного Совета по кибернетике, пытается бороться с тем, что он называет «машинной мифологией», — с верой, будто может быть построена «машина умнее человека», способная разрешить фундаментальные общественные проблемы. Здесь и корень его интереса к фантастическим сочинениям Г. Гора. Рецензия, подписанная «Эд. Вальдман», была недавно найдена проф. В. А. Логачевым в разделе «Книжное обозрение» журнала «Новый мир» за 1963 год (№ 7, стр. 253 — 257). Прямых подтверждений авторства Ильенкова нет, так что формально текст следует обозначить как «dubia». Однако трудно себе представить, что реально существовал писатель с созвучным «Эвальду» именем Эд. Вальдман (нем.: «лесной человек»), который, по чистому совпадению, интересовался «философской фантастикой» и «мыслящими машинами», употреблял термин «гносеологический», — и все это как раз в тот год, когда Ильенков начал писать на эту же самую тему и тоже для «Нового мира».  В 1963 году Ильенков пишет памфлет «Тайна Черного ящика (философско-кибернетическая повесть)» и отдает его в «Новый мир». Однако редактор, А. Т. Твардовский, отклоняет рукопись как «не соответствующую направлению журнала» и за недостатком «литературных достоинств». Ильенков пытается разъяснить идею памфлета в личном письме Твардовскому, ссылаясь на рекомендацию их общего друга М. А. Лифшица, — но тщетно[3].

 

Есть смысл пройтись по всем основным пунктам этой атрибуции, чтобы несостоятельность ее методологических принципов стала очевидной.

Начнем с того, что статус «модной» науки кибернетика обретает в СССР не в начале 1960-х, а во второй половине 1950-х годов. Об этом говорит хотя бы тот факт, что именно тогда в переводе на русский язык выходят книжки «отца» кибернетики Норберта Винера[4], «подстегнувшие» увеличение числа адептов новой научной дисциплины.

«Корень интереса к фантастическим сочинениям Г. Гора» нет никакой надобности искать — ни у Ильенкова, ни просто у рядового читателя той поры — в поиске инструментов для борьбы с «машинной мифологией». Фантастическую литературу, что вполне очевидно, можно читать просто ради того, чтобы получать от нее удовольствие (не случайно, что армия ее поклонников в количественном отношении существенно превосходит разрозненные формирования ценителей «высокой» классики). Вряд ли тот же Ильенков, например, спустя полтора десятилетия принял решение ознакомиться с фантастическим романом Александра Богданова только потому, что искал материал для лучшего понимания «судеб русского махизма»[5]. Нельзя также забывать, что в произведениях Геннадия Гора нет никакой агитации в пользу «отмены» машиной человека: этот писатель всегда был приверженцем «мягкой» (гуманитарной) научной фантастики.

Невозможно понять, как кто-то мог «найти» рецензию, подписанную «Эд. Вальдман» в журнале «Новый мир». Текст можно «найти» в архивах или даже на помойке, куда рукописи какого-нибудь недавно почившего писателя выкинули его счастливые родственники, посчитавшие, что «долг памяти» предполагает исключительно вступление в права наследства на квартиру, но применение слова «найти» к знакомству с произведением, напечатанным в одном из авторитетных и популярных журналов, надо рассматривать как довольно-таки курьезное проявление самостоятельно выпестованной интеллектуальной гордыни. Вся странность подобного «имянаречения» приобретает зримый и наглядный вид, если мы представим в научной статье пассажи такого рода: «Литературовед Петров (фигура, разумеется, вымышленная — А. К.) недавно нашел в пятом томе тридцатитомного собрания сочинений Ф. М. Достоевского роман „Игрок” и с радостью поведал о своей находке коллегам по филологическому цеху»; «Мыслитель Иванов (тоже, конечно же, лицо воображаемое — А. К.), проявив чудеса наблюдательности, обнаружил в рубрике „Критика и библиография” журнала „Вопросы философии” рецензию на свою только что вышедшую книгу „Гнать, держать, смотреть и видеть: о четверояком корне глаголания истины”; этой почти шокирующей находке он посвятил отдельную статью»; «Преподаватель престижного вуза Сидоров (пусть для разнообразия он будет лицом действительным — А. К.) нашел себя в расписании занятий, но предпочел скрыть это от всех, включая собственное „я”» (этими примерами мы и ограничимся).

Теперь о том, насколько «трудно себе представить, что реально существовал писатель с созвучным „Эвальду” именем Эд. Вальдман, который, по чистому совпадению, интересовался „философской фантастикой” и „мыслящими машинами”, употреблял термин „гносеологический”», да еще и в год, когда Ильенков стал писать для «Нового мира» памфлет соответствующего содержания.

Казалось бы, и гуманитарные науки, и художественное творчество должны были приучить любого, кто ими интересуется, что в них возможны любые ономастические созвучия, причем самого фантастического характера. Например, выглядит абсолютно невозможным существование советского философа по фамилии Предвечный, поскольку Предвечный человек — это, как известно всем, даже весьма далеким от каббалистики людям, Адам Кадмон, образованный десятью сфиротами. Однако, вопреки всем скептикам-рационалистам, Герман Павлович Предвечный (1924 — 1996) не просто существовал, но даже выпустил книжку «Французская буржуазная эстетика»[6]. Понятно, что там, где есть место Предвечному, найдется ниша и для Э. В. Ильенкова, и для Эд. Вальдмана. Вероятность же того, что некто, носящий в начале 1960-х годов имя Эд. Вальдман, будет проявлять интерес к философской фантастике и мыслящим машинам, столь же высока, как и вероятность того, что он повесит у себя в комнате портрет Хемингуэя и станет планировать посещение вечеров поэзии в Политехническом музее. Что касается термина «гносеологический»[7], то, рискнем открыть эту страшную тайну, Э. В. Ильенков так и не смог приватизировать его употребление, хотя и неоднократно обращался с просьбой об этом сначала к Н. С. Хрущеву, а потом и к Л. И. Брежневу.

Итак, с доказательностью тезиса о принадлежности статьи Эд. Вальдмана Эвальду Ильенкову все, надеемся, более или менее ясно. Осталось, правда, посмотреть, насколько велика ее собственно философская составляющая, может быть, ее гносеологический «драйв» и метафизический «накал» таковы, что заставляют отринуть любые мысли о том, что написал ее простой смертный, не владеющий диалектикой абстрактного и конкретного в научно-теоретическом мышлении.

Увы, рецензия Эд. Вальдмана бесконечно далека от философских откровений, пусть и замаскированных под рядовой отклик на книжные новинки. Это именно рецензия, основной упор в которой сделан на описание сюжета разбираемых произведений и характеристику их персонажной системы. Если суммировать наблюдения Эд. Вальдмана, то они сводятся к пяти пунктам:  1) «Докучливый собеседник» Геннадия Гора имеет «довольно сложный сюжетно-композиционный механизм»[8], внедренный в «изощренную литературную конструкцию»[9]; 2) повесть «Странник и время» является своеобразным продолжением «Докучливого собеседника», но существенно уступает ему в художественном отношении; 3) чистота научно-фантастического жанра в обеих повестях постоянно нарушается недопустимым привнесением «сказочных волшебств и чудесных превращений»[10]; 4) психологическая индивидуализация персонажей — и людей, и роботов — оставляет желать лучшего, так как достигается либо за счет воспроизведения шаблонов, уже опробованных в приключенческой, сказочной и фантастической литературе, либо посредством механического «придания им прихотей, причуд, странностей»[11];  5) Геннадий Гор, несомненно, талантлив, книги его любопытны и полезны, но ему, в целях творческого роста, «нужно пореже оглядываться на литературное прошлое — Гофмана, Уэллса, Бабу Ягу и т. д., и пристальней всматриваться в развертывающийся перед всеми нами новый интеллектуальный век — космический и коммунистический»[12]. Вряд ли нужно доказывать, что не нужно быть Ильенковым, чтобы все это написать.

Завершая разговор о мнимом Ильенкове, обратимся к личности самого Эд. Вальдмана, который был не временной «маской» советского философа-вольнодумца, а реально существовавшим человеком. Его полное имя — Эдгар Карлович Вальдман. Кроме статей, посвященных литературе и искусству и разбросанных по периодическим изданиям 1960-х годов[13], Вальдман оставил несколько научно-популярных книг, пользовавшихся заслуженным успехом у читателей. Это «100 занимательных задач юного радиолюбителя» (1-е изд. — 1955, 2-е — 1956), «Занимательная телеграфия и телефония» (1-е изд. — 1957, 2-е — 1964), «Занимательные задачи по военному делу» (1958), «Занимательные задачи по военно-морскому делу» (1963). Все они не страдают излишней «математизацией», написаны доступным языком, хорошо проиллюстрированы и отличаются регулярным использованием примеров и фактов, относящихся к истории русской литературы. Особый интерес представляет последняя из перечисленных книг, так как в ней есть прямое упоминание кибернетики — науки, придавшей уникальную жанровую «окраску» упомянутым повестям Геннадия Гора. Говоря конкретнее, необходимость безотлагательного изучения кибернетики, буквально со школьной скамьи, провозглашается в предисловии к «Занимательным задачам по военно-морскому делу»: «Знать современный корабль, знать современный военно-морской флот — это значит уметь разбираться в вопросах теории корабля и строительной механики, гидродинамики, гидравлики и пневматики, энергетики и машиностроения, баллистики, ракетной и атомной техники, электротехники, радиотехники, электроники, оптики, гидроакустики, радиолокации, автоматики, телемеханики и кибернетики»[14].

Сколько-нибудь полных данных, касающихся биографии Эдгара Карловича Вальдмана, в открытых источниках нет. Неизвестна, например, дата его рождения (можно лишь предположить, что она приходится на начало или середину 1920-х годов). Но год его ухода из жизни известен, поскольку газета «Советская культура» сопроводила напечатанную в ней статью Вальдмана «Поэзия и проза мини-архитектуры» чем-то вроде некролога: «Эдгар Карлович Вальдман, журналист по профессии, не раз выступал в „Советской культуре” со статьями.  В последнее время он особенно внимательно занимался темой облика города, городской среды. Публикуемая статья была написана Эд. Вальдманом незадолго до его скоропостижной смерти»[15].

Сохранились, впрочем, свидетельства, позволяющие утверждать, что Эдгар Вальдман был человеком неординарным, наделенным самыми разными дарованиями. Вот что писал о нем известный математик Юрий Вениаминович Геронимус (судьба свела его с Вальдманом еще в довоенные годы в так называемой Бригаде Маяковского — добровольном молодежном литературном объединении при Союзе писателей и одновременно при Государственном литературном музее[16]): «И уж совсем недосягаем был для нас талант Эдгара Вальдмана. Он был художник, возможно — театральный. Немецкое или скандинавское начало в его внешности проступало явственно. Он был красивый лицом и фигурой худощавый блондин выше среднего роста с живой мимикой. Что-то похожее я видел потом в звездных Косталевском[17], Абдулове, Янковском. За словом в карман Вальдман не лазил, творчество Маяковского знал досконально. Но главное — у него был феноменально красивый баритон с богатейшим набором звуковых оттенков и интонаций. Вальдман не посещал наших занятий по технике речи… В его чтении бывали неверно решенные смысловые ударения. Но начав слушать его голос, хотелось, чтобы это наслаждение не кончалось. Когда, с одной стороны, я взирал на труды, которые я вкладывал в подготовку моего репертуара и качество моего чтения, а с другой — видел увлекательное исполнение Вальдмана при отсутствии каких бы то ни было следов его предшествующих усилий, мне приходили на ум пушкинские Сальери и Моцарт. Хотя и до Сальери мне было далеко. Беда была оказаться с Эдгаром в одном выезде Бригады. Я читал длинное стихотворение о Христофоре Коломбе, не забывая всего наработанного с Надеждой Игнатьевной (Калнынь-Гандольфи[18]А. К.), зал вежливо меня слушал и провожал несколькими хлопками, а потом выступал Вальдман и читал минутное, и зал награждал его неистовыми аплодисментами и просил еще, и он читал еще и еще. Он выбирал стихи лирические и философские, а агитационную пену — обходил»[19].

Однако главной целью нашей статьи является не введение в научный оборот максимального количества сведений о биографии и творчестве Эдгара Вальдмана. И даже не разоблачение мнимого Ильенкова, будто бы укрывшегося за псевдонимом Эд. Вальдман. Свою задачу мы видели в том, чтобы напомнить одну простую истину: начинать возводить здание любой атрибуционной гипотезы надо с простейших библиографических разысканий, справок и уточнений. Без них эта гипотеза рано или поздно обернется всего лишь фикцией, что казус мнимого Ильенкова очень хорошо доказывает.


 



[1] Томашевский Б. В. Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения. — В сб.: Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. М., «Книга», 1990, стр. 40.

 

[2] Георгий Федорович Александров (1908 — 1961) — академик АН СССР, директор Института философии с 1947-го по 1954 год, лауреат двух Сталинских премий (1943, 1946). Вместо Георгия Александрова читатель может поставить и другую фамилию, лишь бы она принадлежала академически успешному мыслителю, поражающему окружающих индексом цитирования.

 

[3] Майданский А. Д. <Вступительная заметка к статье «О „кибернетических” повестях Геннадия Гора»>. — Философия Э. В. Ильенкова и современность. Материалы XVIII Международной научной конференции «Ильенковские чтения». Белгород, 28 — 29 апреля 2016 г. Белгород, ИД «Белгород» НИУ «БелГУ», 2016, стр. 15. Пользуясь случаем, хотим выразить благодарность И. И. Кобылину, которому мы обязаны указанием на существование этого текста и плодотворным обсуждением проблемы «мнимого Ильенкова».

 

[4] Винер Н. Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине.  М., «Советское радио», 1958; Винер Н. Кибернетика и общество. М., Издательство иностранной литературы, 1958.

 

[5] Ильенков Э. В. Ленинская диалектика и метафизика позитивизма: (Размышления над книгой В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»). М., «Политиздат», 1980, стр. 61.

 

[6]  Предвечный Г. П. Французская буржуазная эстетика (40 — 60-е годы XX века). Ростов-на-Дону, Издательство Ростовского университета, 1967.

 

[7]  Данный термин в рецензии на повести Г. Гора использован один раз, причем отнюдь не в изощренно-философском контексте. «Писатель, — говорит Эд. Вальдман, — стоит за превращение технической фантастики в фантастику научную и философскую, умную и смелую; он защищает жанр реальной интеллектуальной сказки о далекой, но могущей завтра же оказаться неожиданно близкой гносеологической и социальной мечте» (Эд. Вальдман. О «кибернетических» повестях Геннадия Гора. — Философия Э. В. Ильенкова и современность, стр. 21).

 

[8]  Эд. Вальдман. Указ. соч., стр. 16.

 

[9]  Там же, стр. 17.

 

[10] Там же, стр. 19. Это обстоятельство Эд. Вальдман трактует как непростительный изъян.

 

[11] Эд. Вальдман. Указ. соч., стр. 19.

 

[12] Там же, стр. 21.

 

[13] Среди них назовем следующие: «Автор этой книги — В. Д. Дувакин…» — «Юность», 1965, № 10, стр. 87; «Почтовая марка как предмет изобразительного искусства. Заметки по эстетике, теории и критике филателистической графики» — «Филателия СССР», 1967, № 3, стр. 14 — 17, 29 — 30; № 4, стр. 8 — 11; № 5, стр. 12 — 13; «О мудром труде художника». — «Искусство», 1967, № 3, стр. 67 — 71. Последняя статья посвящена роману Владимира Тендрякова «Свидание с Нефертити».

 

[14] Эд. Вальдман. Занимательные задачи по военно-морскому делу. М., Издательство ДОСААФ, 1963, стр. 2.

 

[15] «Советская культура», 1970, № 22 (4146), 21 февраля, стр. 3.

 

[16] Членом Бригады Маяковского был и Виктор Дувакин, на книгу которого «Радость, мастером кованная. Очерки творчества В. В. Маяковского» (1964) спустя годы Эдгар Вальдман откликнулся рецензией в журнале «Юность» (см. примечание 13).

 

[17] Речь идет об Игоре Костолевском, но мы сохраняем написание оригинала.

 

[18] Надежда Игнатьевна Калнынь-Гандольфи (1885 — 1946), преподавательница вокала в Московской консерватории, вела при Бригаде Маяковского кружок Техники речи.

 

[19] Геронимус Ю. В. В молодые годы (автобиографические записки). М., Издательство Московского центра непрерывного математического образования, 2004, стр. 237.

 


Читайте также
Вход в личный кабинет

Забыли пароль? | Регистрация