В зачарованном сне

*  *  *

 

И вот наступит день, когда спросонок,

Открыв глаза, ты улыбнёшься мне,

Любимые воскреснут, и ягнёнок

Удержит мир на шёлковой спине.

 

И я очнусь от ревности и страха,

И загляну в алмазный небосвод,

А лира снова станет черепахой

И в голубую бездну уплывёт.

 

 

*  *  *

 

Золотое руно, молодое вино,

Изумрудное небо Колхиды.

Ты силён, Полидевк, и живёшь ты давно,

И сражался, и видывал виды.

 

Расскажи, отчего наши души грубы,

Словно медь, и просолены морем?

Отчего невозможно избегнуть судьбы

Ни богам, ни царям, ни героям?

 

Посмотри, как дельфин — голубая стрела —

Из волны вылетает отважно.

А Медея надменна, безумна и зла,

И убила… Но это неважно.

 

*  *  *

 

А теперь, охотник, убегай,

На холмы оглядываясь хмуро.

За твоей спиной — собачий лай,

На твоих плечах — оленья шкура.

 

Видно, не сумел ты угодить

Деве, Артемиде, недотроге.

А могла, могла бы полюбить.

В старину любили смертных боги.

 

*  *  *

 

Над волной волна громоздилась выше

Покорённых стен.

Только он один на земле и слышал

Музыку сирен.

Много лет потом и в часы печали,

И в часы любви

Музыка плыла, музыка звучала

В яростной крови.

И пришёл домой с нищенскою песней,

А к жене его…

Всех до одного положил на месте,

Всех до одного.

 

*  *  *

 

Простоваты и воинственны

Суетливые ахеи.

Наши женщины таинственны,

Любят море и камеи.

 

Бычьи очи полны звёздами,

В их сердцах — удар прибоя.

Всходит вечерами поздними

Круг созвездий над водою.

 

В небо солнечные лабрисы

Поднимают наши жрицы.

У Тесея хватит храбрости

С божеством седым сразиться

 

И сплясать в кругу под фресками

Древний танец журавлиный...

Он же бросит тебя, дерзкая,

Раньше, чем придёт в Афины!

 

*  *  *

 

И станет легендой кровавый кошмар.

Глотали вино и опять хохотали,

И в воздухе дымном повис перегар.

Ахейцы! Как долго они убивали!

 

Мой атом распался. Сожжён навсегда

Тот город любви и весёлого детства.

Шпангоуты ломит морская вода,

А грудь замерла под ударами сердца.

 

Плывут облака, словно в тёмной золе.

Плывут корабли, словно в траурном море.

Мой жребий свершится на новой земле,

Где вырастет город — ахейцам на горе!

 

*  *  *

 

Когда терзает плоть чужой, нездешний голод,

Когда из сердца тьма бежит в сплетенье жил —

Гори, великий Рим! Пылай, прогнивший город!

Чума иль не чума — ты это заслужил.

 

Вот зрелище для глаз поэта и героя:

История, мерцай сквозь тёмный изумруд.

Пусть мечутся в огне — ну чем тебе не Троя?

Они вкусили жизнь — пускай они умрут.

 

А после будет казнь угрюмых святотатцев,

Смиряться повелел им иудей Христос.

Чужая кровь пьянит, и чернь пойдёт брататься…

О, как волнует жизнь, роскошная до слёз!

 

*  *  *

 

                     Quintili Vare, legiones redde!^[1]

 

Блажен, кто не видел руины великих

И грозных империй, сиявших в веках.

Потомки народов, далёких и диких,

Поставят кибитки в пустых городах.

 

Их юный правитель примерит корону

И череп весталки прибьёт к колесу.

Зачем тебе, Цезарь, твои легионы?

Их прах не найти в Тевтобургском лесу.

 

*  *  *

 

От сиянья Олимпа до мрака Аида

Бытие неподвижно. Моря в серебре.

Мы живём в зачарованном сне Парменида,

Словно древние мухи в густом янтаре.

 

Ничего не случилось. Стрела не летела.

Быстроногий Ахилл никуда не бежал.

И элейский тиран, ухмыльнувшись несмело,

Никогда на меня не поднимет кинжал.

 

*  *  *

 

У развлекающихся всласть

Чело порочно и распутно,

А сердце разрывает страсть.

Зверей, плебей, вкусивший власть:

Тебе осталось недоступно,

 

Как сладко властвовать — собой,

Нежней и тоньше, чем другими, 

Смотреть, как проступает боль,

Зрачок бледнеет голубой

Яснее и неумолимей,

 

Как сладко миловать, казнить,

Освобождать своею волей,

Тянуть томительную нить:

— Убить себя иль не убить? —

Кропя вином желтофиоли.

 

*  *  *

 

Добей же его, Ахилл, давай, быстроногий, действуй —

Последний удар копья, последний могучий всплеск.

Багровым заволокло Пелион, кентавров, детство,

Прекраснейшую из жён, ей нравится этот блеск

 

Доспехов на фоне волн, и ветер колышет пряди,

И твердь крепостной стены вздымается к небесам...

Пора убивать, Ахилл. Такая тоска во взгляде!

Глаза наполняет тень. Да он уж не дышит сам.

 

*  *  *

 

Не верь, что время безвозвратно.

Смотри, подобно пастуху,

Как дождь из воздуха обратно

Собрался в облако вверху;

 

Как воронёнок перья скинет

И погружается в яйцо;

Как проявляется в мужчине

Младенца мудрое лицо;

 

Как флейта с медленным журчаньем

Рождает стебель камыша;

Как мысль становится дыханьем

И узнаёт себя душа.

 

 

*  *  *

 

Что стихи? Серебристая пыль по руинам

Пантеонов и храмов, лежащих во мгле,

Или втуне гонимая ветром полынным

По холодной, пустынной, прошедшей земле.

 

Напиши и забудь. И уйди беспородным

Неприкаянным зверем, назад не гляди.

Напиши, но оставь своё сердце свободным

Для предвечного зова в грядущие дни.