Перевод субъекта

Наталия Азарова. Большой перевод. М., ОГИ, 2025. 600 стр.

 

Наталия Азарова, поэт, переводчик, доктор филологических наук, написала большую книгу о проблеме перевода. Нет, не научпоп. Не знаю, кстати, почему я так предрасположен в последнее время против научно-популярных изданий, но все же годятся они лишь для закидывания пары блескучих фактов в беседу и попытки интеллектуального доминирования за их счет. Здесь же — очень своевременный, важный и серьезный разговор о том, что, возможно, не всегда на поверхности. Но, определяя в итоге контексты и дискурсы, поверхность эту и формирует. Речь — о «сонастройке, взаимоуподоблении и аккомодации культурных систем друг в друга». Когда эти системы, с одной стороны, так близки друг к другу, рукой подать, что интерес к инокультурному не затихает, а, с другой, зачастую отказываются понимать друг друга, антагонистически настроены, если не враждебно, — дело это крайне насущное.

Перевод прежних лет и, по инерции, сейчас, утверждает Н. Азарова, ограничивался «теорией эквивалентности, поиском бинарных языковых соответствий». Все остальное уходило, отсекалось в «фоновые знания». Между тем те детали, в которых дьявол и ангел перевода, важнее гораздо. Тем более что «сегодня мы осознаем присутствие политики, истории культуры и зачастую философии, теологии и экономики в любом теоретическом высказывании». Оные пласты буквальным переводом не передаются. Эквиваленты можно найти, удачные или подтасованные, но «системная непереводимость взаимодействующих культур» остается.

Работая с этой проблематикой, Азарова пишет не трактат, а скорее ведет свободный, эссеистичный — хотя и вполне научный — разговор на примерах или, как сейчас принято говорить (вот тоже проблема перевода, расширения словаря за счет входящих в корпус языка терминов!), кейсах. Они различны весьма. «Эта книга организована не на проблемах, а по фигурам, и очень многие темы возникают одновременно, совпадая в разных культурах и в разных частях книги: перевод и неперевод, перевод и мультилингвизм, переперевод, роль перевода и актуализация и легитимация автора в культуре, адресация перевода, перевод как долг, перевод как переход в другую религию, перевод как мистическая или магическая практика, криптоперевод, перевод как взаимодействие с каноном, перевод как любимое дело, перевод как отдых, перевод как вид чтения, перевод как диалог, перевод как способ реинкарнации, трудности и легкости перевода одновременно, или перевод как невозможность и возможность одновременно, перевод как ритуал, перевод как поиск и обнаружение единственно нужного, своего слова, перевод как неоконченный проект». Так как «переводческая деятельность совмещает идею продолжения с ощущением абсолютного начала», то весь круг означенных проблем становится не только work in progress, но и тем длящимся разговором, что важен как ретроспективно и непосредственно сейчас, так и с заходом в будущее.

Сразу коснемся некоторых особенностей этого разговора. Он, надо отдать должное, и довольно личный. Азарова не только рассматривает в книге тех авторов, которых переводила сама, пыталась разобрать и войти в их стиль на языке оригинала, но и — в конце каждой главы дается такой постскриптум, «Почему я об этом пишу». Это может быть любой личный мотив: любимый писатель, писатель, взывающий желание войти в его мир, или чаще — что-то действительно интимное. От травелогического описания посещения важных для писателя мест до каких-то нумерологических совпадений. «Подслеповатые окна — их мало, но массивная крыша, защищающая от снега и непрошенных взглядов. Тяжесть постройки» — мини-травелог о посещении хайдеггеровских мест, и разные совсем регистры могут быть. А еще часто даются стихи, фигурой разбираемого или случаем в его краях вдохновленные. Большой разговор тем самым не улетает в теоретические эмпиреи, он — очень личным остается.

Вторая же импонирующая особенность — это расширение контекста, попытка преодоления европоцентризма. «И тут (после разговора с таксистом-перуанцем в Нью-Йорке — А.Ч.) меня осенило, что все мое образование насквозь евроцентрично и нужно это немедленно менять». Это, скажу как востоковед, действительно так. Можно общаться где-то в Японии или Таиланде, тебе назовут актера-кумира из Китая, все в регионе его знают, а тебе имя ни о чем не говорит. Тем более что мы, европейцы, оказываемся в заведомо невыигрышном положении — азиатских культовых персонажей не знаем, а они-то, хотя бы на уровне Голливуда и прочей проактивной западной масс-культуры, о наших более или менее наслышаны.

Такие вызывающие симпатию, располагающие действительно прислушаться к разговору из книги черты и особенности будут и еще. Хотя бы то, что книга эта возникла не вдруг, она готовилась, автор к ней явно шел. И речь даже не о том, что Наталия Азарова выпустила целый том переводов разбираемого здесь Ду Фу, а по каналам Telegram’a расходились совсем недавно ее переводы стихов Хайдеггера. Так, например, в книге разбирается мистическая поэзия Хуана де ла Круса и Терезы Авильской. Переводы же из них вышли в последнем, пятом выпуске журнала «Перевод», издаваемом Азаровой и другими редакторами. Это, как мне видится, не обкатывание тем и текстов — хотя и в этом ничего плохого нет — на читателях, а скорее глубокое и всестороннее погружение в задачу. Теория и практика, одно большое, исследователя полностью захватившее дело. Это, кстати, и явленный вопрос ответственности: то, о чем ты говоришь, ты должен делать хорошо и предъявлять. Все бы теоретики так поступали.

Части, главы книги тоже собраны не по случаю, как мы знаем, как зачастую бывает: накопилось по теме, вот еще это можно добавить, и это по внешнему сходству и знакомству, так сборник и наберется. Главы книги тесно, как древняя кладка стен, примыкают друг к другу, темы действительно пересекаются, рифмуются, к проблемам подход дается и допускается с той и этой стороны.

«Целан и Есенин», «Пессоа и Хлебников», «Хайдеггер и Лосев», «Толстой и Лао-цзы» — главы зачастую реализуют двойное, плутарховское^[1] описание. Хотя могут быть рассмотрены и «одиночные» фигуры — Беньямин и Мао Цзедун. Или даже четверные разборы встречаются — «Бадью, Мандельштам, Малевич и Целан». В этом отказе от строгой формальной структуры мне тоже видится свобода исследователя; зачем рядить разбор в некие вериги для ненужной стандартизации, если лучше и точнее в данном случае выстроить его иначе, а не так?

Что же сообщают нам эти главы? Например, что переводы Целана из Есенина, кроме фактов для прослеживания у него «русской темы», некоторым образом реактуализируют Есенина, который в среде «любителей актуальной поэзии», к сожалению, свелся к имиджу «посконного поэта о березках» (что имеет целую традицию, т. к. даже чуткий Тынянов позволял себе довольной критические отзывы о Есенине). Более того, «перевод выявляет нерелевантность традиционного деления на поэзию мысли и поэзию эмоции и показывает их взаимообратимость. Перевод позволяет по-новому прочесть как поэта, так и поэта-переводчика». Истинно так, и вещи вроде бы ясные и очевидные — но после разбора и экспонации их автором. Говоря же о Сервантесе, Наталия Азарова, финализируя уже существующие исследования, приходит к выводу, что и Сервантес, и его герой были из так называемых конверсов — евреев, принявших под влиянием обстоятельств и давления христианство. Это, конечно же, изменяет и обогащает нашу оптику при взгляде на наизусть известную книгу. И это же может иметь далеко идущие последствия: «Дон Кихот», «таким образом, может послужить триггером не только для создания новых переводов, но и для серьезных корректив в сфере образования^[2], и вообще для постепенного расставания с прямолинейным евроцентризмом».

И, кажется, уместно еще подчеркнуть различие книги и обычного научпопа. Здесь совершенно разные, очень интересные, подчас на грани открытия и откровения, факты даются не ради них самих, а естественно приводятся на ниве аналитических изысканий. Захватывающих же интеллектуальных свидетельств будет множество. Например, все ли знали и сходу скажут, что некоторые стихи Хайдеггера построены на ритме считалочки и «обнаруживают связь не только с собственным философским текстом, но и с современной авангардной поэзией»? Что как пример неперевода выступают оперы (их традиционно исполняют на языке оригинала, хотя в СССР была и практика перевода), а в Латинской Америке часто оставляют целые куски текста без перевода при переложении с коренных языков? Кроме того, был «запрет на перевод собственных текстов Ильи Зданевича и Алексея Крученых: футуристы предполагали ненужным и вредоносным перевод собственной заумной поэзии, предлагая заместить перевод фонетической транскрипцией». И уж точно не на слуху — к вопросу не только о евроцентричности, но и о том, что его банально очень мало переводили, да и сам он отличался скромностью в плане публикаций — тот факт, что Мао писал интересную, новаторскую и сложно устроенную поэзию. «Поэт Мао вовсе не был ориентирован на подчеркнутую понятность. Его стихи компрессивны, они изобилуют эллипсисами, которые переводчики сознательно игнорируют». Все знают про наволочку, в которой возил свои рукописи Хлебников, про сундук, в которых хранил свой архив Пессоа, тоже, возможно, слышали, но — к плюсам высвечивающей компаративистики — «ошеломляющей оказывается схожесть общего внешнего вида текстов Пессоа и Хлебникова, в том числе черновиков, архивов, а также способов форматирования и работы над текстом». И уж точно очень мало людей даже среди специалистов задумывались над тем, как с помощью средств современной поэзии можно не перевести, но передать такое явление, например, как повторяющиеся в строфе ключи, то есть смысловые и графические маркеры иероглифов, фонетически никак не «проявляющиеся», но обладающие четкой семантической и визуальной означающей.

В разговоре об этих именах и понятиях, как уже, возможно, стало ясно, многие темы возникают заново, в новом свете, обогащаются «доказательной базой» из разных регионов, эпох и сфер мысли. Разобрать всех их не позволит объем, да и зачем давать в том пересказе, что суть плохой перевод, когда в книге, с примерами на всех языках и с различными вариантами перевода, прочесть их можно, следя за фундированным разбором. Возьмем для иллюстрации лишь одну тему, возможно, и не самую очевидную на сторонний взгляд, а именно — мистическую компоненту перевода. «Вообще те или иные эзотерические и оккультные дисциплины издавна играли не последнюю роль в развитии перевода и взаимодействия между языками», отмечает Н. Азарова, вспоминая, как король Альфонс Х для «перевода астрологических трактатов собрал команду еврейских переводчиков с арабского, заложивших основу влиятельной толедской переводческой школы». А в связи с Луисом де Леоном констатирует, что «многие теологи и поэты-мистики — это фигуры переходной эпохи, в том числе религиозного перехода и языкового билингвизма: часто языковой билингвизм и религиозный переход соседствуют, и этот момент движения из культуры в культуру напрямую связан с многоязыковой стихией чтения, перевода и комментариев». Отмечает она подобные моменты и в связи со многими писателями уже модерного времени. Выходы в мистическое поле отмечаются у Целана и Есенина. Черновики того же Пессоа «изобилуют астрологическими и каббалистическими схемами, рисунками и подсчетами, он посвятил несколько лет изучению теософии и переводу на португальский язык работ известных теософов, в том числе Елены Блаватской» (да и, кстати, с Кроули Пессоа интенсивно переписывался и встречался). Что касается Беньямина, то его «мистическую концепцию истории, основанную на соотношении сакрального и профанного порядков… и его характеристику „мистика от марксизма”… можно транспонировать на его отношение к языку и переводу». Все это, конечно, не остается в пространстве чистой констатации, а выводит на интересные обобщения, которые вообще можно было бы развить в отдельную работу об особенности языка мистиков. Ведь «во всех традициях рано или поздно складывается специфическая герменевтическая ситуация, когда авторы сознают необходимость нового языка для передачи своего личного опыта. Основное свойство письма мистиков — это, пожалуй, подозрительность к дискурсивности (или в некоторых случаях антидискурсивность), которую современники часто принимают за темноту стиля». И здесь открываются очень интересные другие ракурсы восприятия как мистического языка, так и его соотношения с письмом так или иначе конвенциональным. «Поэзия Хуана де ла Круса своей радостной приподнятостью противостоит современной ему моде на поэзию в духе Петрарки, проповедующей уединенную жизнь. Сходным образом Хлебников и Пессоа противостоят моде своего времени на футуристические манифесты Маринетти. Мистик, испытывая некоторое формальное беспокойство, постоянно изменяет манеру письма; появление новых форм^[3]… это некая обреченность того, кто пытается говорить с Богом напрямую языком чистого отрицания». Мистик, с одной стороны, апеллирует к языку определенной религиозной традиции, в рамках которой он мнит свое место, с другой, отрывающийся ему в визионерских откровениях духовный опыт столь радикально нов, что требует нового языка (я бы вспомнил тут розамирский случай Даниила Андреева, предполагающий освоение целого тезауруса). «Мистик маргинален по отношению к языку культуры своего времени, и именно поэтому он универсален».

Есть, не может не быть в таком большом разговоре о столь большом и актуальном для всех явлении как перевод, и того, с чем подискутировать со своей стороны хотелось бы. Так, для меня было неожиданным заявление, что «травелог — это типично еврейский формат», отнесение самого жанра как к Священному писанию (изгнание из Египта), так и к последующему бытованию евреев (рассеяние). Кажется, здесь автор попадает в ту же самую ловушку сродни евроцентризма, против которой успешно борется во всех остальных частях. Потому что в истории практически любого народа можно найти странствия — от кочевых народов древности до мигрантов и космополитов самой что ни на есть современности — и соответствующую литературу путешествий. Эпос о Гильгамеше, Одиссея, Махабхарата и Рамаяна, китайский еще дописьменный жанр путешествий — все они предшествуют ветхозаветному канону. Впрочем, это дискуссионная деталь.

Интереснее глобальное видение автором проблемы перевода. Нет, никаких манифестов Азарова не пишет, нет даже отдельной главы на эту тему. Авторское видение переводистики мы в данном случае попытаемся реконструировать, частично извлекая и обобщая сказанное по разным поводам в различных частях книги.

Итак, перевод — безусловное благо, разумеется. Но процесс его сопряжен и с определенными трудностями и заведомыми недостатками. «Любой перевод всегда историчен, и в большей части случаев перевод устаревает значительно быстрее оригинала, потому что он более, чем оригинал, ориентирован на читателя». И в целом «переводчику нужно иметь смелость не упрощать текст и не редактировать его в соответствии с ожиданиями читателя», что, конечно, происходит не всегда. В качестве одного из многих примеров, разных подходов и аспектов Н. Азарова разбирает переводческие практики А. Ф. Лосева, который не только ставил свои комментарии к тексту до, а не после него, но и очень вольно обращался с переводимым: «Я не буду пренебрегать никакими средствами для достижения полной ясности и связанности мыслей этого трактата. Я разбиваю сложную мысль на мелкие звенья и слежу за ее малейшими движениями». Практика не рекомендованная, но демонстрирующая всю широту возможных подходов.

Что же возможно скорректировать, если говорить о векторе развития переводческой деятельности? В книге обсуждаются как локальные, скажем так, кейсы, так и генерализованные вопросы. К частностям можно отнести следующее. Например, что имя переводчика следует выносить на обложку, а не прятать глубоко в книге — такая практика уже есть, появляется, ее следует приветствовать, хотя пока это и минимальная доля от всех изданий переводов. Следует развивать и другую практику, билингвальных изданий: «В XXI веке книг-билингв становится больше, и в будущем двуязычные книги, очевидно, станут не исключением, а нормой».

К рассмотрению глобальных путей, по которым могла бы пойти переводческая деятельность, относятся мысли о том, что обычный, разговорный, технический перевод скоро, вполне возможно, возьмет на себя ИИ, с переводом же сложных литературных текстов будут продолжать работать редкие специалисты. И несколько иначе работать. Перевод — это творчество, посему и переводить, в идеальном случае, следовало бы равному равных, философу — философа, поэту — поэта. «Перевод одного философа другим — это не чисто лингвистическая задача, но перенос идеи из одной культурный системы в другую, то есть аккомодация».  Т. е. то сотворчество, соработничество, при котором текст, возможно, в несколько сложном виде для обычного, еще не подготовленного читателя заживет в другой культуре. Это то примерно, о чем в своем эссе «Задача переводчика» говорил Беньямин, ставший не только вечно современным мыслителем, но и «зонтичным» для круга рассматриваемых вопросов: «Беньямин исповедует принцип неадресованности читателю, в том числе идеальному». К сходным интенциям подводил и Хайдеггер, для которого перевод греческой философии в пределе предполагал вообще развитие способности мыслить, как они; «...таким образом, перевод — это не только и столько перевод на другие языки, перевод философа философом — всегда системный перевод, то есть аккомодация». Хайдеггер оказывается в данном случае «еще более радикален: перевод должен быть осуществлен невзирая на то, насколько „насильственным”, „неправильным”, „неверным” он может показаться тем, кто ожидает привычного (словарного) перевода». Пример в данном случае действительно радикальный, но указывающий на общий вектор — отход от буквального перевода, обещающего общую понятность, но лишающего соприкосновения с истинной тканью художественного текста.

И при таком — да, максималистском отчасти, не всем доступном, возможно, подходе — меняется уже сам статус, характер перевода. «Против нормирующей и парализующей социальной функции языка бунтует и писатель. Хорошо писать означает постоянную эрозию грамматической нормы, отклонение от конвенционального узуса, когда автор смещает и деформирует связи между словами и референтами», как к тому призывал Ортега-и-Гассет.

И это выводит нас на главный посыл книги, заключающийся, как думается, в том, что перевод, наука в целом сейчас все больше имеют тенденцию основываться скорее не на средних примерах, не на статистике, а на самом передовом, больших авторах и достижениях, на тех сингулярных вершинах, на которые нужно равняться и к которым следует стремиться. Дело непростое, но, как мы помним после парижского мая 68-го, желать следует только невозможного и лучшего. Ведь это не идеализм, а очень толковая рабочая модель.

И за счет этого открываются многие возможности и как минимум исчезают многие прежние недочеты вроде того, что «ряд ошибок и сбоев в испанском переводе „Морской оды” напрямую вытекает из непонимания природы субъектности в поэзии Пессоа — тесно связанной, как показано выше, с ее гетеронимичным и билингвальным характером: перевод текста вступает в противоречие с задачей перевода субъекта».

«Морскую оду» Н. Азарова в результате перевела сама, полностью на русском ее не было. Перевод был удостоен Премии Андрея Белого. Но настоящий success story здесь, конечно, в обогащении культур за счет перевода. Как и данная рефлексия о потенциальных возможностях перевода прокладывает направления будущих дорог, выдает переводу щедрый аванс. Будем надеяться, кредит вернется с процентами, зерно «принесет много плода».