Полвека без Лысенко

20 ноября 1976 года, 78 лет от роду ушел из жизни Трофим Денисович Лысенко — человек, составивший себе при жизни фантастически громкое имя, давшее целый ряд производных неологизмов, бытующих не только в русском языке. Лысенкоизм, лысенковщина, Lysenkoism, Lyssenkoismus — все это термины современного историко-научного лексикона, прочно вошедшие в повседневный обиход исследователей всего мира. Термины, имеющие почти исключительно отрицательные коннотации. Можно смело утверждать, что ни об одном отечественном биологе, включая двух наших (увы, еще дореволюционных) нобелевских лауреатов, Ивана Павлова и Илью Мечникова, не было сказано и написано столько, сколько о нем, «народном академике» Лысенко. История его и его «учения», официально именовавшегося «мичуринской» биологией (а в послевоенные годы еще и «советским творческим дарвинизмом»), стала хрестоматийным примером невежественного вмешательства государства и государственной идеологии в науку, откровенного и жестокого насилия над мыслью и свободой слова ученых.

Смерть академика Лысенко прошла малозамеченной, без траурных маршей и торжественного погребения. Он умер духовно задолго до своей физической кончины. Острые научно-идеологические споры вокруг его теорий остались позади, видных постов он не занимал и доживал свой век, предоставленный самому себе. Лысенко обратился в тень, в фантом из прошлого, приманку для любопытствующих. Не раз я слышал от своих старших коллег рассказы о том, как они сами или кто-то из их знакомых заглядывали в начале 1970-х годов в Президиум АН СССР или в столовую Центрального дома ученых на Пречистенке, для того лишь, чтобы взглянуть на диковину — «живого Лысенко». Сделать это было легко. Трофим Денисович не прятался и даже был рад случаю потолковать со случайным собеседником. Американский историк биологии Лорен Грэм вспоминал об одной из таких бесед с Лысенко за миской супа в столовой. «Я теперь — посторонний, — жаловался Лысенко своему визави. — Как Вы думаете, почему я сидел один здесь за этим столом, когда Вы подошли? Никто не будет сидеть со мной. Все другие ученые подвергли меня остракизму»^[1]. Было это весной 1971 года. То же самое Лысенко сообщал и своим советским корреспондентам: «Судя по Вашему письму я думаю, что Вы не знаете моего положения в биологической науке… я вот уже в течение 10 лет поставлен в такое положение в науке, что за это время вообще ни строчки не опубликовал. Никакими правами я не пользуюсь. Поэтому оказать Вам какую-то поддержку я не имею возможности»^[2].

Лет 30 назад казалось, что история вынесла Лысенко и его сподвижникам не подлежащий обжалованию приговор. У нас были изданы и монографические исследования об истории лысенкоизма, вышедшие впервые за рубежом (книги Ж. А. Медведева, В. Н. Сойфера), и многочисленные мемуарные тексты противников Лысенко, включая тех, кто пострадал от насаждавшейся в СССР «мичуринской» биологии. «Перестроечная» публицистика и проза («Зубр», «Белые одежды») были беспощадны к Трофиму Денисовичу. Его современники высказывались порой не менее категорично. Биолог Александр Любищев (сам лично практически не пострадавший от лысенковщины) в частном письме говорил, что «матерым лысенковцам… как и самому Лысенко, место или на каторге, или в сумасшедшем доме»^[3]. Эпитеты «шарлатан», «бандит», «лжеученый» по отношению к Лысенко стали если не общепринятыми, то вполне допустимыми даже в академических публикациях.

Но, как водится, отведенный резко вправо маятник столь же резко качнулся влево, и начало нулевых в России ознаменовалось явлением миру «неолысенкоизма». Зазвучали призывы к переоценке деяний Лысенко, к моральной реабилитации его личности, и дело дошло до того, что в публикациях наиболее усердных почитателей возник поистине иконописный лик Трофима Денисовича, который был на самом деле «…подлинный патриот, гуманист, хранитель истинного благочестия и православия, а также… великий ученый», предвосхитивший «открытия молекулярной биологии, эпигенетики и биологии развития растений»^[4].

Сразу оговорюсь, что к реальной биологической науке эти панегирики отношения почти не имеют. Неолысенкоизм — продукт не достижений эволюционной теории и генетики начала XXI века, а ангажированной публицистики, рассуждающей по принципу «отрицания отрицания». Это элемент того, что было названо «ностальгически-апологетическим каноном советского прошлого»^[5]. Надежд на воскрешение «мичуринских» теорий в биологии нет, но есть возможность «пересборки» образа Т. Д. Лысенко как фигуры незаслуженно «оплеванной» и «оболганной», как жертвы «политических мифов», создаваемых, естественно, не без деятельного участия «Запада»^[6]. Конспирология во все времена имеет хороший рынок сбыта. Иногда она причудливым образом смыкается с самым откровенным антиинтеллектуализмом, таким как «опровержение» эволюционной теории Дарвина^[7].

Профессиональное сообщество историков биологии дало довольно единодушный ответ на неолысенкоистскую пропаганду^[8], но в то же самое время несколько по-иному расставило акценты, уйдя от прямолинейного изображения прошлого в черно-белых красках. История советской биологии оказалась сложнее схемы, в которой герои-идеалисты в «белых одеждах» сражаются с инфернальными носителями одежд черных. Историк Э. И. Колчинский, которого я цитировал выше, в свое время причислил эту модель к «распространенным мифам перестроечной эпохи, к которым был причастен и я»^[9]. Примечательна метаморфоза, случившаяся с известной книгой биофизика С. Я. Шноля. В первом издании (1997) она называлась «Герои и злодеи российской науки». Начиная с 2001 года она переиздается под заглавием «Герои, злодеи, конформисты отечественной науки». По мнению того же Э. Колчинского, конформисты как раз и составляли молчаливое большинство, вынужденное адаптироваться к реалиям тоталитарной науки, чтобы сохранить возможность вести научную работу, пусть и с использованием маневров, «некорректных с позиций сегодняшнего дня».

На мой взгляд, острота и категоричность дебатов вокруг Лысенко и лысенкоизма во многом обусловлены тем, что их участники подходят к обсуждаемому предмету исходя из общепринятых представлений о научности и академической этике. Однако допустимо и, пожалуй, даже более уместно рассматривать эту эпопею не в контексте истории отечественной биологии, а как эпизод из истории позднего советского авангарда. Несмотря на свое видимое наукообразие, «мичуринская» биология (как и «новое учение о языке» академика Н. Я. Марра, которого не раз и не два сравнивали с Лысенко) разрабатывалась и реализовывалась как часть футуристического проекта по созданию социалистической версии общества модерна^[10], и решающими мотивами здесь были отнюдь не соображения чистой науки. Собственно, и сам Лысенко ни по складу характера, ни по стилю мышления не может быть назван ученым, по крайней мере в том понимании этого призвания (именно призвания, а не профессии), каким оно было 100 лет назад и каким остается сейчас.

Попробую доказать этот тезис.

 

Босоногий профессор

 

Едва ли многие из прочитавших 7 августа 1927 года свежий номер «Правды» удержали в памяти небольшой очерк «Поля зимой», автором которого был известный в свое время репортер Виталий Федорович (по язвительной характеристике Виктора Шкловского — «красноречивый писатель», который «не пользуется в своих статьях картой и энциклопедическим словарем»^[11]). Но именно этот очерк стал первым явлением Трофима Лысенко на страницах центральной прессы, за несколько лет до его триумфального карьерного взлета. Биографический миф о Лысенко стал разрабатываться, когда тот еще делал свои первые шаги в агронауке. Федорович создал броский образ «босоного профессора» Лысенко, с его «знаменитой клетчатой тетрадкой», разрешившего проблему «обзеленения пустующих полей Закавказья зимой, чтобы не погибал скот от скудной пищи, а крестьянин-тюрк жил зиму без дрожи за завтрашний день». Зная, в ретроспективе, что произойдет в последующие годы, нельзя не поразиться характеристике, которую наблюдательный «правдист» дал герою своего вполне хвалебного по содержанию репортажа:

 

Если судить о человеке по первому впечатлению, то от этого Лысенко остается ощущение зубной боли, — дай бог ему здоровья, унылого он вида человек. И на слово скупой, и лицом незначительный, — только и помнится угрюмый глаз его, ползающий по земле с таким видом, будто, по крайней мере, собрался он кого-нибудь укокать. Один раз всего и улыбнулся этот босоногий ученый: это было при воспоминании о полтавских вишневых варениках…^[12]

 

Прошло десять лет, и та же самая газета возвела «босоного профессора» в ранг не только выдающегося советского агронома-новатора, но и теоретика высокого полета, готовящегося затмить все достижения предшествующей биологии. Сделал это хорошо известный в те годы почвовед, академик В. Р. Вильямс (1863 — 1939). Он провозгласил, что Лысенко «как настоящий дарвинист, в своей теории стадийного развития растений, да и по всей своей деятельности, упорно, настойчиво и правильно углубляет дарвинизм, применяя его к развитию растений, постигая пути их сознательной переделки и изменения… Учение Т. Д. Лысенко победит, ибо оно правильное, диалектическое, историческое и эволюционное». Статью свою Вильямс назвал «Продолжатель дела Дарвина». Поскольку аналогичный титул уже был присвоен покойному Ивану Мичурину, то с математической точностью возникала формула, определяющая Лысенко как единственного из ныне живущих биологов теоретика, конгениального Дарвину: «Дарвин, Тимирязев, Мичурин — это одна непрерывная линия материалистического естествознания, которая с замечательным успехом продолжается в нашей стране, такими видными учеными, как академик Т. Д. Лысенко»^[13]. Напомню, это было опубликовано в те же самые годы, когда по стране ходил лозунг: «Сталин — это Ленин сегодня».

Но достаточно вчитаться в высказывания самого Лысенко и в его автохарактеристики, вслушаться, пусть мысленно, в интонацию его речи, как сразу станет ясно, что этот человек рассуждает и изъясняется совсем не так, как обычные, не «босоногие» профессора. Вот его собственные слова: «Для того, чтобы получить определенный результат, нужно хотеть получить именно этот результат; если вы хотите получить определенный результат — вы его получите. <…> Мне нужны только такие люди, которые получали бы то, что мне надо»^[14]. Это 1939 год.  А вот что им сказано публично 23 года спустя: «Я не буду говорить о других, но о себе могу сказать, что у меня в голове законы природы отображаются правильно, правильнее, чем мое или ваше лицо в кривом зеркале отображается»^[15]. И наконец, цитата из 1959 года. «Ни прошлое, ни настоящее не знает примера, чтобы человек так разбирался в биологии, как я»^[16].

Вышколенные, «цеховые» ученые — те осторожны в выражениях, без конца во всем сомневаются, сопровождают свои выводы всякими оговорками, а самая их речь перенасыщена терминами, эзотерична и темна для непосвященных. Лысенко же сыплет прибаутками и афоризмами. Он доступен своей аудитории, состоящей зачастую из таких же, как он, не шибко грамотных людей — хлеборобов, зоотехников, семеноводов, лесников. Он даже козыряет своей полуобразованностью, незнанием не только иностранных языков, но и основополагающих текстов собственной биологической науки. В 1935 году Лысенко в присутствии Сталина произнес следующее: «А я, товарищи, должен тут прямо признаться перед Иосифом Виссарионовичем, что, к моему стыду, Дарвина по-настоящему не изучал. Я окончил советскую школу, Иосиф Виссарионович, и я не изучал Дарвина»^[17].

Все это, в его представлении, сполна компенсируется правильным происхождением. Он — сын крестьянина, сызмальства близок к земле, вооружен нехитрой, но глубокой крестьянской мудростью, которой не научат в университетах и академиях. Чем не евангельский «простец», побивающий в голубиной своей простоте книжников и фарисеев от «официальной науки»? Мировые загадки решаются, оказывается, ошеломляюще просто: «…в старой биологии до сих пор не знают, что такое живое. Не знают, с полной ответственностью беру на себя заявление, что любая крестьянка знала, чем живое отличается от неживого, если хочет кушать, значит это живое… живое это есть живое, оно живет»^[18].

При необходимости, однако, Трофим Денисович с легкостью переключает стилистический регистр, как это случается при его обращении к «ответственным работникам» (то есть в массе своей полуобразованным партийцам среднего звена). Теперь его речь изобилует газетно-журнальными штампами, цитатами из классиков, «диалектическими» сентенциями. «Не может и никогда уже не будет низких урожаев в стране, где сельское хозяйство, самое крупное и наиболее механизированное в мире, строится на основах учения Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, на основах науки, опирающейся на диалектический материализм и замечательную практику социалистического земледелия»^[19]. Неподдельный энтузиазм и фанатическая целеустремленность Трофима Денисовича подкупали и заражали многих. «Лысенко был прежде всего медийной фигурой. Он мастерски пользовался средствами печати, радио, искусством для популяризации своих идей, которые он умело конвертировал во власть»^[20].

Опытный конъюнктурщик, Лысенко-оратор был предельно доходчив, поскольку хорошо представлял себе интеллектуальный уровень своей аудитории, ее запросы и ожидания. Он активно эксплуатировал типичные для сталинской эпохи установки власти, такие как требование от науки быть «полезной», практически направленной, близкой к «жизни» и к запросам «социалистического строительства». Своих оппонентов — так называемых «формальных» генетиков, они же «менделисты-морганисты-вейсманисты» — лысенковцы обычно упрекали в практической бесплодности их деятельности, пустом теоретизировании, оторванности от нужд «народа».

К началу 1940-х годов «народный академик» не только сделался фигурой № 1 в советской биологии, но и достиг высот социальной пирамиды советского государства. Он — академик ВАСХНИЛ и АН СССР, орденоносец, директор Института генетики и даже (не являясь членом партии) зам. председателя одной из палат Верховного совета. Любой человек, хоть немного причастный реальной науке, поймет, что при такой баснословной обремененности должностями и званиями эффективно проводить собственные исследования просто невозможно. Можно, впрочем, «играть роль», витийствовать на трибуне и безоглядно теоретизировать, не утруждая себя скучными доказательствами. Именно этим и занимался Трофим Денисович в зените своей карьеры, выдавая на-гора фундаментальные биологические «законы»: «закон ассимиляции и диссимиляции», «закон взаимосвязи и взаимообусловленности явлений природы», «единый закон жизни вида» и другие. Где все они сейчас?

При этом Лысенко всегда уверен в своей правоте, нетерпим к критике и, кажется, искренне верит в то, что именно ему, выходцу из темных малороссийских крестьян, суждено вывести мировую биологию на правильный путь. Путь, недоступный высоколобым «академикам» из хороших семей, прошедших заграничные университеты, но чуждых земле-кормилице и далеких от ее понимания. Порой он как бы сам удивляется своим успехам: «Я — такой человек. Что ни скажу, все сбывается, все оказывается открытием. Вот подумал, что внутривидовой борьбы нет, оказалось открытие. <…> И так — всегда!»^[21]

Сила Лысенко, мастера самопиара и рекламы, была не только в изумительном владении риторикой и умении приноровиться к любой публике. Мемуаристы не раз отмечали его дар владения аудиторией, способность вводить слушателей в подобное трансу состояние, что отличало и других талантливых демагогов. Приведу пространную выдержку из книги биолога В. Н. Сойфера, в молодости неоднократно общавшегося с Лысенко и присутствовавшего на его выступлениях:

 

Я много раз слышал Лысенко в 50-е годы, когда речь его, возможно, не была столь горячей, как раньше, но и тогда он производил магическое действие на аудиторию. Он обладал даром кликушества, испускал какие-то флюиды, заставлявшие слушателей забыть все на свете и воспринимать как откровение любой вздор, изливавшийся из его уст.

Люди, подобные Гитлеру и Лысенко, владеют магическими чарами. Они умеют повести за собой толпу, воздействовать на ее стадные чувства и замутить мозги даже искушенным специалистам и трезво мыслящим индивидуумам, способным в нормальных условиях без труда оценить суть истеричных призывов и обещаний. Многие из тех, кто в исступлении аплодируют кликушествующим лжепророкам, спустя какое-то время прозревают и начинают себя спрашивать: что же со мной тогда случилось, как я мог не заметить истины, какому колдовству поддался?^[22]

 

Действительно, тексты Лысенко напоминают сочинения не кабинетного ученого, а трибуна, проповедника, сознательно использующего прием «вдалбливания» аудитории одних и тех же утверждений через неоднократное их повторение с небольшими вариациями. Один из заокеанских комментаторов 1940-х годов сравнивал Лысенко с героем абсурдистской поэмы Льюиса Кэрролла «Охота на Снарка», произносящим следующую тираду:

 

Вот где водится Снарк! Не боясь, повторю:

Вам отваги придаст эта весть.

Вот где водится Снарк! В третий раз говорю.

То, что трижды сказал, то и есть^[23].

 

Все это, повторюсь, крайне далеко от привычного «нормальной» науке спокойного и методичного доказывания теоретических положений, которое часто сопровождается оговорками о предварительности выводов или их гипотетичности, об отсутствии окончательных ответов и необходимости исследовать вопрос дальше. Даже глубокое сознание собственной правоты нередко утверждается ученым лишь в сослагательном наклонении, с надеждой на ее признание в будущем, как это делал Дарвин в заключительном разделе «Происхождения видов».

Лысенко не таков. Это — типаж харизматического лидера, пророка, носителя непререкаемой истины. Случись ему родиться в другое время, ему, возможно, была бы уготована участь религиозного деятеля, например (в российских условиях), главы хлыстовского «корабля»^[24]. Совершенно неслучайно в 1940-е годы в иностранной научной печати стали появляться статьи, где «мичуринская» биология сравнивалась с религиозным культом^[25]. К примеру, генетик Лесли Данн называл Лысенко «фундаменталистом от биологии», защищающим «священное писание», созданное учеными доменделевской эпохи. Роберт Кук, другой зарубежный наблюдатель, увидел в Трофиме Денисовиче «советского Савонаролу». Он отмечал уникальность лысенкоизма как единственной из существующих в мире биологических теорий, «достоверность которой зависит не от эксперимента, а от утверждения ее чистоты и истинности, как содержательно, так и концептуально, по решению правительства»^[26]. По его наблюдениям, «вирус средневекового обскурантизма» перекидывается в СССР с генетики на другие области знания, от атомной физики до социологии. Ученые США сравнивали разгром генетики в Советском Союзе с американским «обезьяньим процессом» 1925 года. А у нас в поисках аналогии поминали Гришку Распутина. Александр Любищев считал, что «погром в биологии» случился потому, «что наш современный распутин, Лысенко, сумел обмануть Сталина, а выживший к тому времени из ума Вильямс поддержал нашего архишарлатана обещанием неслыханных урожаев…»^[27]

 

Веселая наука творческого дарвинизма

 

Однако едва ли Трофим Лысенко был шарлатаном или ловким проходимцем, манипулирующим мнением своих слушателей. Он был по-настоящему уверен в собственном мессианском призвании, так хорошо отвечавшем попыткам власти досыта накормить свой бедствующий и бедный народ.

Лысенко истово верил в то, что он знает, каким образом можно в считанные годы «изменить наследственность» культурных растений, чтобы буквально по мановению руки вывести высокоурожайные, устойчивые к болезням, вредителям и суровому климату сорта пшеницы, ржи, картофеля… В отличие от «классических» генетиков, воспитанных в убеждении, что для успешной селекции нужны долгие годы, даже десятилетия, главный советский «мичуринец» с легкостью принял на себя роль демиурга. Он заявлял, что не может «пассивно ожидать случайных, самих по себе возникших полезных для человека изменений с тем, чтобы их подхватывать, отбирать. Ведь в этом случае нередко ожидать приходится очень долго, а это бывает скучно»^[28]. Совсем иной была веселая «мичуринская» наука, энергично и непринужденно вмешивающаяся в природные процессы и, следуя правильному пониманию наследственности, конструирующая новые, «прекраснейшие формы» животных и растений, в том числе и такие, «каких не было и какие не могли появиться в природе и за миллионы лет»^[29]. Теория Дарвина была объявлена устаревшей и превзойденной на том основании, что она лишь описывала природный мир, как он есть, а Лысенко-де разрабатывает действенные способы по своему хотению изменять природный порядок вещей, «насиловать [природу] с умом, практически тащить организмы, давить их в ту сторону, куда вам нужно»^[30]. В этом и суть нового советского дарвинизма — дарвинизма творческого.

После коллективизации ситуация в сельском хозяйстве стала такой острой, что хватались за малейший призрак чуда. Царила вера во всемогущество науки. Генетик Николай Дубинин вспоминал: «Лысенко пробудил веру в чудеса науки. Он обещал чудо в сельском хозяйстве, и все ждали этого чуда. Он уже предложил прием яровизации, новые горизонты якобы открывало внутрисортовое скрещивание, чеканка хлопчатника. В скором времени эти предложения уйдут из практики, так как они оказались бесплодными. На их смену придут другие обещания, но ощущение свершившихся чудес осталось, взоры обратились к новым обещанным чудесам»^[31].

Все это очень близко и созвучно духу раннесоветской эпохи, с ее демиургизмом, борьбой со временем и стремлением «переделывать мир». Представлялось, что знание объективных законов позволит перейти от простого описания природы к ее планомерной трансформации, а со временем и к тотальному ее подчинению интересам человека. В наши дни это воспринимается как приглашение к экологическому самоубийству, но в 1930 — 1940-е годы подобным пафосом были увлечены многие, не исключая и крупных ученых (достаточно указать на ноосферную концепцию В. И. Вернадского).

Прежняя академическая наука едва ли соответствовала новой реальности. Совсем отказаться от содействия старорежимных «спецов» было нельзя, но все надежды возлагались на то, что со временем, в перспективе 2-3 десятилетий, эта отжившая свое наука умрет естественной смертью, уступив место новой генерации ученых, выставочным образцом которых был Трофим Лысенко.

Но если это и ученый, то и вправду невиданного ранее типа, с презрением относящийся к общепринятым в науке стандартам доказательства, способный заранее предвидеть результат любого эксперимента («если вы хотите получить определенный результат — вы его получите»). И сама «мичуринская» наука тоже необычна. Да, у Лысенко и его сотрудников есть в распоряжении научно-исследовательские лаборатории, опытные станции, есть даже свой собственный научный журнал — «Яровизация» (с 1946 года «Агробиология»). Но подлинная наука, как они заверяют, творится в гуще народа, тысячами босоногих профессоров, работающих в тысячах хат-лабораторий, разбросанных по всей стране.  Чтó это, как не реализованная утопия Пролеткульта, гнезда авангардистов и радикалов от культуры, ведущий теоретик которого, А. А. Богданов, в 1919 — 1920 годах мечтал о создании «пролетарской науки», воображая ее массовым, всенародным предприятием, вовлекающим множество практических работников, не являющихся профессиональными учеными. Такая наука будет в первую очередь «полезным» делом, смысл ее существования будет определяться уже не приращением чистого знания, а решением насущных задач в интересах «народа». Пролеткульт был идейно разгромлен по личному указанию Ленина, но созданная богдановцами утопия продолжала вдохновлять умы и в 1930-е годы. «Мичуринская» наука, как выражался ближайший сподвижник Лысенко, его обер-идеолог Исай Презент, это не кастовая наука высоколобых, а «народное движение», претворяющее «мичурински обновленный дарвинизм в прекрасное дело социалистического обновления земли»^[32]. Лысенко и Презент рапортовали: советская действительность «уже выдвинула из среды колхозников и работников совхозов сотни тысяч исследователей… Среди исследователей есть немало передовиков сельскохозяйственной науки»^[33].

Для Лысенко подобная массовость гарантирует правильность получаемых выводов и результатов. Она искупает все, даже невозможность проконтролировать чистоту и правильность опытов, поставленных одновременно во множестве мест и самыми разными по уровню профессиональной подготовки людьми. Vox populi — vox Dei. И потому Лысенко с легкостью отмахивается от сомнений, высказанных ведущими советскими учеными, относительно корректности и доказательности «мичуринских» опытов. Среди них не только ученые-агрономы, которых можно (при желании) обвинить в профессиональной ревности и зависти к успехам «новатора». Критикуют результаты Лысенко и крупнейшие математики, такие как А. Н. Колмогоров, никак не имеющие личной заинтересованности в успехе или неуспехе «мичуринской» программы. Лысенко во всеуслышание объявляет, что законы наследственности, открытые чешским монахом Грегором Менделем (базис всей научной генетики, и тогда и сегодня), основаны на ошибке в расчетах. Колмогоров с цифрами на руках доказывает справедливость законов Менделя. Что происходит дальше? Лысенко, признав свою неправоту, стушевывается? Ничего подобного! Отвечая академику Колмогорову, он, признав собственное невежество в математике, продолжает долбить свое с изумительной логикой: выкладки Колмогорова, как и «статистические работы Менделя… никакого отношения к биологии не имеют». «Мы, биологи… утверждаем, что биологические закономерности нельзя подменять математическими формулами и кривыми»^[34].  И «мичуринский» караван движется дальше.

Во всем этом можно увидеть не только «модерн», но и воплощение очень древних ходов мысли, отличающих русское утопическое сознание. Один из исследователей, В. И. Мильдон, перечисляет его характеристики, которым легко найти параллель в деяниях и писаниях Лысенко. Сознанию этому присуще «гипертрофированное несогласие с окружающим порядком…» (включая законы природы); для его носителя «нет ничего, что не отступило бы перед горячим и страстным порывом, материальный мир всегда заведомо слабее воли… сказанное имеет значение не меньшее, а то и большее, нежели реально существующее. Слово больше жизни, по крайней мере ей равно»^[35]. Кстати говоря, убежденность Лысенко в том, что все в науке получится, стоит только горячо захотеть, есть вариация на тему речи Сталина, восхвалявшего «страстное большевистское желание», при котором «можно добиться всего, можно преодолеть все»^[36].

Весьма характерна для русского утопического сознания и мечта о победе над временем: «Между воображаемым и действительным стоит лишь время, но и его легко свести на нет — вот откуда пафос немедленности, мгновенности, скачка…»^[37]

Все это исстари воплощалось в народных легендах, чаяниях, предрассудках. И не потому ли советские «вожди» так ухватились за Лысенко и его «народное движение», что увидели в них реализацию демократического идеала, ради которой они захватили власть в октябре 1917 года? Успех «мичуринской» науки доказал бы, что жертвы, принесенные на алтарь тотальной коллективизации, были не напрасны. Идеальный «мичуринец» был сродни лубочному советскому мужику, поднятому революцией до высот культуры. Такого мужика живописали крупные поэты: Маяковский («Сидят папаши, / Каждый хитр / Землю попашет, / Попишет стихи») и Заболоцкий («Иной жуков наловит в шапку, / Глядит, внимателен и тих, / Какие есть у тварей лапки, / Какие крылышки у них. / Иной первоначальный астроном / Слагает из бересты телескоп…»)^[38].

 

Пророк без отечества

 

Беседуя весной 1971 году с Лореном Грэмом, Лысенко сравнил себя, искренне или с лукавцей, с одной из самых дискриминируемых в тогдашнем СССР групп населения: «Я сочувствую еврейским отказникам. Многие из них — ученые, которые были подвергнуты остракизму советскими влиятельными кругами, потому что подали прошения об эмиграции в Израиль. Теперь у них нет работы и никакого места, чтобы вернуться. Они одиноки, как я»^[39].

Действительно, «народный академик» сполна испытал на себе резкость движений маятника советской политики и идеологии. В конце 1964 года, вслед за своим последним покровителем Хрущевым, он был смещен со всех значительных постов в советской науке и прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как в печати критикуют и опровергают — пусть даже в смягченной форме, допустимой в подцензурных условиях, — дело его жизни. Начиная с 1965 года советская пресса уже не восхваляет «мичуринскую» биологию. Происходит разворот на 180 градусов. Теперь пресса живописует успехи молекулярной биологии, генной инженерии, кибернетики.

За время усиленной пропаганды «мичуринских» теорий в СССР было воспитано целое поколение, свято уверенное в гениальности Трофима Лысенко. Зоотехник Полторацкий из рязанской глубинки в письме своему кумиру буквально вопиет: «Трофим Денисович!! Даю честное слово голова идет кругом, разсудок отказывается „переваривать”, а совесть протестует. Хочется кричать „во всю ивановскую” остановитесь, безумцы, прекратите бесплодное упражнение умов, ведь вы же тащите и науку, и общество, которому она призвана служить, к пропасти!!!» Полторацкий — человек начитанный (хоть и не в ладах с орфографией). Но и он, цитирующий в письме Руссо, Гоголя и даже Чезаре Беккариа (!), не в состоянии понять смысл происходящего. «Те концепции, которые всего лиш семнадцать лет тому назад были отвергнуты — теперь объявляются правомерными, а те силы, которые были разгромлены и отброшены — стали занимать командные высоты в биологической науке. <…> Какой-то Шаров заявляет: „Наступил биологический век”, Дубинин заявляет: „Наш век — век атома, космоса и гена” <…> Есть науки, есть ученые, а вот хлеба нет, мясо дорого, урожаи низкие. Спрашивается, кому нужна такая наука?»^[40] (Пишет он это человеку, который более 20 лет руководил всей агронаукой в стране и на голубом глазу заявлял, что его стараниями в советской стране низких урожаев нет и быть не может).

Сняв Лысенко со всех руководящих постов в науке, власть, вырастившая и воспитавшая его, публично расписалась в провале «мичуринского» проекта, на который были ухлопаны гигантские ресурсы — человеческие, денежные, информационные. На Лысенко работала вся пропагандистская машина страны Советов. Он командовал армией подчиненных, вершил людские судьбы, изрекал, витийствовал. «Мичуринская» биология практически безальтернативно преподавалась в средней и высшей школе. Выработалась особая разновидность писателей и журналистов, специализировавшихся на воспевании Лысенко и его научных достижений.

И все это почти в одночасье оказалось ненужным, сметенным со стола в пыльный и темный угол. «…Как же можно спокойно взирать, когда… попусту растрачиваются силы, время и средства на изучение гена и только для того, чтобы его поймать, посыпать в нос табаку и проследить в каком поколении и каком соотношении его потомство будет чихать, когда имена великих мужей земли Русской предаются забвению и даже анафеме (Мичурин, Вильямс), а имена Менделя, Моргана, Вейсмана становится не только энциклопедическими, но и символическими» (снова Полторацкий). Еще бы им не стать «энциклопедическими». Послевоенная биология расставила все по своим местам. В 1953 году расшифрована структура молекулы ДНК («двойная спираль»). Два года спустя выявлена тонкая структура гена у бактериофага, показавшая сложность этой, как считалось раньше, элементарной единицы наследственности. В 1961 году сделаны первые реальные шаги к расшифровке генетического кода и тогда же выдвинуто предположение о транскрипции на молекуле ДНК информационной РНК. Эти открытия легли в основу современных представлений о биосинтезе белка. Золотой век молекулярной биологии, эпоха ее взрывного развития. 

Возврат советской биологии к нормальному состоянию был не филантропической милостью власти по отношению к генетикам, а признанием очевидного факта. В апреле 1961 года состоялся полет Гагарина, а в конце лета того же года Лысенко опять, пусть и ненадолго, вернулся в кресло Президента ВАСХНИЛ. Коллизия почти невероятная: одна и та же страна совершала технологический прорыв всемирного значения в одной области и утверждала — на государственном уровне — архаичную и агрессивно-полемичную по отношению ко всей мировой науке теорию — в другой. Нельзя было продолжать «покорять космос», «расщеплять атом» и одновременно веровать в «мичуринские» фантазии о «превращениях видов» и считать гены выдумкой буржуазных ученых. Представления Лысенко о наследственности, какими бы «диалектико-материалистическими» он их ни объявлял, оказались построенными на песке, а «авангардная» теория и основанная на ней исследовательская практика — скорее формой светской религии, чем эффективно работающей научной парадигмой.

Провальная «мичуринская» эпопея, убытки от которой надо исчислять не столько рублями, сколько разрушенными судьбами и утраченными нашей наукой позициями и достижениями, закончилась для ее протагониста сравнительно благополучно. Он был удален с публичной арены и лишен реальной административной власти, но остался при своем звании академика, со всеми полагавшимися к нему жизненными благами. Ему оставили возможность вести исследования в собственном подмосковном «поместье» — экспериментальной базе АН СССР «Горки Ленинские». Его ближайший сподвижник Исай Презент — академик ВАСХНИЛ, не имевший ни биологического, ни агрономического образования, — до конца жизни (он скончался в январе 1969 года) мирно проводил в Горках опыты по «перерождению» злаков, представляя каждый год детальный отчет о проделанной работе. Из числа видных «мичуринцев» никто, насколько мне известно, не был снят с работы и уж тем более не подвергся аресту (как это случалось с разоблаченными «морганистами» после августа 1948 года). Кадровые чистки были проведены, но они касались в первую очередь преподавателей вузов, что и понятно. Убежденные лысенкоисты не могли бы научить студентов ни основам классической генетики, ни тем более рождавшейся у всех на глазах молекулярной биологии. Некоторые из «мичуринцев», такие как  Н. И. Нуждин, ученик Николая Вавилова, переметнувшийся в стан Лысенко, даже вернулись к занятиям своей молодости и снова проводили вполне «морганистские» исследования.

«Мичуринской» науке в 1970-е годы дали умереть естественной смертью, и ее рецидивы, иногда прорывавшиеся в советскую печать, встречали резкую отповедь научного сообщества^[41].

Качания советского маятника в 1940 — 1960-е годы заставляют обратиться к еще одной стороне сюжета, на этот раз этической.

В середине 1990-х, когда эмоции «перестроечного» времени поулеглись и настала пора трезвого анализа лысенкоизма, в истории науки возник новый подход к интерпретации связанных с ним событий, который можно назвать «прагматическим». Так, исследователь «сталинской науки» Н. Л. Кременцов предложил использовать для их понимания принцип «конкурентного исключения», то есть хорошо известное экологам «правило Гаузе», в соответствии с которым два близкородственных вида со сходными адаптациями к среде не могут занимать одну и ту же экологическую нишу^[42]. Один из них рано или поздно вытеснит своего конкурента. Опыты Гаузе были поставлены на инфузориях. Сторонники «прагматической» интерпретации склонны видеть в советских дебатах вокруг генетики и эволюционной биологии такую же борьбу научных школ за ресурсы и поддержку власти.

Такая модель, безусловно, имеет определенный эвристический потенциал, но нуждается в одной важной поправке. В подобной перспективе обе соперничающие стороны оказываются равно и правыми, и виноватыми. Главная тяжесть моральной ответственности ложится при этом на государство, руководители которого должны были сделать выбор, с неминуемыми драматическими последствиями для тех, кого они признают побежденными. Если понимать Лысенко только как носителя особого типа «авангардистской» (или «утопической») логики, то его деяния уже не подлежат суду общепринятых критериев научности. Они относятся к иной подсистеме культуры и в каком-то смысле столь же «естественны», как действия кукушонка, выталкивающего из гнезда птенцов своих приемных родителей. Сам Лысенко, похоже, так их и воспринимал (или же использовал этот аргумент для самооправдания). В разговоре с Грэмом он отрицал свою причастность к репрессиям против советских генетиков в 1930-е годы, но признавал, что вынужден был бороться с ними, «чтобы быть признанным» в науке^[43].

Но все-таки люди, живые люди, это не инфузории и даже не кукушки.  У них есть честолюбие и страсти, есть свободная воля, наконец, есть понятия о нравственности и возможность выбора тех или иных средств борьбы за свои убеждения. Вытеснение одного вида инфузории другим, подселенным в ту же пробирку, не предполагает этического измерения; никакие воля или злое намерение за этим не стоят. Невозможна и какая-либо «кооперация» между ними.  В советские же 1930-е годы риторика Н. И. Вавилова и его сторонников в отношении «сосуществования» заметно отличалась от риторики лысенкоистов, и выбор полемических средств не был задан кем-то сверху. Его определяли собственные представления оппонентов о порядочности и о возможности (или невозможности) сотрудничества.

Генетик-«морганист» Л. Н. Делоне предлагал «мичуринцам» совместно «выработать последовательно-дарвинистский курс генетики, селекции и семеноводства»^[44]. Н. И. Вавилов также считал, что разделы науки, развитые Мичуриным и Лысенко, «должны быть включены в современный курс генетики и в особенности селекции»^[45]. Лысенкоисты отвергали даже такие компромиссные предложения. Исай Презент, отвечая Делоне, писал, что

 

…профессор Делоне зовет единомышленников Лысенко к единению в выработке последовательного дарвинистского курса селекции и семеноводства. Но марксизм учит нас, что ранее, нежели объединяться, надо размежеваться, надо четко разграничить позиции. Позиции дарвинизма и морганистского антидарвинизма были, есть и будут несовместимыми, и любая попытка сглаживания углов в идеологической борьбе, имеющей практическое значение, будет обречена на неудачу^[46].

 

Лысенко же, выступая против Вавилова, призвал «нацело изъять менделизм со всеми его разновидностями» из программ высшей школы и всех руководств по семеноводству^[47]. Именно лысенкоисты, что признает и Н. Л. Кременцов, раздували в советской печати антигенетическую истерию с целью очернения «морганистов». В «нижних слоях» бюрократии подобные публикации могли восприниматься как прямые «инструкции сверху»^[48]. Мне неизвестно ни одного публичного выступления сторонников классической генетики с политическими обвинениями в адрес «мичуринцев» и прямыми указаниями на их связь с троцкистами, Бухариным и прочими «врагами народа»^[49].

Кажется, никто не высказался так жестко и прямо о судьбе Николая Вавилова, как это сделал в 1985 году генетик В. П. Эфроимсон. По его словам, Вавилов

 

…не погиб. Он — сдох! Сдох как собака. Сдох он от пеллагры — это такая болезнь, которая вызывается абсолютным истощением. Именно от этой болезни издыхают бездомные собаки... Так вот: великий ученый, гений мирового ранга, гордость отечественной науки, академик Николай Иванович Вавилов сдох как собака в саратовской тюрьме...^[50]

 

Было бы кощунственно сравнивать с этим мученическим концом затяжную духовную смерть Лысенко, продолжавшего целое десятилетие после своего развенчания «коптить небо» и питать враждебность к Вавилову и другим «знаменитым генетикам» из «высших сословий» (как он их называл)^[51]. Но мне думается, что Немезида не обошла своим вниманием и бравого «босоногого профессора». От него, по сути, отрекся вскормивший его политический режим, больше не нуждавшийся в его услугах. Лысенко был низвергнут с высоты былого положения и стал маргиналом от науки. Для него, столь самолюбивого и падкого на лесть и похвалу, столь уверенного в своих «открытиях», это было полным крахом всей его жизненной «программы», его мессианства. Крахом, я полагаю, вполне заслуженным.

Невозможно взять и сделаться властителем умов в приказном порядке. Не удалось это и Лысенко, несмотря на массированный поток пропаганды, обрушенный не только на советскую науку, но и на все советское общество. В определенном ракурсе история лысенкоизма может предстать своего рода «оптимистической трагедией». Историей довольно успешного сопротивления научного сообщества сомнительного качества теориям, навязываемым ему в директивном порядке, но от этого не становящимися убедительными. Естественно, это сопротивление не имело характер явного бунта. Советские ученые в массе своей были вполне лояльны действующему политическому режиму и готовы принять установленные для них правила поведения. Сам советский строй еще в 1920 — 1930-е годы и обучил их с максимальной эффективностью использовать дозволенные средства полемики и действовать в пределах доступного пространства маневров. Противодействие лысенкоизму было зачастую глухим, «подземным» и пряталось за ширмой внешней почтительности к «мичуринскому» направлению. Но это тихое несогласие подтачивало пресловутый «принцип партийности», который, используя ехидную советскую шутку, можно определить как готовность «колебаться вместе с генеральной линией партии». Усилия научного сообщества внесли не меньший, чем открытие «двойной спирали» или расшифровка генетического кода, удар по лысенковщине.

Есть в этом и определенный урок для нашей современности. Охотников диктовать науке (в нашем случае — биологии), что и на каких основаниях считать верным, немало и сейчас. Я не верю, что «мичуринская биология» как научная теория может восстать из мертвых. Но идеологический диктат может вернуться в ином обличье, например, в виде насаждения — естественно, из самых благочестивых побуждений — какой-нибудь формы креационизма взамен «безбожного» дарвинизма, который якобы «давно опровергнут». Если не в академической среде, то в средней и даже высшей школе (призывы к чему на протяжении постсоветских десятилетий раздаются с известной регулярностью). Попытки ревизии биологической картины мира могут быть предприняты именно в этом направлении, и тогда вновь пригодятся испытанные в 1940 — 1950-е годы методы борьбы с инакомыслящими. Прошли полвека без Трофима Лысенко, но бесплотная его тень еще не отошла безвозвратно в царство мертвых…