Кабинет

Периодика

«Воздух», «Волга», «Вопросы литературы», «Горький», «Гостиная»,  «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Коммерсантъ Weekend»,  «Литературная газета», «Лиterraтура», «НГ Ex libris», «Нева», «Неприкосновенный запас», «Новая газета», «Новый берег»,  «Российская газета», «СИГМА», «Современная литература»,  «Формаслов», «Arzamas», «Prosōdia»

 

Сергей Боровиков. Запятая—15 (В русском жанре — 75). — «Волга», Саратов, 2022, № 1-2 <https://magazines.gorky.media/volga>.

«В нашем сельском поселке, где хозяева постоянно что-то строят, ремонтируют, сажают и убирают, я обратил внимание, что один мужчина при мне построил амбар, гараж, обнес участок забором, и всегда без чьей-то помощи. Бывали и гости, но к своей работе хозяин их не привлекал, как и жену с дочерью. Я решился его о том спросить. Родился и вырос он в уральском селе, где в скудной школьной библиотеке за хорошими книгами, как „Граф Монте-Кристо”, была очередь. Однажды он прочитал „Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо”, и сдав книгу как положено в срок, тут же записался на нее. Так он прочитал „Робинзона” трижды и решил, что человек в состоянии все сделать сам без посторонней помощи, чему все шестьдесят лет жизни и следовал».

«Дневник Чуковского. 14 марта 1928. „Осип Мандельштам, отозвав меня торжественно на диван, сказал мне дивную речь о том, как хороша моя книга ‘Некрасов’, которую он прочитал только что. Мандельштам небрит, на подбородке и щеках у него седая щетина. Он говорит натужно, после всяких трех-четырех слов произносит м-м-м, м-м-м, и даже эм, эм, эм, — но его слова так находчивы, так своеобразны, так глубоки, что вся его фигура вызвала во мне то благоговейное чувство, какое бывало в детстве по отношению к священнику, выходящему с дарами из ‘врат’…” Далее о том, что М. считает его книгу о Некрасове романом, потому что там есть настоящий герой, каких не бывает в советских романах».

 

В процессе пересборки космоса. Беседу вела Елена Погорелая. — «Вопросы литературы», 2021, № 6 <http://voplit.ru>.

Говорит Лета (Елена) Югай: «Я думаю, что существуют [табуированные темы в поэзии]. По крайней мере — для некоторой части пишущих и читающих. И скандалы как раз показывают реакцию на запрет — высказывание маркируется как особенное, привлекает внимание. Когда маятник долго держат и отпускают, его сильно качает в обратную сторону, и только потом он выравнивается, колебания становятся нормальными. Поэтому некоторая сверхгромкость высказывания на вчера-табуированные темы показывает незаконченность процесса десакрализации. Настоящее позволение говорить возникает тогда, когда сам факт высказывания на какую-то тему не вызывает никакой реакции, только содержание и форма этого высказывания. Сейчас так происходит далеко не всегда».

«Десять лет я занималась похоронными причитаниями, искала места максимально далекие и глухие, чтобы застать там женщин, которые помнили эти довольно редкие традиционные тексты. Они были очень разными, чаще всего пережившими много горя, иногда — веселыми и заводными, несмотря на возраст („Я бойкая, я вам сколь хошь напою. / Тирили-тирили…”), иногда — тихими и хрупкими, всегда — имевшими за плечами жизнь, пресловутый опыт. В Вологодской области есть места невероятной красоты, широкие песчаные реки, темные леса, дома с наружными росписями. И там есть деревни, в которых люди живут веками, есть поселки спецпереселенцев, везде свои судьбы».

 

Евгения Вежлян. Литературно-теоретическое мечтание, или Литература в XXI веке как возможность собственного (вос)производства. — «Лиterraтура», 2022, № 190, январь; на сайте — 31 декабря 2021 <http://literratura.org>.

«То есть, иначе говоря, на этом примере видно, что если раньше литературные инстанции производили автора (см. Бурдье, „Поле литературы”), то в новой информационной ситуации они производят само авторство — как возможность (парадоксально, но сетевая анонимизация этому способствует). Примерно также обстоит и со всем остальным: литературная деятельность „старых” институций направлена на то, чтобы производить возможность литературы — для всех тех многочисленных акторов и мест, где она может зародиться. Так молодые люди, поэты ВК, не имея ни малейшего представления о существовании современных поэтов, хотят ими стать, потому что недоступное и неизвестное им профессиональное поэтическое сообщество постоянно (вос)производит своей деятельностью ценность поэзии. Словом, формулируя экстремально, литература в современной социальной конфигурации не институт, а процесс воспроизводства себя в качестве института».

 

Михаил Визель. Памяти Анатолия Наймана. Верный рыцарь поэзии. — «Российская газета» (Федеральный выпуск), 2022, на сайте газеты — 21 января <https://rg.ru>.

Среди прочего: «...произошедшее двумя годами ранее, в 1959 году, знакомство свежеиспеченного инженера, открывшего в себе неудержимую тягу к поэтическому сочинительству, с Анной Ахматовой. Это навсегда изменило не только жизнь Толи Наймана, но и повиляло на Анну Андреевну. В 1963 году он стал ее официальным „литературным секретарем” (была такая привилегия у членов СП СССР) и неофициально — помощником и соавтором в переводах классики мировой поэзии со всех мыслимых и немыслимых языков: от итальянского до древнеегипетского. Какова реальная роль Наймана в этом квалифицированном, но тяжелом литературном труде — теперь уже навсегда останется тайной. Но не будет преувеличением сказать, что без способного юноши, чьи поэтические опыты пришлись к тому же Ахматовой по вкусу, этих переводов просто не было».

 

Возвращение Катаева. Его произведения можно долго осмысливать, но главное — приятно заново открывать. Беседу вела Юлия Скрылёва. — «Литературная газета», 2022, № 4, 26 января <http://www.lgz.ru>.

Говорит Сергей Шаргунов: «Мне кажется, Валентин Петрович [Катаев] перегнал своё время и даже нынешнее опережает».

«Меньше всего я фанат катаевской драматургии, она для меня смыкается с его „гудковскими” фельетонами. Стиль „нового американца”, наблюдательного завоевателя, бросающего резкие взгляды по сторонам. Пьесы, как и статьи, и помогали завоёвывать успех. Насмешливо, экспрессивно, хлёстко. Собственно, в газете „Гудок” отыскивается генезис многих приёмов и сюжетов Булгакова, Олеши, Ильфа и Петрова».

 

Дмитрий Гасин. Ад затмил праздник авантюризма. — «НГ Ex libris», 2022, 20 января <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.

«...Это „Ад” Данте, который был прочитан в пятом классе. Важно, что прочитан еще до знакомства с Библией, да и со всем объемом европейской классики: многие важные вещи я еще не понимал. Просто я был потрясен прочитанным до глубины души. Нет, не муками грешников (все знаменитые фильмы ужасов тогда еще не были просмотрены), а именно архитектурным монументальным величием текста в переводе Лозинского. Это грандиозное здание (текст, а не воронка ада) затмило для меня весь праздник приключенческой и авантюрной юношеской литературы и подготовило к „большим” книгам моей жизни наилучшим образом».

 

Линор Горалик. Смотреть как преступник. Линор Горалик о сериале «Мыслить как преступник». — «Коммерсантъ Weekend», 2021, № 45, 24 декабря.

«В посредственном [ужастике] со скептиком происходит то, чего не может быть; это и есть страшное: невозможное оказывается возможным, и страдание протагониста многократно усиливается необходимостью расстаться не только с базовым чувством физической безопасности, но и с устойчивой картиной мира. В хорошем же фильме ужасов с верующим происходит то, что всегда могло произойти; это принципиально иное страшное: ты знаешь, что, если оскорбить духов, духи придут за тобою и сделают с тобой вполне конкретные вещи, — и вот, пожалуйста (недаром так очень часто построены азиатские хорроры, да еще — изредка — те западные фильмы, в которых есть место ребенку). Протагонист мучим здесь не столько физической мукой, сколько полным осознанием того, что предстоит ему и окружающим, — и эта мука для него и зрителя оказывается пострашнее тривиальной беготни с воплями».

«„Мыслить как преступник” движется на этом механизме: поскольку профайлеры готовы к любым искажениям человеческого ума, они не удивляются ничему, и каждая новая обнаруженная моральная перверсия оказывается для них (и для зрителя) тем самым ожиданным хоррором, предсказуемым закоулком ада, где стоят лишь повернутые другой, прежде невиданной стороною старые щербатые котлы; будет же этот котел уготован лично для тебя — что ж, ты знал — случается и такое».

 

Олег Горелов. О сюрреалистическом в русской поэзии. — Журнал поэзии «Воздух», № 41 (2021) <http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh>.

«Таким образом, опираясь на исторический, культурный и политический контекст, можно выделить сюрреалистические циклы, стадии развития эмансипационного проекта и фазы авангардистского искусства. 1910-е — горячая стадия авангарда; 1920-е — горячая стадия сюрреализма, который пока не приступил к активной „канонизации” бунта; 1930-е — холодная стадия сюрреализма, время его расцвета, усиление центростремительных тенденций (это же отмечается и в политике десятилетия); 1940-50-е — стадия, на которой происходит теоретическая доработка и систематизация».

«Далее, горячая стадия неоавангарда (1950-60-е) переходит в горячую стадию неосюрреалистического в 1970-е (в России с этой тенденцией отчасти соотносятся магический реализм, „инерция” поэтики Аронзона и одновременно развитие второго авангарда); 1980-е и начало 1990-х — холодная стадия неосюрреалистического, его расцвет (метареализм, практика Кондратьева). Возможность теоретической систематизации неосюрреалистического во многом была упущена: уже в 1990-е начинается новый „революционный” всплеск (это и есть кейс Кондратьева, его непопадание во время), горячая стадия поставангарда; 2000-е — горячая стадия постсюрреалистического (новый эпос, в особенности Шваб); 2010-е — холодная стадия для новых сюрреализаций, учитывающих предыдущий опыт, а потому сразу же включающих постепенный уход в теорию, обеспечивающий при этом активное осваивание новых медиа, распространение новых реплик политических сюрреализаций и ослабление собственно эстетических».

«Можно также предположить, что увеличение скорости не только письма, но и развития искусства, техники, коммуникации, медиа и т. д. усиливает отставание мысли субъекта, которая в результате может в большей степени реализоваться именно в автоматическом письме/действии, — тогда проявляет себя сюрреалистическая перформативность. И наоборот, торможение общего процесса заставляет активизироваться самого субъекта, преобладает грезовое, рефлексивное сюрреалистическое высказывание с меньшей ролью автоматизма (собственно, это и есть холодная стадия, особенно подходящая для эксплицитных реализаций кода)».

 

Анна Грувер. Два слова. — Журнал поэзии «Воздух», № 41 (2021) <http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh>.

«Теперь, когда Эльбская филармония стала очередным фактом, который нужно просто принять к сведению, все сложнее нарушить дистанцию. Дистанцию, выстраиваемую между нами и объектом, старательно оберегаемую во имя невозможной беспристрастности. Мы долго отходим на это расстояние, пока в конце концов не утрачиваем способность вернуться. Хорошо, все же я попробую приблизиться к исходной точке: в гавани Гамбурга в шестидесятые годы появилось краснокирпичное здание. Крепкое, надежное. До нулевых это был склад — там хранились запасы чая, табака, кофе, какао, — а потом? Двадцать шесть этажей, семьсот восемьдесят девять миллионов евро, сто десять метров высоты. Концертные залы, отделанные гипсоволоконными панелями для самой лучшей акустики. Тысяча сто элементов фасада, каждый весом практически в две тонны. Стекло и сталь. Деньги, деньги, деньги.  (Я пишу цифры прописью, чтобы вдуматься в каждую, как в текст, — проговорить их, почувствовать их вес.) Ну, конечно, это был скандал — и это по-прежнему монолитный, увесистый скандал из стекла, стали и звуков музыки, им он и останется, нависая над портом, пока очередная революционная волна его не смоет. Бог с ними, с деньгами, но мог ли настолько затратный проект такой величины во всех смыслах обойтись без эстетического конфликта? Не мог. Это склад или филармония? Забудем об архитекторах, их трактовки никто не вспомнит спустя энное количество лет, но здание продолжит говорить, и каждый прохожий будет его невольным собеседником. Что оно собой хочет сказать, в конце концов? Подобная постановка вопроса так же абсурдна и беспомощна, как и вечное: это стихотворение или столбик. Не помешают ни прямая речь, ни чужие статьи и смыслы. Когда мы все умрем, когда уйдет угол зрения и зависимость от знания, условный невольный прохожий окажется перед тем же вопросом, доведись ему (вдруг) столкнуться с текстами Андрея Василевского».

 

Михаил Гундарин. Флейты и барабаны. О шорт-листе премии «НОС». — «Новый берег», 2021, № 76 <https://magazines.gorky.media/bereg>.

«На фоне скрежета и завываний большинства произведений из шорт-листа „НОСа” (если использовать музыкальную метафору, это то ли панк, то ли индастриал, то ли ЖЭКовский духовой кружок „Унылые губы”), книга Шмаракова [«Алкиной»] звучит, как соло на тростниковой дудочке. Конечно, Моцарта на таком инструменте не сыграть, но, „флейты греческой тета и йота” (выражение Мандельштама), звучит хотя бы необычно и как-то умиротворяющее».

«Итак, перед нами история из IV века нашей эры. <...> Строго говоря, эллинистический период истории закончился задолго до времени действия „Алкиноя”. Однако „духовным эллинизмом”, „греческим духом” пропитано в книге все. Тут, конечно, на ум приходит весь громадный эллинистический пласт русской культуры, начиная с Державина и Батюшкова. Вплоть до гениальной „Козлиной песни” Константина Вагинова. И прежде всего, разумеется, Михаил Кузмин — и как автор псевдогреческих повестей (например, „Повести об Елевсиппе”), и как переводчик „Метаморфоз” Апулея».

«Тут, возможно, стоит сказать, что Шмараков — питерский профессор-латинист. Важно ли это для понимания романа? <...> Важнее, пожалуй, что 50-летний Шмараков ранее написал „Автопортрет с устрицей в кармане”, эстетскую вещь, постмодернистский детектив».

См. также: Роман Шмараков, «Автопортрет с устрицей в кармане» — «Новый мир», 2019, № 4, 5.

 

Игорь Дуардович. Жалоба Юрия Домбровского Генеральному прокурору СССР. — «Вопросы литературы», 2021, № 6.

«Настоящая публикация представляет собой редкий документ, в творческом наследии писателя никак не зафиксированный. <...> Домбровский напишет эту жалобу в лагере весной 1954 года в надежде выбраться оттуда, когда уже окончательно стало понятно, что воздух в стране начал меняться. Почти год он будет дожидаться ответа, пока наконец 15 марта 1955 года срок наказания не будет снижен до фактически отбытого — до шести лет: „…по справке Озерного лаготделения Домбровский является инвалидом, нарушений лагерного режима не имеет, поручаемую работу выполняет добросовестно”, — говорилось в заключении. Пройдет еще полгода, и 23 сентября он будет освобожден и отправится в город Талдом Московской области».

 

Игорь Караулов. Современная поэзия: охота на середняка. — «Современная литература», 2022, 21 января <https://sovlit.ru>.

«Это направление славится своей отчаянной и иррациональной борьбой с верлибром как идейно чуждым мусором, который рано или поздно будет развеян перед лицом ее величества Рифмы. О, какие яростные сражения ведутся не только за право рифмовать „сказал — вокзал”, „все — Басе”, „больше — Польше”, но и за изгнание из поэзии всех, кто не считает рифмовку такого рода особо ценным художественным достоянием».

«А впрочем, своя деревянная армия нужна и поэтическим прогрессистам. <...> Но принципиально новый аспект концепции новизны заключается здесь в том, что нового должно быть сразу много, оно должно быть поставлено на конвейер, чтобы заполнить собой как можно больше пространства. Одиночка неубедителен. Наличие массы похожих авторов само по себе служит фактором легитимации: „посмотрите, других-то поэтов больше не делают”. Отсюда потребность во все новых и новых авторах весьма умеренного дарования, которые освоили предлагаемые дискурсы и научились вставлять в свои тексты опознавательные маркеры, позволяющие отличать „своих”».

«Но должна же прозвучать похвала середняку? Разумеется. Поэт-середняк — стабилизирующий элемент отрасли; он утверждает и доказывает ее существование».

 

Илья Кукулин. Философия Стругацких. Литературовед Илья Кукулин рассказал Arzamas о том, как авторы «Трудно быть богом» размышляли о тоталитаризме, обществе потребления, кризисе Просвещения и как они разочаровались в прогрессистской утопии. Записал Кирилл Головастиков. — «Arzamas», 2022, январь <https://arzamas.academy>.

«Мне кажется, Стругацкие уперлись в вопрос, который и сегодня очень актуален в России: чем прогрессорство, отдающее колониализмом, отличается от деятельности интеллектуала в открытом обществе? Граница между ними зыбка, но она есть. Интеллектуал может участвовать в гетерогенных сообществах, объединяющих для решения конкретных задач людей с разными интересами и мотивами. Прогрессор — не может. По крайней мере, раскрывая свои идеи».

 

Александр Кушнер. Биография. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2022, № 1 <https://magazines.gorky.media/zvezda>.

«Этот текст написан давно, лет тридцать назад, я нашел его в старых своих бумагах, перечитал и решил, что стоит все-таки его опубликовать, хотя, конечно, кое-что следовало бы в нем уточнить и исправить. Но исправлять ничего не стал, поскольку так или иначе в нем отразилось то время, когда текст был написан, а прошлое не подлежит исправлению».

Среди прочего: «В молодости хочется познакомиться со знаменитым человеком. Если это и удается, чаще всего нас ждет разочарование. Знаменитые люди в жизни обычно говорят банальности: весь их талант уходит в профессиональную деятельность. Потом начинаешь понимать, что гоняться за ними не следует. Судьба сама позаботится, если мы того заслушиваем, и пошлет нам тех, без кого мы были бы другими. В ранней молодости она подарила мне шестидесятилетнего друга — Лидию Гинзбург, но в анкете ведь не напишешь: Л. Я. Гинзбург научила меня трезвости суждений и отвращению к претенциозности.

Осторожно. То, о чем я здесь говорю, в чужой жизни может выглядеть совсем по-другому. Лучше не придавать своим обобщениям универсального характера. Все свои слова, при первом же возражении, я готов взять назад.

Пруст в моей жизни значил больше, чем „оттепель” и брежневский „застой”. Может быть, любовь к нему объединяет сильней, чем национальная общность, может быть, любящие Пруста — люди одной национальности?

Я много раз жил в раю, рай — это черноморское побережье Крыма и Кавказа».

 

Олег Лекманов, Михаил Свердлов. «Другие слова» Ивана Бунина. Из книги «Секс в русской прозе ХХ века». — «Знамя», 2021, № 12 <http://znamlit.ru/index.html>.

«В дневниковой записи от 3 февраля 1941 года, сделанной в горячую пору работы над рассказами „Темных аллей”, Бунин ясно сформулировал свои задачи как автора эротической прозы. Он хорошо понимал, что на русской почве выступает в роли первопроходца, и едва ли не главную проблему видел в подборе правильных существительных и прилагательных для изображения обнаженного женского тела и глаголов для сексуальных сцен: „То дивное, несказанно-прекрасное, нечто совершенно особенное во всем земном, что есть тело женщины, никогда не написано никем. Да и не только тело. Надо, надо попытаться. Пытался — выходит гадость, пошлость. Надо найти какие-то другие слова”. То есть одна из важнейших целей Бунина состояла в том, чтобы научить русскую литературу говорить о женском теле и о сексе. Если русские и советские прозаики, когда дело доходило до словесных изображений обнаженной женщины, как правило, ограничивались скороговоркой или стыдливо отводили глаза, Бунин в соответствующих эпизодах книги „Темные аллеи”, напротив, замедлял темп повествования. Особое внимание он уделял тем зонам женского тела, описание которых традиционно считалось „неприличным”».

«Для того чтобы от „распахнутого халата” перейти к полноценным описаниям обнаженного мужского тела, русской эмигрантской прозе понадобилось тридцать лет; только когда бунинская сакрализация эроса стала абсолютным прошлым, стали возможны шокирующие эскапады лимоновского Эдички. И этот слом знаменовал начало нового этапа эротической темы в русской литературе — нарциссического».

 

Литературные итоги 2021 года. Часть II. На вопросы отвечают: Лев Наумов, Александр Марков, Александр Чанцев, Анна Голубкова, Евгений Абдуллаев, Кирилл Анкудинов, Ольга Бугославская, Анатолий Королев. Опрос проводил Борис Кутенков.— «Формаслов», 2022, 15 января <https://formasloff.ru>.

Отвечает Александр Чанцев: «В поэзии все так же переводили деревья. Вырезали из легких планеты по кусочку на свои нужды (вообще, Илону Маску стоило бы вложить(ся) в стартап по разработке очень eyes-friendly ридера, а бумажные книги законодательно запретить)».

«Удивляли классики, сила, волшебство и непредсказуемость перечитывания, (вновь) открытия».

«Достоевский же был круче всех и всего, вызывая желание заняться его ПСС так же, как Данилкин в свое время освоил ПСС Ленина».

Отвечает Кирилл Анкудинов: «Могу сказать: дела обстоят очень плохо. Распадается язык культуры, утрачиваются представления о литературном ремесле. Люди перестают понимать, как пишется стихотворение, как создается рассказ, как работает культурный механизм вообще. Пример тому — проект „Новой критики” («ПрОклЯтой критики»), созданный с благими намерениями. К сожалению, его основатели не позаботились об азах соблюдения простейшей социокультурной гигиены — и они пожнут гнилые плоды. Хорошо, что я отстранился от этого проекта».

«Отдельно выскажусь на тему „литература и политика”. Есть два смешиваемых явления — политика и политиканство. Не во все времена объективно возможна политика. Но политиканство было даже в сталинскую эпоху (притом не только официозное, но и двойное, провокационное). Когда политикой заниматься невозможно, пускай писатели ей не занимаются вообще. Если в политикана превращается политик, его не жалко; а если политиканом (официозным или оппозиционным) становится писатель, притом хороший, его всегда жалко. Оставим эту „маркизову лужу” профессиональным политикам! А от смеси политиканства и „прогрессивного” сентименталистского примитивизма стонет весь мир; нам только еще этой убогой моды не хватало в нашей стране».

«В 2021 году все, что радовало меня, было написано авторами, которые были известны мне (в том числе были известны своим неизменно высоким уровнем). Мария Галина написала лучшее стихотворение премиального листа премии „Поэзия”; но я знаю ее стихи давно, они всегда хороши. Некоторым авторам я доверяю, несмотря на то, что я не смог прочесть их книги. Может ли написать плохую книгу Леонид Юзефович? Не может. Заранее считаю, что его „Филэллин” хорош (хотя не читал этот роман)».

Отвечает Анатолий Королев: «Два года новой чумы я проклинал коронавирус и вдруг на днях встретил двадцатилетнюю ученицу из своего семинара прозы в Литературном институте, которая переболела ковидом, и услышал оду восторга (!) по поводу пандемии в ее частном случае: я стала другим человеком, лучше, глубже, умней… я пересмотрела свои взгляды на жизнь, избавилась от балласта и дураков из окружения, и, судите сами, я стала лучше писать… с последним я согласился и понял, что, видимо, буду должен согласиться и со всем остальным. Мой прогноз — роль пандемии пройдет переоценку».

Первую часть опроса см.: «Формаслов», 2021, 15 декабря.

 

Алексей Любжин. Как читать «Фарсалию» — один из самых жутких эпосов в истории литературы. О Лукане и его поэме, написанной во времена Нерона. — «Горький», 2022, 7 января <https://gorky.media>.

«Данте в лимбе встречается с Луканом — тот относится к числу величайших языческих поэтов, хотя и занимает среди этих первых последнее место».

 

Владимир Мартынов. Ковид-революция и конец времени человека. — «Горький», 2021, 22 декабря <https://gorky.media>.

«Но поскольку в человеке осталось еще много человека, он не способен воспринять ковид-революцию как революцию, изгоняющую человека из реальности. Он будет воспринимать ковид как некое приключение, которое переживается им в реальности, созданной им самим. Пожалуй, сейчас человек склонен воспринимать ковид как „сюжет для небольшого рассказа”, как что-то такое, что вдохновит его на нечто подобное „Декамерону” или „Кентерберийским рассказам”».

«Конец времени человека вовсе не означает, что человека вообще не будет, — это означает, что человек более не обладает инициативой преобразования мира, что эта инициатива отнята у него и что из инициатора преобразований он превратился в материал, подлежащий различным преобразованиям, осуществляемым нечеловеками».

 

Вадим Михайлин. «Зато джинсы целы»: игры с ближайшим будущим и позднесоветский прогностический анекдот. — «Неприкосновенный запас», 2021, № 5 (139) <https://magazines.gorky.media/nz>.

«В русском позднесоветском анекдоте с завидным постоянством повторяется одна и та же сюжетная ситуация, крайне редко встречавшаяся в отечественной анекдотической культуре середины ХХ века . Персонаж получает некую возможность спрогнозировать или даже сконструировать собственное ближайшее будущее; он совершает выбор, вполне предсказуемый как с его собственной точки зрения, так и с точки зрения слушателя; в пуанте выбор оказывается катастрофически неверным и ведет не к радикальному улучшению, а к радикальному ухудшению ситуации — или по крайней мере к сохранению status quo, что в свете утраченной возможности воспринимается в том же катастрофическом ключе. Существует несколько устойчивых серий, построенных на данном сюжете („про Золотую Рыбку”, „про Хоттабыча/джинна”, „про внутренний голос”), причем в общем потоке тексты эти настолько частотны, что можно, пожалуй, вести речь об отдельном микрожанре прогностического анекдота. Сам факт появления подобного микрожанра в начале-середине 1960-х и его расцвета в последние два десятилетия существования СССР весьма любопытен и требует объяснения».

 

Елена Невзглядова. Загадка Сэлинджера. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 12.

«Я перечитала Сэлинджера. Хорошо помню его появление у нас в блистательных переводах Р. Райт-Ковалевой. Мы, мое поколение, были молоды. И все мы были немножко Холдены. Переболев Хемингуэем, открыли для себя Сэлинджера, герой которого — прямая противоположность хемингуэевскому мачо. Этот нервный мальчик высказывал то, что мы чувствовали, пребывая в казенной советской реальности.  И дело не только в ней. Фальшь и пошлость неистребимы и повсеместны, с возрастом „Человек привыкает / Ко всему, ко всему”, а в молодости они особенно нестерпимы. Было интересно и ново, что можно прислушиваться к своим глубинным чувствам и ощущениям, считаться с ними, следовать их велению, не боясь показаться странными. Биографы Сэлинджера приводят такие слова сценариста Джона Романо: „Для писателя всегда есть риск того, что он станет частью нашей ностальгии о прежних версиях нас самих. А в случае Сэлинджера следует заметить, что его произведения очень сильно участвовали в нашем создании самих себя”. Не знаю, как к теперешним молодым людям, но к моему поколению это имеет прямое отношение».

 

Елена Невзглядова. Судьба Пилада. — «Знамя», 2021, № 12.

«[Борис] Кузин испытывал дружеские чувства к Надежде Яковлевне, жалел ее, сочувствовал бедствиям, которым она подвергалась. Но Н. Я. по-своему интерпретировала его дружбу. Ее письма после смерти мужа становятся все более интимными. „Боря, я очень долго не умела просто обнять; т. е. обе руки вокруг шеи и поцеловать. Потом научилась, но очень поздно. Если бы я сейчас от вас уезжала или приезжала, я бы обняла и поцеловала. Но я очень далеко. И вообще не обязательно. А просто хочется плакать” (12 апреля 1940 года). Она в своей откровенности как бы впадала в детство, в ее нежной инфантильности есть что-то эротическое. Не о том ли сказано: „Твоих признаний, жалоб нежных… так упоителен язык”? Но дело-то в том, что он упоителен для любящего человека, а Кузин в отношении к Н. Я. им не был. Тут не бывает чего-то среднего: или был, или не был. (Письмо это похоже на письма Цветаевой Рильке: вспоминаются ее бурные объятья с ветром, адресованные поэту!) Или вот еще: „Боренька, почему вы меня не любите: вы ведь знаете, что я вас тоже всегда (нет, не всегда, а очень скоро после начала нашей дружбы) считала дураком. И вы, надеюсь, никогда не сомневались, что я дура. И грызлись мы с вами, как могут грызться только очень близкие люди. Знаете, все неповторимо, и я рада, что ни с кем никогда не буду грызться, как с вами. Это дань ревности. А теперь нежности. Я вас целую, мой длинный, нескладный друг” (16 июля 1940 года). Она пыталась внушить ему, что они очень близкие люди. У французов есть такое понятие: любовная дружба (amitie amoureuse), но и оно имеет четко очерченные границы, из которых Н. Я. выходила на другую, другую территорию. В апреле 1939 года Кузин сообщил ей о своей женитьбе, и для нее это было страшным ударом. Два письма, следующих одно за другим, выражают ее возмущение и демонстративно оповещают о прекращении отношений с ним».

 

Павел Нерлер. Птицеслов Мандельштама. Ко дню рождения поэта. — «Новая газета», 2022, на сайте газеты — 13 января <https://www.novayagazeta.ru>.

«Еще выше ласточек (в небе, но не в сознании Мандельштама) — жаворонки: не те, что хуже синицы в руке, а те, что „…пред самой кончиною мира Будут жаворонки звенеть”! Присматривался Мандельштам и к хищным птицам: сокол, коршун, орел. Им, хищникам, с их аккомодацией хрусталика и сетчатки на происходящее далеко внизу, на огромном расстоянии, он обязан своим прозаическим приемом-открытием — „сквозь птичий глаз”. Но два сегмента Птицеслова были явно чужды Мандельштаму. Первый — гламурный мир попугаев, канареек и павлинов, отчасти скворцов — с их гарантированной сытостью и ореховыми пирогами (а ведь как он любил их — эти пироги и пирожные!). Второй — мир клетки, мир заточенья, мир тюрьмы. И даже — мир кольцеванья».

 

Об этике в поэзии. Отвечают Алла Горбунова, Дмитрий Григорьев, Александр Беляков, Сергей Гандлевский, Игорь Левшин, Владимир Богомяков, Андрей Василевский, Нина Александрова, Андрей Родионов, Екатерина Симонова, Виталий Пуханов, Кирилл Корчагин, Полина Барскова, Виталий Лехциер, Андрей Тавров, Дмитрий Гаричев, Арсений Ровинский, Анна Родионова, Лида Юсупова, Даниил Да. — Журнал поэзии «Воздух», № 41 (2021) <http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh>.

Отвечает Сергей Гандлевский: «Есть у меня стихотворение, лирический герой которого в бессонную ночь силится вспомнить, как звали подругу его молодости, а под утро наконец вспоминает — эти имя и фамилия, собственно, и образуют последнюю строку опуса. По прочтении этого стихотворения мой приятель, тонкий филолог, спросил, подлинное ли имя женщины. Я даже обиделся, что меня можно заподозрить в такой бестактности, и сказал, что, разумеется, вымышленное. „Ну, тогда ваше стихотворение утрачивает часть лирического заряда”, — сказал мой собеседник. Мне кажется, я понимаю, что он имел в виду. Этот эпизод более или менее объясняет мое отношение к проблеме. Я, по-моему, не делаю существенного различия между своим литературным и житейским поведением».

Отвечает Андрей Родионов: «Конкретные этические вопросы возникают в моей работе драматурга. Моя любимая техника — поэтический вербатим, когда живой текст реально существующего человека перерабатывается в стихотворный. Часто такие переделки становятся очень смешными. Но человек, чью прямую речь я использую, разумеется, не предполагал, что над его словами будут смеяться. Это этическая проблема для меня: найти такую грань — не оскорбительную, но в то же время острую».

Отвечает Виталий Пуханов: «Тексты „Одного мальчика” и „К Алеше” создавались с расчетом, что их никто не опубликует. Такой простой внутренний критерий: пиши так, чтобы текст не мог быть опубликован, к примеру, в „Новом мире”.  Но „Новый мир’ меня переиграл, опубликовав и истории про одного мальчика, и стихи про Алешу. Теперь мне предстоит искать новый язык непубликабельности».

Отвечает Полина Барскова: «В случае моей работы вопрос этический стоит очень остро и специфически: я много лет пишу о катастрофических событиях истории (в первую очередь, о блокаде Ленинграда), при этом используя то, что написали сами блокадники.    Таким образом встают следующие вопросы: пишу ли я „от имени и по поручению”? Если, да, то с чего я взяла, что у меня есть такое поручение, что мне кто-то давал это право? На эти вопросы я сформулировала такой ответ: мое намерение — писать не ими, но про них, максимально отделяя свое авторское намерение и воплощение от их опыта. Я не испытала то, что испытали они, это навсегда разделяет, различает наши голоса».

 

Эмилия Обухова. Попытка соучастия. Об одном стихотворении И. Бродского. — «Новый берег», 2021, № 76.

«Оно [название] состоит из двух частей. В первой части обозначены сразу и жанр, и тема — „Памяти отца”, далее — двоеточие, а следом вторая часть — „Австралия”. <...> У Бродского нет больше таких выстроенных названий, где он пользуется двоеточием. В русской поэзии двоеточие вообще не является синтаксическим знаком для названий».

«Но именно в это время телефонная связь обрывается. Вернее, прерывается только разговор с отцом. В трубке остаются другие звуки, и они уточняют местонахождение отца:

И внезапно в трубке завыло „Аделаида! Аделаида!”,

загремело, захлопало, точно ставень

бился о стенку, готовый сорваться с петель —

они отнюдь не похожи на то, что можно услышать в прерванном международном разговоре даже в 1989 году. <...> Аделаида — это, конечно, всего лишь название города в Австралии, в который уезжали в те годы эмигранты из России. Но, может быть, Бродский намеренно воспользовался здесь цитатой из популярной в то время в России (ведь эти стихи на русском языке, и они адресованы русскому слуху) песни Бориса Гребенщикова „Аделаида”. <...> Знал ли Бродский о Гребенщикове и его „Аделаиде”? Конечно, знал».

 

Лиля Панн. «Я тех, кого здесь нет, хватал за рукава…»: Лев Лосев в ностальгической игре. — «Знамя», 2021, № 12.

«Скудость американской тематики в поэзии Лосева объясняется его горьким осознанием, что „сохраненный” язык „становится катастрофически недостаточен для выражения реалий как русской жизни, так и иностранного окружения эмигранта”. Перед поэтами-метафизиками, разумеется, географический вопрос так судьбоносно не встал, но метафизика (в виде метафизики языка, поэзии, сознания, веры) занимала в лосевской тематике скромное место. Совесть поэта в Лосеве успокоилась лишь в ностальгической игре».

 

Александр Панфилов. Влюблённый в жизнь. И избравший память как инструмент для обретения бессмертия. — «Литературная газета», 2022, № 4, 26 января.

«Непременно цитируют из Бориса Чичибабина: „Я грех свячу тоской. / Мне жалко негодяев — / как Алексей Толстой / и Валентин Катаев”. И далее про то, что они „за лакомый кусок отдали талант и совесть”. Какая дурная схема, не имеющая никакого отношения к жизни! Можно подумать, что „настоящую” русскую литературу делали исключительно „правильные” люди. Диетическая „правильность” писателя — это почти приговор, такими не были ни Лермонтов, ни Блок, ни Твардовский. Всякий живой человек соединяет в себе множество разнообразных ликов, и Катаев не исключение».

«В своём мовизме Катаев нашёл инструмент достижения этого бессмертия, и этим инструментом стала память. Она — прихотливая, случайная, ассоциативная — разрушает трагическую неотвратимость хронологической прямой (рождение человека — цепь событий — уничтожение), превращая жизнь в единовременное и неразложимое, то есть бессмертное, целое. Это и есть ядро катаевского мовизма. Кто-то считает мовизм стилистически ярким, но содержательно пустоватым явлением, на самом же деле содержания в позднем Катаеве сколько угодно — причём традиционного для русской литературы, которая никогда не ограничивалась изображением мира или плоской социальностью, а на своих вершинах занималась вещами предельными, тем, что Достоевский называл „последними вопросами”. Пресловутый „циник” и „гедонист” Катаев многому учит. А насколько он прав — лучше бы спросить у него самого; думаю, он уже знает все ответы. Увы, не спросишь».

 

Мирон Петровский. Реплики, афоризмы, пуанты. Вспомнил, собрал и подготовил к публикации (при участии рабочей группы по наследию Мирона Петровского) Йоханан Петровский-Штерн. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 12.

«Пока не забылось, я решил записать некоторые афористические высказывания Мирона Семеновича такими, какими я их слышал и запомнил с конца 1960-х годов. Перечитав свои записи, я понял, что многие из отцовских высказываний — не афоризмы в духе Ларошфуко, две-три строки, свободно переводимые с языка на язык и не нуждающиеся в контекстах, а скорей сиюминутные пуанты, соотносящиеся с непосредственной ситуацией и вряд ли понятные за ее пределами. Я попытался эту ситуацию кратко воссоздать, чтобы прояснить, как отец работал с устным словом. Многие из его высказываний, иногда весьма резких, приобрели бы другую, более деликатную форму, прозвучи они на публике. Надеюсь, хотя бы в некоторых случаях мне удалось передать мимолетность положений, мгновенность отцовских реакций, спонтанность его мысли».

Цитата выше — из вступительного слова. А вот собственно из «записей»:

«Мне лет двенадцать, я прочитал взахлеб „Трех толстяков” (я очень любил книги о социальной революции, включая „Чиполлино”), но роман обрывается на самом интересном месте, как мне представлялось, — октябрем 1917 года. Я бегу к отцу: почему Олеша не рассказывает, что случилось с доктором Гаспаром, канатоходцем Тибулом и девочкой Суок, после того как прогнали Трех Толстяков? Отец что-то мне объясняет насчет Французской революции и Парижа, а потом добавляет: „Кто их знает, что у них там после революции происходит”».

 

Елена Погорелая. 2020-е: прикладная эсхатология. — «Вопросы литературы», 2021, № 6.

«У сюжета эсхатологического путешествия есть все шансы стать смыслоопределяющим в современной поэзии. Во-первых, происходящее волей-неволей настраивает на эсхатологические переживания: в 2021 году из жизни ушли многие литераторы, в том числе (и это тот случай, когда уместно написать — трагически) — молодые поэты из поколения 1980-х А. Егоров, Г. Чернецкий и В. Бородин. Когда подобное происходит в течение буквально нескольких месяцев, трудно не чувствовать, будто где-то открылась какая-то дверь, из которой сквозит, и трудно бороться с желанием подойти к этой двери поближе, особенно если за ней только что скрылись те, с кем ты пару недель назад пил вино и курил на балконе. Во-вторых, хотя не всякая смерть в наше время связана с пандемией, коронавирус сильно прореживает окружающий мир, и поэзия не может на это не реагировать. В-третьих, в ситуации, потеснившей привычный порядок вещей, становится необходимым, по меткому выражению поэта Л. Югай, выработать новые практики горевания и переживания — а кому этим заниматься, как не поэтам, в чью задачу всегда входило в том числе отрефлексировать коллективное бессознательное и универсальное с тем, чтобы придать ему индивидуальную, личную форму?..»

«Понятно, что поэзия начала XXI столетия значительно и равно отличается как от зачарованного „обтанцовывания смерти”, характерного для Серебряного века, так и от ритуального самопожертвования советской поэзии („Но в крови горячечной / Подымались мы / И глаза незрячие / Открывали мы…”); как от „гимнической” приподнятости духовной поэзии, так и от деконструкции всего и вся в лирике 1990-х. Современная поэтическая эсхатология разручеилась и манит разнообразием поэтик, из которых, впрочем, наиболее жизнеспособными оказываются три варианта...»

 

Прорицатель. Отвечают Степан Гаврилов, Константин Комаров, Саша Николаенко, Николай Подосокорский, Вячеслав Ставецкий, Михаил Турбин, Булат Ханов, Александр Чанцев. — «Знамя», 2021, № 1 <http://znamlit.ru/index.html>.

Говорит Вячеслав Ставецкий: «Пришествие новой леваческой идеологии неизбежно отразится на всех процессах, от премиальных до издательских. Премии это затронет особенно сильно, большинство из них давно уже превратились в идеологические инструменты. Мы увидим награждение авторов по принципу их пола/бесполости, ориентации и т. д., а не качества их текстов. Критики будут дружно проливать слезы над чужими каминг-аутами и прочими сексуальными исповедями (требуя того же и от читателя). Быть слабым, ущемленным, отверженным станет выгодно. Слабость превратится в ходкий товар. Многие авторы охотно встроятся в эту парадигму и спешно отрастят себе какое-нибудь страданьице или травму, за которые их нужно будет немедленно полюбить. Это будет царство лицемерия и скуки. Вообще градус цинизма, как мне кажется, очень возрастет. <...> Разумеется, не все захотят быть частью этого миропорядка, поэтому нас ждет серьезный раскол».

Говорит Александр Чанцев: «В ближайшем будущем же я ожидаю усиления уже идущих процессов — сближения фикшна и нон-фикшна. О том, что эти процессы давно запущены, свидетельствуют не только яркие книги в этом жанре (Эдуарда Лимонова или Александра Иличевского, авторов весьма противоположных по всем другим показателям), популярность того же автофикшна, но и простой статистический расчет. Каковы шансы написать прорывной роман? Что, еще одна семейная сага, откровение о тяжкой жизни в провинции, или mènage à trois в духе „Осеннего марафона”, правда, еще один? Тогда как нон-фикшн совершенно блестяще осваивает новые области знания и опыта, демонстрирует подчас радикально инновационные подходы и методы, просто потрясающе интересен в последние годы».

«Необходимо снять ограничения с критическо-рецензионной рубрики [журнала «Знамя»], ограничивающие обозреваемые книги лишь российским материалом и современной эпохой. Объять необъятное, разумеется, нельзя, пристальный взгляд и работу с отечественным литературным процессом можно только благодарно приветствовать, но отсутствие какого-либо обозрения переводных книг или же книг из более отдаленных эпох чревато изоляционизмом и сужением критической оптики, что в нашем столь стремительно глобализирующемся — несмотря на ковидные ограничения — мире совершенно невозможно».

 

«Реальности нет — и времени тоже нет». Инструкция по выживанию от Вирджинии Вулф. Текст: Дмитрий Иванов. — «Горький», 2022, 25 января <https://gorky.media>.

Избранные места из писем, дневников и эссе Вирджинии Вулф (в переводе Александра Ливерганта) — к 140-летию со дня ее рождения.

«Для меня единственный рецепт — иметь тысячу интересов. Если опозорюсь, направлю свою энергию на русский язык. На греческий. На сад, на людей. На любую деятельность, кроме прозы».

«Да, я — единственная женщина в Англии, которая вольна писать то, что хочет. Другим же приходится думать о сериях и редакторах, под них подстраиваться».

«Наши писатели XIX века не рассказывали... правду, и поэтому многое в литературе прошлого столетия сегодня воспринимается как бессмыслица. Именно поэтому Диккенс и Теккерей, несмотря на всю их природную одаренность, пишут, на наш взгляд, о куклах и марионетках, а не о взрослых мужчинах и женщинах, и, словно избегая говорить о главном, развлекают нас отступлениями».

«Из ныне живущих английских писателей нет ни одного, кого бы я уважала. Вот и приходится читать русских».

«Каковы эти русские, а? — видят нас насквозь; мы-то все драпируем: дырка — мы туда цветочек, бедность — мы ее позолотим да прикроем бархатом... — а их не проведешь».

 

Ирина Роднянская. О Ренате Гальцевой со скорбью и с любовью. — «Гостиная», 2022, выпуск 112, январь <https://gostinaya.net>.

«3 декабря 2021 г. скончалась Рената Александровна Гальцева — удивительно яркий, разносторонне талантливый человек и мыслитель, а для меня — драгоценный спутник многих десятилетий моей жизни, сомышленник и соавтор, сердечный друг».

«Как человек исключительно свободолюбивый, не зря же написавший статью „Свобода воли”, она всегда оставалась в чем-то конгениальна этому философу свободы, несмотря на то, что видела и смело анализировала его [Н. А. Бердяева] слабые места, философские и теологические. И еще в сфере изучения религиозной философии у нее возникла захватывающая психодрама при столкновении с умственным и духовным миром такого всячески культивируемого мыслителя, как отец Павел Флоренский (а смелости в суждениях ей было не занимать). Она видела в нем типичного модерниста Серебряного века, только на специфической богословской, а не на собственно эстетической почве. За логические противоречия, которые он квалифицировал как недоступные дискурсивному мышлению антиномии, она дерзостно критиковала его фундаментальный трактат „Столп и утверждение истины”, а его актуально-политические суждения в советскую эпоху (перед арестом и в неволе) были для нее неприемлемы как идейный компромисс с тоталитаризмом, несмотря на его мученическую кончину. Всё, высказанное ею о нем, шло сугубо „против течения”, потомки Флоренского ополчались на нее с угрозами, а я и сейчас думаю, что она была в принципиальном смысле права, хотя моё отношение к наследию Флоренского — более избирательное».

«Еще несколько слов о резкости Ренатиных суждений, которые скорее восхищали меня и склоняли к согласию, чем ставили в тупик. Например, в большой статье для „Нового мира” о течениях в философии ХХ века она раздел о феноменологии Гуссерля назвала наотмашь: „В мире ненужного”. А это направление считается едва ли не величайшим завоеванием постклассической философской мысли. Но ее атака на него выглядела в моих глазах логически безупречной. Я бы сказала, что она обладала чутьем философской гончей. Более того, она и со своим мужем, Владимиром Бибихиным, практически рассорилась на философской почве. Это очень серьезный повод для разрыва между людьми такого масштаба и склада. Полиглот, человек со своеобразным очарованием и кучей талантов, он сейчас посмертно знаменит как философ и переводчик, не в последнюю очередь — как переводчик Мартина Хайдеггера (имя оглушительно громкое, но весьма неоднозначное — хотя бы из-за этого деятеля сотрудничества с нацизмом). Со споров о Хайдеггере всё и началось. Рената не принимала мыслительные экстримы этого гуру, претенциозную метафорику его полного специфических неологизмов языка. И вот в разгаре спора выпалила мужу: „Володя, ты что, не видишь: это ведь мыльный пузырь величиной с дирижабль”. Сей блистательный афоризм стал вехой на пути к разводу. (А до того Бибихин, потихоньку записывал за ней другие ее, не менее блестящие mot — наверное, эти записи безвозвратно пропали)».

«В своем качестве церковно-верующей Рената покорностью не отличалась. Помню, как, возвращаясь с ночного пасхального бдения с горсткой общих друзей, она вдруг ополчилась на включение Церковью в Священное писание „Песни Песней”, по ее мнению, непозволительно эротичного текста. Вообще, к Ветхому Завету у нее было много претензий, что, пожалуй, типично для интеллигентных мирян в христианской среде. Но на любые укоры в недостаточной „ортодоксальности” и „церковности” она всегда твердила одно: „Я верю во Христа, я никуда от Него не уйду”».

«Войдя в область богословского знания, Рената между тем оставалась в философском отношении адептом и безупречным носителем логического мышления. Она была почитательницей Канта, именно за то, что он дал образец философского логического дискурса. Философский факультет МГУ, который она окончила (кстати, по мере сил избегая вступления в комсомол), пошёл ей впрок, хотя ее умственная проницательность сразу позволила выйти далеко за пределы того, чему там учили. Природу советского режима, дочь репрессированного и расстрелянного партийного деятеля, она поняла очень рано. Мать ее, как жену „врага народа”, надолго упекли в лагерь и ссылку, и в девять лет Рената осталась в полной нищете на попечении такой же нищей няни (об этом ее собственный рассказ можно прочесть в интервью, которое она дала журналу „Нескучный сад”, 2011, № 7)».

 

Антон Романенко. Деталь, пейзаж и пространство: заметки об изображении действительности в видеоиграх. — «Неприкосновенный запас», 2021, № 5 (139).

«Можно сказать, что видеоигра, рассматриваемая как эстетический объект, в определенной степени опровергает тезис Вальтера Беньямина о том, что произведение искусства в эпоху массовой репродукции утрачивает свою ауру и исключается из традиции. Беньямин писал, что „уникальная ценность подлинного произведения искусства основывается на ритуале, в котором оно находило свое изначальное и первое применение”. Например, античная статуя Венеры греками воспринималась как предмет поклонения, а средневековыми клерикалами — как „ужасный идол”. Меняющееся отношение людей к произведению искусства и формирует традицию. В тот момент, когда искусство становится массово воспроизводимым, его укорененность в присутствии, ритуале и конкретном историко-физическом контексте исчезает. Произведение искусства становится безликим и как бы исчезает. Казалось бы, видеоигра как медиум логически подпадает под определение технически воспроизводимого массового искусства. Однако на деле видеоигра переворачивает с ног на голову логику, описанную Беньямином. Являясь массово воспроизводимым продуктом, виртуальной копией, распространяемой на физическом носителе или скачиваемой по сети, видеоигра тем не менее основывается на данности, конкретности и физической уникальности своего воплощения. Игровой процесс происходит в конкретный момент и в этом смысле снова приближается к ритуальности, о которой говорил Беньямин».

 

«Россию будет не узнать…» Беседу вела Анна Жучкова. — «Вопросы литературы», 2021, № 6.

Говорит Дмитрий Данилов: «Я не вижу особых тенденций в современной литературе, потому что тенденции трудно оценивать без временного интервала. Нельзя говорить, что мы живем в эпоху того-то и того-то, так как мы не знаем, в эпоху чего мы живем».

«Я специально не формулировал никаких творческих принципов. Но, если уж возник такой вопрос, я упомянул бы один из важных для меня принципов — не делать свои тексты рупорами идей. Транслировать собственные идеи через художественные тексты — это, на мой взгляд, тупиковая стратегия».

«Когда я пишу, читатель для меня не существует. Вот потом, когда текст закончен и опубликован, читатель резко начинает быть для меня интересным, и я, конечно, слежу за реакцией на мои тексты».

«Наверное, читатели моих пьес (и зрители спектаклей) заметили, что я уделяю пристальное внимание абсурду. Да, я люблю абсурд, как говорит один из моих персонажей».

«Более того, природу я всегда склонен был воспринимать как врага человека. У нас принято много говорить о том, какой вред человек наносит природе. Но почему-то упускается из виду, какой вред природа наносит человеку. Хотя некоторые проявления природы меня, конечно, восхищают. Байкал восхищает абсолютно, это суперместо. Или мне очень нравится Роза Хутор под Сочи, в горах. Там очень красиво. Я там себя очень хорошо чувствую, отдыхаю, прихожу в себя. Но у меня никогда не возникает желание прогуляться по лесу или полежать на траве. Я к этому безразличен. Если я оказываюсь в лесу, мое единственное желание — побыстрей из него выйти. Потому что я себя чувствую во враждебной среде».

«Нам кажется, что мы живем нормально, а мы живем в аду. Смерть отравляет все. Человек не создан для смерти. Адам должен был жить вечно и наслаждаться вечной жизнью. Настоящее искусство должно об этом напоминать».

«Я считаю советский строй сугубо отрицательным экспериментом над нашей страной».

 

Дмитрий Скородумов. Гностицизм в видеоиграх. — «Неприкосновенный запас», 2021, № 5 (139).

«Как пишет Александр Ветушинский, в России game studies рождались в тесной связи с философией, в отличие от Северной Европы, где преобладал литературоведческий подход. Философия предполагает предельное вопрошание, постоянный переход за грань самой себя. Она предлагает осмыслить игру не как явление культуры, а как реальный мир, существующий по собственным законам. Рассмотреть игры со всей серьезностью, продумать их до конца, не закрывая глаз на условность механик. В этом плане аркада „Тетрис” становится демокритовским космосом пустоты и атомов (сцепляющихся друг с другом разнообразных частиц), а платформер „Mario” — вечным кругом возникновения и уничтожения, который никогда не может быть разорван».

«Игрок в мире компьютерной симуляции кардинальным образом отличается от всей остальной видеореальности и обладает особым онтологическим статусом. Он сочетает в себе две природы: компьютерную и человеческую. Игрок является чем-то имманентным компьютерному миру (так как он управляет своим персонажем, аватаром, имеющим цифровую природу). При этом он остается человеком, находящимся вне системы, но воплотившимся в мире видеореальности».

«<...> видеоигры являются проводниками гностического мировоззрения как минимум в трех ключевых пунктах: 1) игры иллюстрируют симулятивность реальности (кеномы); 2) делают акцент в геймплее на раскрытии секретов (гнозиса); 3) дают возможность игроку почувствовать себя избранным (пневматиком). Повсеместное распространение компьютерных игр делает понятными эти идеи для широких масс населения. Обилие игрового видеоконтента, усиливая „виртуализацию” мира, обнажает саму идею симуляции: делает явной и очевидной схему демиургического обмана».

 

Игорь Смирнов. Выживание-через-смерть: 1920—1930-е годы. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 12.

«Вероятно, первым, кто принялся разрабатывать сюжетную схему, положенную в основание романов Булгакова и Пастернака, был Вениамин Каверин. Правда, в его романe „Художник неизвестен” (1929—1931) умирает не homo creator. Текст рассказывает о кончине не обладателя „нового зрения’ Архимедова, а его жены Эсфири, выбросившейся из окна. Она не выдерживает напряжения между долгом поддерживать непрактичного Архимедова, „Учителя”, проповедующего „личное достоинство” и милосердие, и любовью к Шпекторову, фанатичному государственнику. В заключительной сцене романа Архимедов, открывший в себе „гения по рисовальной части”, выставляет на обозрение публики свой живописный шедевр, на котором самоубийство предстает так, „как будто это был полет, а не падение”. Полотно, которое можно видеть на выставке, анонимно: партиципировавший смерть жены Архимедов — это отсутствующий автор».

«„Художник неизвестен” — roman à clef, за действующими лицами которого проглядывают обэриуты и ученики Павла Филонова, что отчасти (далеко не во всех деталях) было исследовано. Выставка, на которой Архимедов экспонирует свою картину, напоминает ту, что устроили в апреле 1927 года в ленинградском Доме печати члены руководимого Филоновым коллектива МАИ (Мастера аналитического искусства). Фaмилия „Учителя” отсылает к не увидевшему свет сборнику обэриутов и младоформалистов „Ванна Архимеда”, а сам герой по внешнему облику сходен с Хармсом (чьи детские стихи „А вы знаете, что у…” цитируются в романе). Декларация Объединения реального искусства, призывавшая смотреть „на предмет голыми глазами”, находит соответствие в „борьбе” Архимедова ‘за глаз, за честность глаза”. На приютившийся в Доме печати театр Игоря Терентьева, режиссера, с которым сотрудничали обэриуты, без обиняков намекает у Каверина Театр учащейся молодежи (ТУМ), где персонажи его романа ставят пьесу о жертвенном подвиге во время революции — инсценировку диккенсовской „Повести о двух городах”. Бунтующие в театре Жаба и Визель проламывают в нем стену — этим эпизодом Каверин отдал дань памяти рано скончавшемуся участнику Объединения реального искусства Юрию Владимирову, в рассказе которого „Физкультурник” выведен человек, способный проходить сквозь стены. Герой „Физкультурника” кончает тем, что проникает по ошибке сквозь внешнюю стену дома и разбивается насмерть, упав с четвертого этажа. Каверин оптимизирует этот сюжет: бунт Жабы и Визеля не бессмыслен. В каверинском романе „левый” авангард еще витален и продуктивен вопреки неблагоприятной обстановке (Архимедов арестован, но отпущен на свободу)».

 

Мария Степанова. Автор особого назначения. Мария Степанова о романах Татьяны Устиновой. — «Коммерсантъ Weekend», 2021, № 45, 24 декабря.

«К концу двадцатого века, кажется, мир окончательно договорился сам с собой по поводу того, каким должно быть большое искусство и чего от него ждать. Ему следует быть disturbing: не оставлять камня на камне от хрупкого ощущения покоя и безопасности, напоминать и показывать черную дыру, которая всегда готова образоваться на месте, куда должен был прийти по расписанию трамвай номер 39, всеми силами выталкивать человека из так называемой зоны комфорта, куцей, недолговечной, туда, где все сдвинуто набекрень и из каждой щели дышит нехороший сквозняк. Короче, его задача — всеми силами и средствами сдергивать одеяло, которым мы едва успели укрыться с головой,— и возвращать человека к исходному леденящему знанию о себе и том, что это „я” окружает. С другой стороны, когда одеяла уже сорваны и ты стоишь на холодном полу реальности, кажется возможным время от времени приводить в действие нехитрые согревающие механизмы: позволить себе стыдные радости, не имеющие ничего общего с абразивными поверхностями большого искусства».

«Я, как и было сказано, выбираю буквы на бумаге, и когда не помогает ни Ф. Д. Джеймс, ни Элизабет Джордж, ни Джорджетт Хейер (а это очень сильный болеутолитель), у меня есть тайный, стыдный, сладостный книжный угол, в котором стоят древние (девяностых то есть годов), хорошо почитанные книжки Татьяны Устиновой, и они-то до сих пор действуют безотказно».

 

Вера Харченко. Джанни Родари. «Приключения Чиполлино»: Эффект прочтения через 70 лет. — «Нева», Санкт-Петербург, 2021, № 12 <https://magazines.gorky.media/neva>.

«Прежде всего бросается в глаза, что это мальчиковая книга».

«Далее, коль скоро это мальчиковая проза, то в ней герой (маленький мальчик, по существу!) преодолевает не одно-два на книгу, а великое множество препятствий. Каждая глава — это преодоление, и препятствия являются весьма серьезными, „взрослыми”. Тут и уход из дома ради спасения отца, и тюрьма, и побег из тюрьмы, и подкоп, и предательство, и... <...> В „Приключениях Чиполлино” нет центральной кульминации, потому что кульминация присутствует почти в каждой главе. Есть здесь и смерть (паука Хромоножки), не без этого. Какая глава самая страшная? Какая самая драматичная? И не скажешь».

 

Жужа Хетени. «Фарфоровая свинья» и «целлулоидные ящерицы». Предметный мир и экзистенциальная эмиграция: В. Набоков и Д. Хармс. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 12.

«Получается зеркально-хиастическая картина: когда эмигрант Набоков воссоздает свой потерянный дом из слов, которыми присваивает и приручает чужой мир, живущий географически дома, на советской духовной чужбине, Хармс моделирует адекватное отношение: разрушает дом, разрушает — словами же — логику предметного мира и личную связь с миром „существительных”, создавая ситуацию внутренней духовной эмиграции».

 

«Хороший социолог знает, как разрушить любое общество за неделю». Интервью с социологом и переводчиком Владимиром Николаевым. Текст: Владимир Картавцев. — «Горький», 2021, 29 декабря <https://gorky.media>.

Говорит Владимир Николаев: «Мне в принципе не нравится то, что делалось в области социологической теории после майской революции 1968 года. Не то чтобы совсем не нравится. Это интересно, это задало тон. Но не нравится общий поворот, который тогда в теории произошел. Собственно, все лучшее и классическое в значительной мере было создано до этого, и мы это прекрасно понимаем. Те, кто писал позже, классики, которые пожили подольше, типа того же Бурдье, например, или Гоффмана, или даже Лумана, — ведь это люди, сформировавшиеся не в атмосфере 1960-х. Атмосфера 1960-х — это уже дальше, что-то типа Гидденса и т. д. С этого времени произошел определенный левый скос. Я бы природу этого скоса определил так, что реальность, в общем, стала видеться слишком легкой и слишком модифицируемой вручную прямыми усилиями. С моей точки зрения, очень важная сторона этой реальности потерялась — тяжеловесность, связанная прежде всего с дюркгеймовским социологизмом. Реальность тяжела».

«Не так давно некоторые с флагами бегали: „конец социальности”, „общество умерло”, „общества больше нет” — как исторический продукт, в XIX веке родилось, в XXI благополучно почило! Куда исчезло? Рутины остались. Рутины — это институты. Общество имеет институциональную структуру. Она очень тяжелая. Люди во многом неподвижны, пока есть общество, пока есть упорядоченная совместная жизнь. Соответственно, нужно возвращать язык для описания упорядоченных структур».

«Вообще говоря, социолог тоже должен быть специалистом по разного рода злу. Это должен быть дьявол во плоти, воплощенный злодей... Все, нашел метафору. Хороший социолог, качественный, сильный, — это человек, который знает, как полностью разрушить любое общество за одну неделю. Но никому об этом не скажет».

 

Николай Хруст. «Новая музыка — это как высадка на Марс». Интервью Юрия Виноградова с композитором, саунд-дизайнером, электронным исполнителем Николаем Хрустом о современной академической музыке и о том, что она может дать слушателю и музыканту. — «СИГМА», 2022, 15 января <http://syg.ma>.

«С одной стороны, академическая музыка в чем-то действительно похожа на академическую науку. Например, в стремлении открывать новое. И то, что не все стремятся слушать, как вы говорите, „исследовательскую музыку” — это нормально (многие готовы представить себе „черную дыру”, но чуть меньше людей рисуют в своем воображении „преобразование Лапласа”; катастрофы в этом никто не видит). Однако сравнение с наукой может привести к односторонним представлениям о современных сочинениях, например, к представлениям о том, что перед их прослушиванием „надо прочитать очень много книг”. На мой взгляд, в восприятии современной музыки всегда возможны схватывание и очевидность в гуссерлевском смысле слова: когда человек сталкивается с неизведанным, его восприятие способно охватить новое явление как целостность; при этом сначала отсутствует шаблон для сличения с чем-то уже знакомым. Возможно, поэтому современную музыку скорее воспринимают дети, чем некоторые классические музыканты. Дети могут быть поражены необычными звучаниями, и они еще „не знают”, что эти звучания какие-то „неправильные”».

«У меня сильное подозрение, что музыкальные структуры, на самом деле — означаемые, а не означающие. Все, кто рассматривал музыку как означающее, потерпели поражение в поиске денотата — от соцреалистов, которые искали в музыке „содержание”, до семиотиков: все указывали на „размытость”, „денотативную неопределенность”. Для того, чтобы пояснить почему музыкальные структуры мне видятся означаемым, можно обратиться к математике».

 

Валерий Шлыков. Почему Толкин — истинный поэт консервативного модерна. К 130-летию автора «Властелина Колец». — «Горький», 2022, 3 января <https://gorky.media>.

«Иными словами, Толкин был из тех, кто в первой половине двадцатого века противостоял господствующей парадигме утопического модерна, выражая тем самым его альтернативную версию — консервативный модерн. Понятие консервативного модерна шире таких известных его проявлений, как традиционализм или консервативная революция, и включает в себя самые разные имена, в том числе Мартина Хайдеггера, Эрнста Юнгера, Освальда Шпенглера, Юлиуса Эволы, Кнута Гамсуна, Эзры Паунда, Готфрида Бенна. <...> Мы определим три позиции, которые помещают Толкина в русло консервативного модерна, а его успех объясняют тем, насколько талантливо смог он их воплотить и донести до современного сознания».

«Толкин настойчиво повторял, что в его произведениях „на самом деле речь идет не о Власти и Господстве, это — только двигатели сюжета; моя история — о Смерти и жажде бессмертия”. Таким образом, если Машина — это итог Запада, то Смерть и жажда бессмертия — его сущность. Потому и неизбежно поражение даже великих героев, что неизбежна смерть — и увядание, и невосполнимые потери. Поэтому уходят не только люди — уходит сама земля, по которой они некогда ступали (Белерианд, Нуменор), а „Истинный Запад” — Запад бессмертных — оказывается сокрыт и изъят из этого мира. В конце концов уйдет все — боги, Запад, сам дух его, — но должна остаться память, чтобы было все ненапрасным. Именно таково высшее предназначение „Истории Средиземья” — будить память о некогда бывшем».

«Консервативный модерн — это, безусловно, закатная философия, философия старости — но не той, что хорохорится перед молодостью, и не той, что сходит во гроб, отмаливая спасение. Обращение к архетипическому прошлому нам нужно для того, чтобы замкнуть круг нашей самости».

 

«Я хочу рассказать вам...» Литсобытие-2021. Личный выбор Евгения Абдуллаева, Николая Александрова, Марка Амусина, Ольги Бугославской, Ольги Девш, Натальи Ивановой, Константина Комарова, Константина Мильчина, Николая Подсокорского, Валерии Пустовой, Алексея Саломатина, Елены Сафроновой, Александра Чанцева. — «Дружба народов», 2022, № 1 <https://magazines.gorky.media/druzhba>.

Говорит Алексей Саломатин: «Я хочу рассказать вам об одной книге. Прочитана она не сейчас, куплена — и того раньше, а уж издана… Но тем примечательнее будет мой рассказ. Не как фарс повторяется история, а как захлебывающийся отнюдь не клюквенным соком гиньоль. <…> Александр Сумароков, „Стихотворения” (Л.: Советский писатель, 1935), побитый временем экземпляр, перехваченный за бесценок у залетного букиниста. В числе готовивших издание — Григорий Гуковский, написавший для него помимо прочего небольшую заметку „Литературные взгляды Сумарокова”. Вот только узнать об этом из моего экземпляра довольно проблематично: заметка аккуратно выстрижена (маникюрными ножницами, заметил бы Шерлок Холмс), а имя „отмененного” за низкопоклонство перед Западом филолога тщательно вымарано со всех страниц, выстричь которые не представилось возможным. Не том „Библиотеки поэта”, а символ эпохи. Низкопоклонства перед Западом у иных соотечественников и по сей день с избытком, а вот в методах борьбы за место на поле литературы они проявляют себя наследниками традиций не столь отдаленного отечественного прошлого. С гордостью, приличной орденоносцам, нацепив стигматы, спешат они примкнуть к сообществу униженных и оскорбленных, чтобы любую критику объявить травлей, а то и потребовать от редакций журналов разобраться с неблагонадежными авторами. <...> Однако искусство, смею напомнить, оскорбительно само по себе — как минимум тем, что исключает идею равенства: есть наделенные талантом и талантом обделенные, и сколько бы вторые ни клацали маникюрными ножницами, первые останутся первыми».

Говорит Александр Чанцев: «Мой год был посвящен перечитыванию, заполнению лакун, что, кажется, хорошо резонирует с ковидным замедлением мира — собственный темп ты как бы противопоставляешь внешнему. Перечитывание таит больше находок, чем обычное знакомство с новинками. Одним из самых ярких впечатлений стал Вениамин Блаженный (Айзенштадт, 1921—1999). <...> Впечатление сопровождалось сильной, не отпускающей мыслью. О том, что Блаженный сейчас почти так же не востребован, как и в советские годы. Даже не стоит, видимо, сравнивать его рецепцию с востребованностью Мандельштама, опять же рифмующегося с ним поэта. Можно взять любого серебренновечного поэта — издания, конференции, научные сборники, публикации текстологических и филологических открытий, памятники, музеи, фильмы, майки, рок-перепевы (Мандельштам кладется на рэп, имидж лидера Shortparis срисован с Маяковского). <...> Да, буквально на последних минутах года начали вдруг выходить его тонкие книги — „В переводах” (спасибо, но когда см. выше и еще очень многое просто не издано, переводы на польский читать кажется несколько странным изыском), „Переписка”, „Стихи из тетрадей” (все — издательство „Новые меха”, 2021). Почему так? Виновата та ригидность общественного сознания, в котором изменить количество людей на пьедестале великих — все равно что собрать тысячу бумажек и стоптать железную обувку для оформления инвалидности?»

 

 

Составитель Андрей Василевский

 


Читайте также
Вход в личный кабинет

Забыли пароль? | Регистрация