Симеон Полоцкий. Русь силлабическая

3ряй на реку текущу, верх вод созерцает,

а таин, во в глубине сущих, не видает:

Подобно писание писменно читаяй

внешняя токмо его есть муж разсуждаяй.

Внутренних паки не видит, еже суть глубока,

преходяща зрение неискусна ока.

На сей глубине агнец смеренный плавает,

а слон великий удоб потоплен бывает.

 

Кажется, что русская поэзия началась не по-русски, а на каком-то другом славянском или даже околославянском языке, который ценой неимоверных усилий все-таки смогла преобразовать в родную речь.

Симеон Полоцкий — позднелатинский поэт, которому приходилось писать на языках, в принципе непригодных для стихосложения, но, как говорится, «толцыте, и отверзется»: всего-то полтора века трудов, и Пушкин смог начать «Мой дядя самых честных правил…» Впрочем, язык претерпел заметные изменения уже у самого Симеона Полоцкого.

Хороши письма Ивана Грозного Курбскому, но читать их можно только в переводе. А вот то, что писали Симеон Полоцкий и его современник протопоп Аввакум, уже можно разбирать, лишь время от времени справляясь со словарем. Это уже наша, русская литература.

Симеон Полоцкий учился в Киево-Могилянской коллегии, которую называли восточно-европейскими Афинами. Преподавание в Афинах велось на латыни: возможно, это и был тот язык, на котором Симеон думал.

Следующим этапом образования для Симеона Полоцкого стала Виленская иезуитская академия, где по еще средневековому обычаю изучались семь свободных искусств.

Симеон Полоцкий широко смотрел на вопросы веры: будучи православным, он учился в Киеве, перешел в католичество ради Виленской академии, вернулся в схизму ради дальнейшей карьеры, стал монахом, чтобы ничего не отвлекало от любимых книг. Реформируют церковь фанатики, измученные грехом изуверы, борются с ними такие же, а вот облекают реформы в нормативный вид те, кто не горяч и не холоден, те, кто всегда на стороне победителя, профессиональные мастера риторики и стихосложения.

Симеон Полоцкий участвовал в деятельности церковного Собора, на котором был низложен патриарх Никон.

Вместе с Симеоном Полоцким в Россию вернулась забытая за годы ордынского владычества, за годы смут античность. Вот уж когда оправдались слова Платона, учившего, что знание — это воспоминание.

Русское возрождение многих насторожило, но, проводимое сверху, само было опасно для ревнителей древлего благочестия. Есть время разбрасывать камни, и есть — собирать камни. И горе тому, кто эти времена перепутает.

 

Веселися, о царю пресветлый з востока,

Россом светячий светом от бозкаго ока.

<...>

Светися днесь, светися, церкви восточная,

Кгды ж дана ей отрада с небес медоточная.

 

Когда в 1656 году русские войска вступали в Полоцк, Симеон был среди тех, кто у ворот города встречал Алексея Михайловича. Весьма вероятно, что это был первый случай, когда царь услышал вирши. Царь запомнил сметливого монаха и понял, что назначение поэзии — прославлять государей.

В результате войны Симеон Полоцкий, привыкший жить в культурном центре восточного славянства, оказался на периферии новой мировой державы. Надо было срочно перебираться в Москву.

Симеон Полоцкий приехал в страну, которую так и не смог понять, но которая хотела научиться у него пониманию. Россия начала непременное движение на Запад, под ее власть попадали новые земли, новые люди, и привычная московская картина мира рушилась на глазах. Для того, чтобы российская власть не показалась новым подданным варварской и языческой, требовалась новая концепция всего: веры, искусства, политики, науки. У Симеона Полоцкого, поневоле отвечавшего за все направления, немного было сотрудников в невероятном деле.

Русское возрождение было противоречиво. Двор царя Алексея Михайловича жаждал просвещения, при этом ученость и относительное свободомыслие воспринимались как привилегия самого высшего круга.

Даже театральные зрелища, которым положено быть публичными — театр родился на площади, — в российском случае стали государственными и почти тайными. О премьерах говорили шепотом.

Умственная, вычурная поэзия Полоцкого как нельзя лучше подходила для такого положения вещей. Написанные для царского обихода вирши не становятся народными песнями.

Но просвещение нельзя замкнуть каменными стенами Кремля: правдами, неправдами оно выберется на русский простор, и там уже не остановишь — пойдет по рукам, как мелкая ходовая монета.

Сугубый книжник, Симеон Полоцкий, казалось, и не заметил переезда в чужую страну, но если приглядеться внимательней, то как не разглядеть далекий умысел хитрого политика и умелого царедворца. Вообще если нужен в русской истории образец интеллектуала на западный манер, то есть наемного человека умственного труда, так лучше Симеона Полоцкого не сыскать. «Ученый человек для всяких поручений» — так его характеризовали, по всей видимости, подразумевая в таком определении что-то обидное.

Ощущал ли Симеон Полоцкий себя поэтом? По всей видимости, сложение виршей было для него одним из упражнений в словесности, дополнительным опытом риторики, доходчивым вариантом проповеди. Стихи всегда появляются в языке раньше поэзии. Но простой подсчет ударных звуков и предпочтение совпадающих окончаний строк производят великий переворот в духовной жизни народа, носителя языка.

 

Вернии раби, боляре, дворяне

И вси царств наших славнии земляне!

Видите крепость десницы моея:

Вся побежденни суть страны от нея;

Никто противувозможи ми стати,

Весь мир аз имам одержати,

Всяких стран бози с нами не дерзают,

Нас Бога богов отднесь вси да знают!

 

Собственно русская драматургия началась с «Трагедии о Навходоносоре» и «Комидии о блудном сыне» Симеона Полоцкого. Постановка «Артаксеркосова действа», сочиненного пастором Грегори, стала первым спектаклем в России, но сама пьеса была изначально написана по-немецки. А тут свое, натуральное, неуклюжее, но сильное! И тоже в стихах! Ведь можем же…

 

Октовиан царь римский, кроток зело бяше

и с простолюдинами беседы творяше.

О том и советницы яша увещати,

дабы ся не изволил только смиряти.

 

Симеон Полоцкий стал учителем царских детей. Это была неимоверная удача для семейства Алексея Михайловича: человек действительно европейской учености воспитывал новое поколение российских властителей, которым предстояло общаться на равных со всеми государями Эйкумены.

«Вертоград многоцветный», первый русский сборник стихов, был составлен как пособие для царских отпрысков, но претендовал на то, чтобы стать учебником для всей страны.

«Вертоград многоцветный» — один из самых больших по объему сборников русских стихов. Симеону Полоцкому хотелось рассказать буквально обо всем. Вот уж действительно получилась энциклопедия всяческой жизни. Сборник называли «поэтической кунсткамерой».

В «Вертограде» было множество отсылок к античным и западноевропейским мыслителям, так что, внимательно изучив сборник, можно было вполне основательно ознакомиться со всей культурой человечества от Гомера до Иоанна Златоуста. Для того, кто не планирует сам становиться учителем словесности, — достаточно.

В книге были даны многоразличные типы людей. Можно сказать, все разнообразие народонаселения описано, надергано с мира по нитке, чтобы цари знали, кем и как придется управлять.

«Вертоград многоцветный» — это сочинение моралиста, для которого весь мир объясним, все явления разделены на правильные и неправильные, на добро и зло. Следовательно, правильная политика — дело умопостигаемое, доступное благонамеренному, хорошо обученному царю, достаточно лишь приложить необходимые силу и волю. А государство под такой властью само становится вертоградом.

Вертоград — это сад, сад в средневековье воспринимался как огражденное окультуренное пространство, в противовес лесу — пространству первозданной дикости. Та культура, которую принес в Россию Симеон Полоцкий, была культура садовая. Величие замысла — а Симеон Полоцкий стремился отобразить в книге весь макрокосм — было реализовано в микрокосме царских палат.

 

Не род, а ум поставлю в воеводы;

Пускай их спесь о местничестве тужит;

Пора презреть мне ропот знатной черни

И гибельный обычай уничтожить… —

 

рассуждал о будущем устройстве государства Борис Годунов в одноименной пушкинской трагедии. Царю Борису оказалась не по плечу великая реформа.

Царь Федор, воспитанник Симеона, отличался умением слагать стихи, плохим здоровьем и крутым нравом. Уничтожение «местничества», которое на протяжении нескольких веков являлось основой московского политического устройства, было проведено царем Федором быстро и решительно. Разрядные книги полетели в костер.

То, что мешало идеологическому единству страны, тоже отправилось в огонь.

Россия царя Федора — это несвершившийся вариант нашей истории. Было два возможных пути России в Европу: тот, по которому пошел царь Петр, и тот, который наметил царь Федор, пути голландский (немецкий) или польский, к протестантам или к католикам.

Но самое правильное — рассматривать это как выбор между силлабической и силлабо-тонической системами стихосложения, между тем, что логически вытекало из актуального опыта похожих языков, и своевольным, на свой страх и риск, вывертом просодии, да и всего остального в языке и государстве.

Пушкин появился в России благодаря Петру, так что выбор был сделан правильно.

Получилось два типа российского Просвещения: Симеон Полоцкий спокойно составлял свою «кунсткамеру» в изящных силлабических виршах, а царь Петр метался по всему миру, собирая реальных уродцев. Стихи Симеона долгое время не разрешали читать, в петровскую кунсткамеру первое время сгоняли зрителей чуть ли не насильно.

 

Блажен муж, иже во злых совет не вхождаше,

ниже на пути грешных человек стояше.

Ниже на седалищех восхоте седети,

тех иже не желают блага разумети.

 

Симеон Полоцкий переложил силлабическими стихами Псалтырь. Чисто литературный опыт был воспринят церковниками как кощунство: как можно переставлять или, хуже того, изменять слова священного текста! Еще в свежей памяти были труды справщиков, приведшие церковь к расколу.

Монах Симеон Полоцкий уже был представителем светского искусства.

Симеон Полоцкий организовал в Москве типографию, и его влияния на царскую семью хватило для того, чтобы избавить книгопечатание от церковного надзора.

Симеон Полоцкий был непревзойденным мастером фигурных стихов. Стихи, выполненные в виде звезды или сердца, посвящались членам царской семьи. Изящество было внове московской культуре, и, явленное в еще неуклюжем языке, оно несколько смешно на сегодняшний вкус.

Первым высшим учебным заведением в России была Славяно-греко-латинская академия, Симеон Полоцкий не стал ее создателем, но именно его труд «Привелегия на академию» определил ее назначение и устроение.

Примерно в те же времена над созданием русской литературы трудился протопоп Аввакум. Но там, где Полоцкий пользовался плодами иноземной учености, Аввакум шел прямиком от русской беды. Симеон Полоцкий пытался создать правильный язык, Аввакум вовсю использовал разговорную речь. Мир Симеона Полоцкого упорядоченный, мир Аввакума в прямом смысле слова расхристанный. Симеон Полоцкий — умный книжник, протопоп Аввакум — обезумевший гений.

Русская культура наследовала протопопу Аввакуму и царю Петру, ярый антагонизм связывал эти две фигуры крепче не придумаешь; даже то, что они несколько разошлись во времени, не помешало. Противоречия не замалчивались, но, наоборот, подчеркивались, считались национальной чертой.

Собственные напор и натиск оказались нам понятнее и нужнее заимствованной образованности и усердия.

После смерти Симеона Полоцкого его противники в церковных и придворных кругах добились того, что многие его сочинения были изъяты из обращения и помещены на хранение в патриаршую ризницу. Прямой последователь Симеона в поэзии Сильвестр Медведев стал жертвой богословских споров и политических интриг — он был казнен, и его стихи разделили с ним опалу.

Основные тексты Симеона Полоцкого вернулись в литературный обиход уже в XIX, XX веках, так что его стихи мало повлияли на русскую поэзию. Кажется, Кантемир организовывал свою силлабику, ориентируясь на другие образцы.

Попавший в Россию по стечению обстоятельств, Симеон Полоцкий остался чужаком в русской литературе.

Не всякое зерно, упавши в землю, прорастает.

Не всякое зерно прорастает сразу.