Слова от сердца

*  *  *

 

Поклон вечерним тихим силам,

Когда на фоне ранней мглы

Чуть слышно — чёрные на синем —

Покачиваются стволы.

И запах будущего лета

По воле будущей листвы

Витает где-то рядом, где-то,

Где существуем я и вы.

 

Мы выжили! Мы существуем.

Мы помудрели и — весьма!

Последним снежным поцелуем

Простилась с дачником зима.

Теперь он должен в межсезонье

С уходом чистой белизны,

Как фраер где-нибудь на зоне,

Покорно ждать причуд весны,

Ее внезапных дружелюбий

И, тут же, бешеных угроз —

Уж лучше б окрик вохры грубой

И унижение — до слёз.

 

Вон там, где ветер, как напиток,

К нам рвётся изо всех щелей,

Где вместо праведных калиток —

В заборах дыры — так быстрей! —

Так хочется обнять соседей,

Судьбу ли празднуя, весну ль…

А ведь у нас в запасе — эти:

И май, и август. И — июль.

*  *  *

 

Двадцатый век пролетел как кенийский спринтер,

Мы не успевали менять на ходу

Кроссовки на валенки,

Майку на вязаный свитер

И майский синяк на фингал, что получен на льду.

Но так же, как прежде, преследуя путь сизаря,

Лениво тянулась заря из-за монастыря.

 

Из окон убогих хором «Красной Розы», «Госзнака»

Хмельной Хаз-Булат превратился во что? В «Сан-Луи».

Но будни июльской жары и февральского мрака,

Конечно, имели старинные скрепы свои.

Заре этот блюз орлеанский, он был незнаком —

Заря начиналось привычным фабричным гудком.

 

Но что оно — утро! Ведь жизнь начиналась с заката,

С лиловых теней, с ожидаемых танцев, с катка.

Любовь-то осталась! Была как всегда! Как когда-то!

И локон, как у Гончаровой, спускался с виска.

О Господи, где Гончарова, а где Октябрина!

Неправда! Духи-то — «Наташа»! Не всё ли едино?

 

Поёт патефон из окна. Как ты добр, подоконник!

Танцуйте, ребята! Жизнь в ритме, счастливом и внятном,

Наташкин отец, раскрасавец, герой, подполковник,

Уехал шпионов ловить в переулке Гранатном,

И, значит, Наташке спешить с наших танцев не надо!

О, как же я счастлив! А ты-то, Наташа, ты рада?!

 

Махровые звёздочки, сёстры гвоздичек махровых,

За нами следят и, конечно, завидуют нам.

Ещё далеко до внезапных кровавых суровых

Военных времён, не известных былым временам.

Но близко: два шага — до сада вдали от строений складских,

До лип вековых, до фасада соседей — князей Трубецких.

 

*  *  *

 

У птиц весёлый уличный разбой.

Эй, воробей, меняемся с тобой:

ты мне — свою пленительную резвость,

которую с рождением ты обрёл,

а я тебе обрыдшую мне трезвость,

которой позавидует орёл,

когда его всевидящее око

не разглядит вдруг в деревце стрелка.

Да, друг, летать и быстро, и высоко —

ещё не всё. Пока что так. Пока.

Но всё-таки я человек, ты — птица.

Да, жизнь полна невзгод, полна преград.

Мне жаль, что наш контракт не состоится,

но в глубине души я даже рад.

 

*  *  *

 

Перламутровое небо предвесеннего дождя.

И февральской хмури небыль, и закат чуть погодя.

И начало карнавала, воскресенье всех тонов.

Всё — впервой, как не бывало — из забытых майских снов.

 

Всё-таки у этой жизни совесть есть. И чёрный снег,

спать мешающий Отчизне, и галдёж Медин и Мекк,

Римов и Ерусалимов, иже с ними ста столиц,

выпускает нас на волю без шарфов и рукавиц.

 

Мы стоим на перекрёстке двух сезонов. Тишина

разных бешеных озонов перед Пасхою полна.

Ветка над не в меру мутной, новорожденной водой

кажется счастливой, мудрой, хоть и очень молодой.

 

Что за листья соберутся на её живом пруте?

Те, что жалко, нище, куцо мокли осенью? Не те?

Сколько в жизни изменилось за осенне-зимний мрак.

Вон — чиграш, скажи на милость — это знак или не знак?

 

Этот воздух, это счастье полновесных двух глотков!

Он в твоей покуда власти, или сам ты не таков,

чтоб глотать тот ветер мглистый чистых мартовских кровей

над Пахрою, или Истрой, или Сетунью своей.

 

 

Закат

 

Вот опять этот миг:

не в кино, не во сне

пробирается солнце

от дуба к сосне.

Исчезает глава бытия.

Эпилог остаётся. И я.

 

Я пока ещё форму держу:

и театр посещаю, и ржу

над усильем цензуры унять

то, чего не дано ей понять,

и рождённую другом строку

от иных дураков берегу.

 

Но дорога от дуба к сосне

всё стремительней кажется мне.

И уж не успевают глаза

за светилом безудержным, за…

Завтра будет. А может, и нет.

У заката загадочный свет.

 

 

*  *  *

 

Утро стало прохладней. А ночь — холодней.

Туча смотрит сквозь крону, как дама виней

в этом мире, где пики — на пенсии.

Жизнь, ты стала короче на несколько дней.

Ничего… Я к тебе не в претензии.

 

Это что-то совсем непонятное — смерть…

Вон мой Кролик готовит домашнюю снедь,

я любуюсь весёлой повадкою.

В этих лапках любая кухонная медь —

гром победы над подлою схваткою.

 

Листья плавно слетают с вершины к земле.

А один — об одном сумасшедшем крыле —

вдруг рванул к завершинному небу.

Что он хочет? Продлить в голубом сентябре

молодую июньскую негу?

 

Я не спутник ему. Я трезвее листа.

Я вас видел и понял, родные места.

Всё, что прожито, — прожито. Баста.

Пусть кому девяносто дотянет до ста,

до весеннего шаткого наста.

 

 

*  *  *

 

Я умирал по-божески: без рвот,

Без ругани, без частых просьб о судне.

Смерть, как моя сокурсница, вот-вот

Войдёт, и праздником предстанут будни.

 

И то, что столько радости дало,

Моё натренированное тело,

Поняв, что упираться западло,

Вдруг отошло в сторонку — отлетело!

 

Но отлетело не оно — душа,

Наличие которой мнилось блефом,

Она летела вольно, не спеша,

Нагая, благо дело было летом.

 

И вот что веселило скорбный дух

И что его влекло и укрепляло:

Померкшие и зрение, и слух —

Опять со мной! Не так уж это мало!

 

Я был в сей жизни чуть потоньше пня,

Но я, как он, вцеплялся в эту землю!

Куда, зачем влечёт теперь меня:

Я вижу всё, но я к тому же внемлю.

 

Ответь мне, Боже, — ясно, что ты есть! —

«Еси на небеси» я помню с детства.

Но сказанное там — как звучно здесь,

Во всё поверю — дай мне оглядеться!

 

Но ты так славно всё устроил там,

Что позабыть земное я не в силах.

Вот я лечу к неведомым местам,

А те, кого любил, — в земных могилах?

 

Иль их душа свободна, как моя?

И к нашей встрече, как моя, готова?

И это слово дерзкое «друзья»

Для сущности моей воскреснет снова?

 

О, эти звёзды на моём пути —

Как фонари на нашей Пироговке…

Прости мою ей преданность, прости:

Мои слова от сердца, пусть неловки.

 

За жизнь земную мой тебе поклон,

И я — твой раб. Но ты скажи мне прямо:

Куда лечу я, есть там древний клён

Над синим прудом сада Мандельштама?

 

 

3 июня