Жизнь и наблюдения русского чеха в царской России
От переводчика
Русский перевод книги Ф. О. Коваржика[1] «Жизнь и наблюдения русского чеха в царской России», увидевшей свет впервые в Праге в 1932-м, ныне готовящийся к публикации в Москве издательством «Новое литературное обозрение», должен несомненно поразить современного читателя абсолютно непривычным после 1917 года вектором движения. Не русских в Европу, а европейцев в Россию. И речь не об остзейских немцах или голландских молодцах Петра I, а о славянах, и прежде всего чехах, которые с конца девятнадцатого и до самого начала двадцатого века искали и находили в нашей стране не только широкое поле для приложения своей природной изобретательности и предприимчивости, но и защиту. Защиту от религиозных, политических, но главное, национальных притеснений. Федор Осипович Коваржик, рожденный Франтишеком в небольшом местечке Штяглави недалеко о Пльзеня, ярчайший пример одной из таких славянских судеб. Человек, бежавший от тюрьмы в Австро-Венгрии, чтобы остаться, жить и работать в России. Окончить высшее техническое училище в Москве, оказаться учителем математики в Полтаве, принять православие, жениться на дочери русского генерала, героя Крымской войны, стать публицистом, полтавским старшиной, гласным городской думы, земцем, директором гимназии в Константинограде и отцом русского офицера-артиллериста. Больше сорока лет, счастливо прожитых в нашей стране до 1917-го, покуда не сменился вектор. Вектор движения. Эпоха. О которой, как кажется, стоит помнить, не забывать, особенно когда есть возможность воскресить ее если не во всей полноте, то в массе ярких и живописных деталей. Когда о времени и о себе берется рассказать человек, который бывал в гостях у Победоносцева, спорил с Аксаковым, знал сестер Гоголя, переписывался с Гучковым, видел на расстоянии вытянутой руки Николая II, убеждал в неправоте еще юного доктора Плетнева и дружески беседовал с Бехтеревым. Очень надеюсь поэтому, что десяток глав, выбранных из будущей книги, окажутся не только увлекательными и познавательными, но и сложатся в связный рассказ как о себе, так и о времени. Ну, и о векторе, конечно, который однажды, может быть, снова изменится.
Сергей Солоух
1. Паспорт[2]
Совершенно исключительные обстоятельства вынудили меня в конце марта 1878-го выехать в Россию. Самый старший из моих братьев[3] был краток:
— Очень хорошо, что у тебя есть паспорт и Трукса в Вене тебе успел оформить разрешение на выезд. Все у тебя готово.
Таким образом, едва лишь только утром сообщив, что должен ехать в Россию, я уже в пять часов после полудня был в пути.
Настроение было не из лучших, схожее с тем, что выражает у Шиллера его Орлеанская дева, восклицая: «С Богом, вы, нивы и леса! Жанна едет и не вернется больше к вам никогда!»
Доктору[4] Яну Кучерe я сообщил в Прагу, что прибуду в десять часов вечера, и к нему меня проводили два приятеля, ожидавшие моего приезда на Смиховском вокзале. Я объяснил Кучерe, в чем дело, и он мне пообещал, что получит от доктора Юлиуса Грегра необходимые рекомендательные письма, которые будут отправлены для меня в Варшаву poste restante[5].
Должен заметить, что все это нас несколько задержало, и поэтому именно в ту минуту, когда мы подъехали наконец к Северо-западному вокзалу, нужный мне поезд уже отъезжал. Это был последний поезд в тот день, и мне ничего не оставалось, как переночевать в Праге.
И хотя на утро следующего дня можно было выбрать и иное направление движения, но, как это часто случается, у меня в голове уже крепко сидело одно слово «Дрезден», и поэтому я снова оказался на Северо-западном вокзале.
В Дрездене я написал несколько писем в Чехию и утром уже снова был в дороге. В легком тумане вспоминаются Кюстрин, Познань, Быдгощ, Торунь. В последнем городе мне очень приглянулся памятник поляку с чешскими кровями, знаменитому Ник. Копернику, который увековечен в момент, когда он измеряет циркулем земной шар. На следующий день на станции Александрово я уже ступил на русскую землю. Ура!
Но радость моя была тут же омрачена, и на ее место пришел страх, который быстро меня уже не отпустил. То не был страх из-за незнания языка (по этой части я был весьма достойно вооружен), а страх какого-либо недоразумения с моим паспортом. Из русских книг (прошу заметить, прочитанных в оригинале!) я уже знал, что такое в России паспорт. Русские в шутку утверждают, что у них человек не составлен из двух только частей — душа и тело, как в других землях, а из трех — душа, тело и еще паспорт. Теперь я уже сам смог убедиться, какую важность представляет эта третья часть.
Едва лишь поезд остановился, у вагона возник жандарм. Высокий, статный, с загнутой вперед саблей.
— Паспорта!
Ну хорошо, все отдали ему свои паспорта, отдал и я. Только после того, как жандарм получил то, что требовал, и удалился с нашими паспортами в руках, и мы со своим багажом смогли наконец выйти из вагона.
Все прошли далее в весьма скромное помещение таможни, где после осмотра на каждое из мест нашего багажа был приклеен бумажный билетик. Едва лишь эта процедура завершилась, к нам вышел жандарм и, громко выкрикивая имена, раздал паспорта. Получив наконец свой, я сразу же его спрятал и тут же хотел пройти в другой зал, где располагалась касса, но у дверей меня остановил железнодорожный служащий, который меня пропустил только после того, как я ему показал паспорт.
Хорошо. Подхожу к кассе, перед которой выстроилась уже изрядная очередь, и здесь у меня снова попросили все тот же паспорт. Купив в конце концов билет до Варшавы, я решил пройти в зал ожидания, у дверей которого уже новый служащий потребовал показать ему не билет, а снова паспорт! Но и этого мало, при выходе на посадку снова понадобился паспорт. И наконец уже перед отходом поезда в вагон поднялся жандарм и еще раз проверил, у всех ли путешествующих имеются паспорта.
Как следствие всего происшедшего я проникся глубочайшим почтением к паспорту и едва ли не поверил в то, что состою и вовсе из двух частей — тела и паспорта, настолько незначительной мне показалась в сравнении с ними душа. Потеряй я паспорт, и можно было бы меня просто выкинуть в окно, совсем как это описано в «Носе» Гоголя: «Что такое человек без носа? Курица, не курица, птица не птица, черт знает что, взять просто и выкинуть в окно! Совсем другое дело быть без руки. Скажут, что воевал, пострадал за отечество. Но нос!»
Удивительное дело. Когда обстоятельства снова позволили мне бывать в Австрии и вновь возвращаться после этого в Россию, я не один раз вновь предъявлял паспорт, но никогда уже не сталкивался со строгостями подобными тем, с какими я встретился в первый раз на русской границе. Но почему именно тогда, словно так было задумано нарочно, чтобы чем-то необычным поприветствовать меня на русской земле? Узнал я об этом лишь прожив в России тридцать лет, и стало это открытие для меня новым доказательством того, что очень много вещей, над смыслом которых здесь человек ломает голову и относит к явной несуразице или отсталости страны, между тем имеют вполне разумное основание.
Не могу сказать точно, по между 1905-м и 1910 годами в Москве была издана книга, в которой очень подробно рассказано, как русские поляки во время русско-турецкой войны 1877 — 1878 годов готовили новое восстание. Подробно описан каждый шаг заговорщиков, приведены имена эмиссаров и преданы гласности некогда перехваченные подлинные документы. И тогда мне стало совершенно ясно, почему именно в пору моего первого приезда, весной 1878-го, имели место подобного рода строгости на границе.
Равным образом мне стало понятно, почему Россия выставила против турок столь немногочисленную армию, всего 200 тысяч человек, в то время как русский посол в Царьграде граф Игнатьев настаивал на том, что нужно не менее 600 тысяч. Русские власти, осведомленные о подготовке нового польского восстания и не испытывая при этом особого доверия к Германии, вынуждены были держать армию в 600 тысяч человек на своих юго-западных рубежах и не могли поэтому выставить значительные силы против Турции. Когда же после первых быстрых успехов пришло время несчастливых для России боев под Плевной, в Россию был отослан Гурко, чтобы спешно доставить пополнение из числа гвардейских частей, которые сообразно своему предназначению совершенно определенно имели совсем иные задачи, нежели участие в обычных боевых действиях. Что еще раз подчеркивает отсутствие какой-либо возможности снять войска с юго-западных границ из-за опасности, исходившей от Австрии и Германии. Обе эти страны полагали, что своим вооруженным нейтралитетом во время Крымской войны в достаточной уже мере расплатились с Россией за то, что были сами в свое время ею спасены — Пруссия во время наполеоновских войн, а Австрия в 1849-м[6]. И теперь они могут преследовать свои собственные интересы. Кроме того, Бисмарк затаил обиду на Александра II, который не позволил ему вторично напасть на Францию, неожиданно быстро начавшую восстанавливать свою мощь после поражения[7]. Вот почему в критические дни Плевны не было никакой возможности забрать хоть один русский штык с австрийско-немецкого пограничья.
Невозможно отрицать того, что русские поляки находились в весьма угнетенном положении. Но нельзя и не признать того, что, именно восстав[8] против России, они потеряли все то, и очень немалое, что было у них для вполне самостоятельной национальной жизни. Ни в Пруссии, ни в Австрии ничего подобного у них не имелось. И возникает вопрос, если восстанием поляки хотели выразить неудовлетворенность своим текущим положением, то почему восстали они только в России, а не таким же точно образом и в Пруссии, и в Австрии?
Между тем даже в Русско-турецкую войну 1877 — 1878 годов поляки продолжали занимать в России высокие должности. Непокойчицкий был начальником Генерального штаба, а Левицкий его помощником.
В продолжении всего моего пути едва ли не во всех придорожных деревнях я мог видеть войска. В одной деревне стояла кавалерия. Солдаты вели к реке лошадей, которые казались совершенно одинаковыми, буквально одна к одной. Позднее я узнал, что в России строго следят за тем, чтобы в регулярной кавалерии в каждом полку лошади были похожими одна на другую, если гнедые, то все гнедые, если со звездочкой на лбу, то все со звездочкой, и так далее.
Наибольший интерес у меня вызывали, конечно, казаки. Молодцы, каждый с гору, в шароварах с красными лампасами. «Так вот они какие, казаки, одно название которых приводило в ужас солдат наполеоновской армии так же, как и слова „Hannibal ante portas”[9] римлян!» Как только русские казаки напоят своих коней в Дунае, так народ наш получит свободу, разверзнутся склоны Бланика[10] и святой Вацлав поведет рыцарей в бой. Мой отец[11] говорил, что мы обязательно дождемся этого дня, и я, семилетний хлопчик, еще не зная истории родины, уже молился, чтобы это скорее случилось. И всегда, доходя до слов «пусть придет Твое царство» думал, что речь о нашем чешском королевстве.
На одном из вокзалов играл оркестр. Это группа офицеров провожала какого-то из своих товарищей. Звуки музыки были не только веселыми, но еще и почему-то мне лично очень близкими, до чрезвычайности знакомыми. В ту пору я еще не знал, что едва ли не в каждом русском полковом оркестре был капельмейстер чех. Думаю, и тогда дирижировал наверняка один из них.
Я сам позднее вызывал у всех немалое удивление, заявляя, что не только не играю ни на каком музыкальном инструменте, но и нот не знаю.
— Так вы, наверное, и не чех вовсе, — говорили мне в ответ на это.
Наконец добрались мы до Скерневице и здесь пересели на «венский» поезд и уже вечером были в Варшаве. Варшава — это само сердце Польши. Здесь вершилась польская политика, здесь польские короли с великолепием жили, любили, ненавидели и в конце концов умирали, чтобы затем очутиться в краковском Вавеле[12]. Варшава была свидетельницей проявлений подлинного патриотизма, и здесь же звучало бессмысленное «nie pozwalam»[13]. Сюда же пришли и войска Фридриха II, которых на всем пути от самой границы приветствовало полное воодушевления «vivat» из уст поляков, в пруссаках видевших союзников, как это предполагала буква договора[14], и только здесь уже, в Варшаве, в конце этого пути открывших, что мнимый союзник, который без единого выстрела явился к воротам столицы, пришел не для того, чтобы Польшу защитить, а чтобы ее поделить!
Здесь и я, получив обещанные мне рекомендательные письма, должен буду решить, куда дальше направить свои стопы. Ожидание обещало быть еще более тревожным, чем то, что знакомо влюбленному, ждущему возлюбленную. Ведь в самое ближайшее время должна была определиться вся моя дальнейшая жизнь.
Семья дала мне в дорогу 300 золотых, и еще у меня с собой было четыре дуката для пана Пржигоды. Дорогой я уже несколько поиздержался, но сам для себя решил, как бы то ни было, но еще раз просить деньги у своих домашних я уже не стану. Если совсем все у меня пойдет плохо, обращусь к родным моего очень близкого приятеля студента-юриста Мартина Стефка, у которых в Подольской губернии было большое имение, пойду батрачить, если надо, и скот пасти. Припаду вновь к той груди матери-природы, на которой вырос. А потом, к тому времени, как война закончится, я буду уже совсем хорошо говорить по-русски, и тогда увидим, что делать дальше. Время у меня пока есть.
Оставил я свои вещи на вокзале, переночевал в весьма дорогой гостинице («пашпорт имеете?») и рано утром проснулся бодрым и освеженным.
3. Немного о русских железных дорогах
Наконец спустя долгое время я вновь как следует выспался, и не где-нибудь, а в поезде. Железные дороги, в большинстве своем построенные при царизме, были необыкновенно дешевыми и идеально удобными. Если говорить о ценах, то для примера поездка из Петрограда в Москву, продолжительностью 24 часа, обходилась в 6 рублей, поездка из Москвы в Полтаву, продолжительностью полтора дня, 9 рублей, а дорога от Полтавы до Границы[15], а это путь почти в 2000 км, занимающий два дня и две ночи, 10 с половиной рублей. Все это в случае третьего класса, во втором же классе последняя из упомянутых поездок обойдется в 15 рублей. Положите за рубль 1 австрийский золотой и 25 крейцеров и посчитайте, сколько это будет в тогдашних наших деньгах. Обычная скорость движения составляла 35 км в час. Самые удобные пересадки были между поездами, называвшимися почтовыми.
В Австрии в ту пору в поездах не топили, не было даже соответствующего оборудования, не было и туалетов, а кондукторы и в холода, и в самую дурную погоду ходили от вагона к вагону по деревянным мосткам, прикрепленным снаружи по всей длине вагонов (так называемые laufbretty[16]). Каждое отдельное купе в вагоне имело справа и слева по ходу движения входные двери, которые кондуктор отворял в любое время, чтобы войти в купе[17]. И редким наслаждением был момент, когда кондуктор, входя в купе для проверки билетов, впускал в согретое дыханием пассажиров помещение метель и холод!
В России же в каждом вагоне была печь, которую топил специальный служащий, а если пассажирам казалось, что в вагоне слишком холодно, то они могли сами подбросить угля или вызвать для этого все того же служащего. Также в каждом вагоне без исключения был клозет с умывальником и всегда достаточным количеством воды. Кроме того, все русские вагоны изначально были проходными, обычно проход делался вдоль одной стороны вагона по ходу движения, почему, станет ясно позже. Поскольку радиусы закруглений железнодорожного пути были большими, так как рельеф местности это позволял, вагоны в России делались очень длинными, в два наших, а то и больше. Освещение поддерживалось благодаря толстым свечкам, помещенным в лампы, укрепленные на боковой стене по всей длине вагона.
Так было раньше, ныне и у нас заведены сходные с описанными вещи. Однако русские дороги имели еще одно особое удобство, которого у наших до сих пор нет, и неизвестно, появится ли оно в будущем. Все без исключения русские вагоны устроены так, что в них можно было спать. Все лавки в вагоне имеют для этого достаточную длину, что достигается благодаря как раз тому, что проход сделан по ходу движения вдоль длинной боковой стороны вагона. За счет этого в каждом отделении-купе могут спокойно спать четыре человека. Часть стены, на которую сидя, словно на спинку дивана вы опираетесь спиной, может быть поднята. Нажимаете на пружинку на конце этой части стенки, и можете ее поднять в горизонтальное положение, после чего снова с двух сторон нажимаете кнопки, и выступают крепкие «пальцы», на которые уляжется то, что еще недавно было стенкой, и вот вам готовое ложе. На нем растянется один, а на лавке под ним другой, и так с каждой стороны купе. В соседнем купе сделают все то же самое, и таким образом весь вагон превратится в один общий спальный.
Лежать на нижней лавке безопаснее, спать на верхней мне особенно и не доводилось, но мой сын[18] как-то с верхнего места упал, но благополучно. Между тем есть у верхнего ложа и своя выгода. Если ночью сядет в вагон новый пассажир и для него нет свободного места, то кому-то на нижней лавке придется подвинуться или вообще сесть. Так уж и в жизни заведено, что господа, сумевшие залезть повыше, имеют преимущества.
Еще одно достоинство русских железных дорог — это питание в пути. Даже на маленьких станциях (полустанках) вы можете найти чай, пиво, водку, сельтерскую воду, лимонад, молоко и холодные закуски, как то копченую колбасу, сыр, рыбу, сушеную на солнце или копченую, раков, яйца, сваренные вкрутую, и, уж конечно, прекрасный ржаной хлеб, пшеничные гуски[19] и большие русские претцели (бублики). Возле каждой станции прямо на платформе всегда стоит котел, а в нем заранее разогретая вода (кипяток), и у каждого пассажира есть возможность к нему подойти и бесплатно налить себе в чайник кипятка. В этом, очевидно, проявляется забота о самых неимущих пассажирах.
На больших станциях были уже кухмистерские залы, где подавали горячую еду на длинные общие столы, украшенные засохшими пальмами и целой галереей разнообразнейших бутылок, как с местными, так и заграничными винами. Во всей России нельзя было найти пива иначе, как в бутылках, объемом что-то около пол-литра[20]. В обычной лавке стоила такая бутылка 7 копеек, в то время как на вокзале уже непомерно дорого, целых 30. Но, к счастью, пиво было единственным исключением из общей картины, на все остальное цены бывали вполне приемлемые, а то и до смешного низкие. Как доказательство тому приведу в пример султанку[21], что для меня всегда относилась к категории деликатесов. Чтобы лучше узнать русский юг, я все время выбирал, направляясь в Чехию и обратно, разные дороги, и как-то раз ехал через Полесье. Дорога однообразная, слева и справа болота и среди них иногда молодой лесок. После одного длинного перегона вышел я на маленькой станции, можно сказать, просто воткнутой среди леса, выпил чая, заел овечьим сыром, и тут, надо же, вижу прекрасно запеченную султанку, я попросил отрезать мне половинку, но, когда с меня за эту половинку попросили 17 копеек, тут же сказал, что куплю и вторую. Нужны ли тут долгие объяснения? Эту султанку надо подстрелить, вычистить, нашпиговать, запечь и после всего этого продавать за 34 копейки, что выходит на наши старые деньги за 43 крейцера!
А еще одно большое достоинство русских железных дорог в том, что вокзалы никогда не запираются, а в них тепло. Пассажир, у которого поезд отходит в 2 часа утра, может приехать на вокзал еще днем, чтобы кони могли засветло вернуться домой, а он сам понежиться в тепле вокзала. Да там же и выспаться, любезный служащий еще и разбудит, чтобы пассажир мог вовремя выйти к поезду. А надо сказать, что все служащие железных дорог отличались образцовой вежливостью. А если же какие-то конфликты с ними и возникали, то все решались сразу на ближайшей станции жандармами, которым было велено всегда идти навстречу пассажирам. Совершенно так же и человек, прибывший в незнакомый город ночью, мог на вокзале дождаться утра.
И, конечно, к совершенно неоценимым удобствам русских железных дорог относятся носильщики. Составляют они артели, и у каждого из них на груди имеется индивидуальный номер. Подъезжаете на извозчике к станции и сразу видите перед ней носильщиков. От группы отделяется один и направляется к вам. Снимает ваши вещи и спрашивает, куда направляетесь. Отвечаете ему, потом объясняете, какие чемоданы сдаются в багаж, а какие вы берете с собой в вагон, после чего выдаете деньги. Все это сделав, уже как вольная птица идете в станционный ресторан или зал ожидания, а милейший носильщик покуда купит вам билет, взвесит и сдаст вещи в багаж, за все заплатит и еще принесет вам сдачу. За оставшимися вещами проследит, а когда прибудет поезд, определит их в вагон, а только потом уже явится и за вами, отведет на ваше место да еще поможет снять пальто. Тут вы его за все отблагодарите чаевыми, сумма которых обычно составляла 20 или 30 копеек. Очень часто один такой носильщик (артельщик) занимался сразу несколькими пассажирами, следующими одним и тем же поездом. За сорок два года моего пребывания в России я ни разу не слышал о случаях нечестности со стороны артельщика, и всякий бы вам сказал, что такое и представить себе не было даже возможно. Артель такого человека немедленно бы выгнала, и тот взнос, который он сделал при вступлении в артель, был бы удержан, а кроме того, провинившийся подвергся бы самому строгому наказанию.
При постройке железных дорог царские власти не упускали из вида будущее. Хотя колеи были однопутными, насыпи сразу готовились под две колеи. Точно так же при строительстве мостов каменные опоры делались сразу под два пролета. Сами мосты были исключительно металлическими, что с одной стороны диктовалось недостатком камня, а с другой преимущественно равнинным характером местности. Железнодорожные пути таким образом оказывались словно на самом дне мостовой конструкции, имеющий вид ажурного металлического лотка, и когда поезд въезжал на сам мост, возникало ощущение того, что проезжаешь металлическим туннелем.
Подобная предусмотрительность в части дорожного полотна и мостовых опор во время первоначальной постройки, в пору еще дешевой рабочей силы, оказалась весьма разумной. Благодаря этому в военное время достаточно было лишь заказать конструкции мостового пролета, надвинуть их на уже готовые опоры, положить шпалы, а на них рельсы и fertig[22], как говаривали в Австрии.
И даже возможное расширение, например, создание в будущем новой станции, бралось в расчет, покуда еще земля была дешевой (после постройки дороги она неизменно дорожает). Железной дороге была, благодаря упомянутой предусмотрительности, отведена широкая полоса земли, отмеченная межевыми знаками. И эти земли, покуда не потребовались для железнодорожного строительства, свободно использовались дорожными служащими под посевы или для выпаса скота.
Железные дороги в России ширококолейные, то есть расстояние от одного рельса до другого больше, чем в западной Европе[23]. Таким образом Россия до известной степени оказалась изолированной от остальной Европы, потому что «немецкий» поезд не мог ходить по русским путям, и в свою очередь русский поезд не мог отправиться в «немецкие» земли. Такая изоляция в случае войны имела как свои достоинства, так и недостатки. Уменьшить от них зависимость в значительной мере помогла находчивость чехов, стоит только припомнить, что на заводе Рингхоффера, всегда острожного и умеренного немца, весь персонал, как инженерный, так и рабочие в цехах, был в подавляющем большинстве своем преимущественно чешский. Вагоны Россия заказывала непосредственно на заводе Рингхоффера в Смихове, и само это вагонное производство стало основой расцвета всего предприятия. Однако заводу было невыгодно возить вагоны, предназначенные для России, в разобранном виде отдельными частями по австрийским железным дорогам до самой границы, там дожидаться прихода всех частей, перевозить на русскую сторону и только после этого уже собирать. Поэтому был придуман способ разнесения и сближения колес непосредственно на вагонных осях в соответствии с возникающей необходимостью. Таким образом завод достиг огромных выгод без использования европейских товарных вагонов, новые, полностью собранные в Смихове вагоны сами ехали по австрийским дорогам прямо до границы, там уже колеса в колесных парах раздвигались, и происходил переход на русскую колею. Но выгоду, и весьма значительную, получили от этого и русские, что впервые обнаружилось во время Русско-турецкой войны 1877 — 1878 годов. Русские вагоны легко могли переходить на румынскую колею. Если теперь только представить, от каких затрат и потерь, связанных с перегрузкой лошадей и уж тем более всех многочисленных военных материалов, провианта, фуража, все это избавляло, станет сразу же понятно, какой это был огромный выигрыш. И именно в этой связи, в дополнение к немалой плате за исполненный заказ, были пожалованы и самому барону Рингхофферу, и его инженеру Франтишеку Герингу русские ордена.
Позднее не только товарные, но и пассажирские, а также салоны-вагоны русские стали делать сами[24], и это производство при самой горячей поддержке со стороны государства так поднялось, что могло конкурировать и с иностранными производителями. Хорошо мне памятен самый первый случай, во времена царствования Александра III, когда Италия заказала в России 120 вагонов. Когда же речь зашла о строительстве сибирской магистрали, царь Александр III вычеркнул из представленного проекта любую иностранную продукцию и дал поручение все сделать русскими руками и исключительно из русских материалов. И хотя кое-что все же и пришлось заказывать из-за границы, но сам по себе этот случай только демонстрирует, как быстро развивалась промышленность в царские времена!
7. В полицейском управлении
Всячески мне симпатизировавшие «гарраховцы» однако ничего не могли сказать хоть сколько-нибудь для меня утешительного. Русские войска до сих пор стояли за Дунаем и пока не возвращались домой. Война стала причиной того, что во всех своих иных проявлениях русская жизнь замерла. Новое большое строительство не намечалось. И даже не велось каких-то проектных работ, потому что нельзя было исключить новой войны еще большего размаха, сразу с Австро-Венгрией, Англией и даже Турцией. Не говоря уже о том, что и Бисмарк мог замышлять недоброе, с дьявольской улыбкой поглядывая на все эти нависшие над Россией угрозы и считая их наказанием за то, что она остановила его руку, вновь занесенную над Францией.
Все было бы иначе, окажись я простым заводским рабочим, такие тут же находили себе работу, и все, когда бы ни приехали в Россию, только и хвалились тем, как ловко устроились. Для человека же с образованием, если только он не приехал на заранее приготовленное ему место, ситуация была просто аховая. Конечно, имелось и несколько профессоров на государственном жаловании, но это все живые классики. А вот рядового техника без русского диплома никто никуда не принимал. Здесь, например, уже второй год мается пан К., у которого замечательные бумаги из технических школ, и ничего. Даже квартиру не может себе снять, одну ночь переночует у одного земляка, следующую у другого, и еще чая у них напьется перед сном, да утром, как встанет. Лишь изредка находит ему пан Бохач какой-нибудь чертежик для копирования и больше ничего. Приехал как-то из Раковника пан Г., дескать, в Чехии после краха венской биржи[25] полный застой, пробыл месяц, увидел, что и в России дела не лучше, да и уехал обратно. Аховая, аховая ситуация!
Подобные истории удручали, и надежды мои улетучивались. Может быть, рекомендательные письма, которые я с такой надеждой ждал, мне как-то помогут. Ну и, конечно, мой русский язык, те же самые господа К. и Г. явились в Россию, даже не зная алфавита, а я давно начал заниматься и самим языком, и читать русские газеты. Даже вернувшись после учебы домой, я выписывал из Праги «Русский мир»[26] Черняева. И стоило мне об этом только вспомнить, как словно молния озарила все вокруг. Там, в «Русском мире», я читал о государственных стипендиях в тысячу рублей для будущих учителей механики, строительства и геодезии в реальных училищах. Эти стипендии, конечно, давались только русским студентам, с успехом закончившим курс математики, да еще в определенных русских университетах, но почему бы и не попробовать? А вдруг? К тому же у меня имелась чешская визитка самого генерала М. Г. Черняева, которая мне досталась как одному из организаторов бурных приветственных демонстраций в Праге. Она станет моей последней надеждой, все же это не простая бумажка!
Два раза, не пропуская ни одного дня, я ходил на главный почтамт, и вот наконец в очередной мой приход изыскано одетый служащий мне объявляет, что есть для меня очень толстый конверт из Австрии, и даже показывает его, и я сразу же узнаю почерк моего старшего брата, но выдать этот конверт служащий может, только если я покажу ему свой паспорт.
Чертов этот паспорт! Сразу же по приезде я отдал его старому дворнику, и с тех пор не могу получить назад. Сам дворник являлся ко мне едва ли не через день и просил деньги на какие-то новые казенные сборы, дескать, паспорт заграничный и с ним много мороки, и всякий раз на лице дворника я замечал новый синяк, словно он все никак не закончит праздновать православную Пасху. А паспорт при всем при этом не возвращался.
Теперь же, когда паспорт мне уже просто стал необходим, я должен был действовать решительно. Вернулся я к себе домой и сразу же нашел дворника. Паспорта до сих пор нет. Я тогда развернулся и направился прямиком в полицию. На углу стоял высокий городовой (стражник), когда я к нему подошел и заговорил, он мне отдал честь.
— Скажите, где тут отделение полиции?
— Сразу здесь в переулке (боковой улице), шестой дом от угла.
— Спасибо, — и в ответ мне еще раз отдали честь.
Иду в указанном направлении, нахожу нужный дом, и здесь стражник у двери мне в очередной раз салютует. Он же мне объяснил, что начальник «части» располагается на втором этаже.
И вот я уже стою перед высоким приятным господином в отличной форме с орденами на груди. Поклонился мне и отдал честь. После чего я рассказал свое дело. Пока я говорил, начальник пальцами руки, покоившейся на столе, слегка постукивал по столешнице.
— Прошу прощения, — сказал он, когда я закончил. — Одну минутку.
В открытую дверь мне было видно, что начальник отдает какое-то распоряжение городовому. Быстро с этим закончив, он вернулся ко мне.
— Так вы изволите быть здесь с прошлого понедельника? И вы австриец?
— Я не австриец, я чех.
— А, так вы не любите немцев, я тоже, это то, что нас с вами объединяет. Только вы являетесь подданным — (сказано было с особым нажимом на два «дд» и два «нн» в этом русском слове) — Австрии. Но горевать не надо, скоро это будет исправлено. Сейчас мы освободили болгар, а следом освободим и всех других славян.
Между тем явился куда-то ранее отправленный городовой. Начальник снова вышел и в очередной раз что-то ему негромко велел сделать. Очень быстро исполнив приказание, городовой появился вновь и что-то передал начальнику, тот отдал еще какой-то приказ и после этого попросил уже меня спрятаться за приоткрытой дверью. За этим последовала сцена, какие бывают только в романах. В кабинет вошел наш старый дворник.
— Когда приехал тот ваш молодой австриец? — спросил его начальник.
— Сегодня, ваше высокородие, и я тут же принес его паспорт.
— Лжешь, мерзавец, он здесь уже с понедельника прошедшей недели, и ты держал у себя его паспорт, и принес его только минуту назад.
— Никак нет, ваше высокородие.
Тут начальник мне делает знак, и я выхожу из-за двери. Как только дворник меня узрел, сейчас же упал на колени.
— Простите, ваше высокородие, батюшка, отец родной, никогда больше так…
— Мерзавец! Молодой человек приехал, наших порядков не знает, а ты решил этим пользоваться. Не тебя ли я уже разок наказывал? Ну, теперь посидишь недельку у нас в участке, и это еще я жалеючи, потому что у тебя есть дети. Но натворишь снова чего-нибудь, даже самую малость, уже пощады не жди! Убирайся!
Сказав все это, начальник повернулся ко мне и протянул мой паспорт.
— Простите, что уж так вышло. А если еще потребуется какая-нибудь помощь, даже если переедете жить уже туда, где иная полицейская часть, не стесняйтесь, приходите ко мне, уж я-то не упущу случая послужить брату-славянину.
Я, можно сказать, полетел на главный почтамт и тут же получил мой толстый конверт, который там же, на почте, сейчас же и вскрыл, а затем вместе с ним поспешил к «гаррахавцам». Явившись к ним, я в первую очередь рассказал о происшествии в полиции. Выслушав меня, Первольф с улыбкой заметил:
— Полиция тут образцово вежливая и услужливая, не то что пражская или венская. И это все заслуга генерала Трепова. Он часто объезжает город, при этом не сидит в карете, а останавливается тут и там и быстро все вокруг осматривает, не заметит ли какой-нибудь непорядок. А еще из этого вашего происшествия вы можете сделать вывод, как легко иметь дело с высоким начальством, все они необыкновенно просты в обращении и всегда готовы вас выслушать, чего нельзя сказать о представителях низших классов. Мы с вами демократы и никогда не позволим себе обидеть маленького человека, но при этом нельзя и ему позволять нас обижать, тут надо все время держать ухо востро. Вся здешняя традиция идеализировать мужика — это в чистом виде хлопомания[27]. Нет никаких сомнений, что в один прекрасный день мужик действительно станет здоровой и сильной основой общества, но до этого еще далеко. Беда, однако, в том, что кругом развелось слишком много всяческих лжепророков, утверждающих, что мужик уже стал тем, кем бы мы его хотели видеть. Много этого в русской литературе теперь. Но при том, хотя все эти люди и склоняют головы от одного слова «мужик», но сами-то они в отношении этого мужика ведут себя, по правде говоря, совершенно как баре.
Когда мы стали просматривать имена получателей моих рекомендательных писем и дошли до Победоносцева, глухой штабс-капитан Крупица, как был с рожком, который он держал у уха, быстро вскочил и объявил:
— Ну, поздравляю вас, молодой человек! Знаете ли вы, что значит рекомендательное письмо самому Константину Петровичу? Он был воспитателем цесаревича. Он фактически правит Россией и без его решения и согласия ничего важного просто не может произойти. Такое письмо, это как козырная карта. Но поскольку вы для Константина Петровича человек совершенно неизвестный, он обязательно начнет наводить о вас справки у кого-нибудь из здешних знаменитых чехов. Слава Богу, что такие среди наших здесь есть и с их мнением считаются. В общем, вот что, идите, не теряя времени, к директору 5-й гимназии Шрамеку. Это на Екатерининском канале. Он очень известный в Петербурге человек, и Победоносцев его очень хорошо знает как активного члена славянского общества. Шрамек весьма здесь уважаем, к тому же инспектор у него словак по фамилии Янко.
Хороший совет дорогого стоит. Непременно теперь схожу к Шрамеку. А еще в тот же самый день я переехал на Васильевский остров, в квартиру, которую мне подыскал Крсек. Соотечественник, который уже смог получить русскую государственную стипендию.
8. Константин Петрович Победоносцев
Весь первый этаж гимназии номер 5 был заполнен резвящимися во время перемены школьниками. Едва лишь я зашел, меня заметил инспектор Янко. Инспектор в русских средних школах — второй человек после директора, его первой обязанностью является поддержание дисциплины, а в случае отсутствия самого директора инспектор должен его замещать. Янко со мной говорил по-чешски и объяснил, что нужно подняться на второй этаж. Там уже мне попался учитель, у которого я и спросил, как пройти к Шрамеку. Он охотно показал, куда идти, и при этом на мой вопрос на русском ответил по-чешски. Позднее я узнал, что имя этого учителя Дрбоглав, вскоре он уж сам станет директором гимназии в Тифлисе и там организует самый первый в русских гимназиях сокольский физкультурный кружок, для чего специально пригласит к себе инструктора из Сокола. На мой удивленный вопрос, как ему удалось определить во мне именно чеха, Дрбоглав с улыбкой ответил, что я спрашивал «Шрамка», а между тем в России все иностранные имена, независимо от происхождения, склоняют одинаково, и поэтому здесь сказали бы «Шрамека»[28]. Когда я заходил в приемную Шрамека, от него вышла очень красивая молодая брюнетка, спустя какое-то время ставшая женой Дрбоглава.
Шрамек меня принял очень приветливо, и, хотя я его ни о чем не просил (а может, как раз по этой причине), сам предложил, если мне таковая потребуется, всяческую помощь, как только я буду уже понимать, что мне необходимо. Кроме того, я получил от Шрамека приглашение в ближайшее воскресение посетить собрание Чешской беседы там-то и там-то. Шрамек под псевдонимом Бржезановский опубликовал очень хороший учебник французского языка. Будучи католическим священником и пожелав однажды жениться, он перешел в православие, стал вскорости учителем классических языков, а затем и директором гимназии. Его примеру последовали многие другие чешские католические священники, и дела у них в России пошли очень и очень хорошо, и все они пользовались заслуженным уважением, за исключением Малинки, который оказался мошенником.
Рекомендательные письма, которые мне прислал мой старший брат, были получены благодаря стараниям Л. Р. Труксы, венского корреспондента пражской газеты «Политик», нашего с братом хорошего общего знакомого. Это тот самый Трукса, о котором некогда другой наш общий приятель Эим иронически писал, что все свои сообщения он подписывает тайными знаками, одно «Т.», другое «Р.», третье «У.» и наконец «кса», и все вместе взятое тут же его выдает с головой. Трукса был весьма близок с графом Таафе. Когда уже много лет спустя я посетил дом Труксы на Каленберге в Вене, он мне показал огромную пачку писем от др. Риегера, написанных по-немецки. Все они предназначались для информирования премьера Таафе о положении дел.
Все тот же Трукса смог достать и рекомендательное письмо К. П. Победоносцеву от некоей мне совершенно незнакомой госпожи Иконниковой. Необыкновенно, надо сказать, пространное. Победоносцев жил в своей собственной квартире, в доме, принадлежащем шведской церкви. Я легко его отыскал и был сейчас же принят.
Этот всемогущий человек оказался худощавым и весьма высокого роста, но с лицом благородным, обрамленным бакенбардами. Заметив, что по-русски мне говорить не очень легко, он тут же перешел на немецкий. Говорил он на этом языке медленно, но очень хорошо. При этом не забыл процедить сквозь зубы:
— Культурного человека из славян очень бы украсило хорошее знание русского. А так ведь не без причины над нами смеются немцы, утверждая, что два культурных человека, принадлежащих к разным славянским народам, способны договориться только на немецком.
Начало беседы, таким образом, не было слишком уж многообещающим для меня. Победоносцев отложил какие-то мелким шрифтом исписанные листочки и быстро прочел то, что я ему передал. После чего внимательно изучив уже меня самого, спросил:
— Вы знакомы с той дамой, что вас рекомендует?
— Не знаком, Ваше высокопревосходительство.
— Зато мне она очень хорошо известна, но при этом у меня есть основания считать, и думаю, вы сами рано или поздно в этом убедитесь, что рекомендации, данные дамами, весьма ненадежны. Но это вовсе не означает, что я не желаю что-то сделать для вас лично. Я лишь хочу понять, отчего же, если вы и в самом деле настоящий чешский патриот в истинном общеславянском духе, вас мне не стал рекомендовать доктор Браунер?
Я, конечно, растерялся от такого оборота дела, но быстро нашелся:
— Позволю себе напомнить Вашему превосходительству, я был вынужден покинуть Чехию необыкновенно быстро. Но у меня нет ни малейшего сомнения, что если бы у меня было время обратиться к др. Браунеру, он бы мне в рекомендации не отказал.
Выслушав это, Победоносцев подал мне руки и, проводив до двери, сказал:
— Ну, что же, надеюсь, мы с вами еще увидимся.
Совершенно ясно из всего рассказанного, что никакого повода для радости мой визит мне не дал. Ну, а когда я, желая пожаловаться, начал рассказывать о своей неудаче «гарраховцам», глухой штабс-капитан засмеялся и тут же прервал мой рассказ:
— Сразу видно, как вы еще зелены. Вы так и не поняли, кто же такой Константин Петрович, а я-то, уж поверьте, я это очень хорошо понимаю. Он и не министр, известно, но это только для отвода глаз, но на деле же все нити власти в государстве находятся в его руках. И вот такой человек видит вас в первый раз, и кто поручится, что вы не шпион? Тут как раз весь Победоносцев, будто бы на ладони, разом и решительный, и осторожный. А вы пошлите домой телеграмму да и попросите рекомендацию доктора Браунера.
Я, конечно, послушался и этого совета.
И тут не могу не заметить, что очень часто в России какие-то вещи, которые поначалу казались мне странными, непонятными и даже малосимпатичными, спустя некоторое время совершенно прояснялись, и я должен был признаться сам себе, что нечто, не пришедшееся мне сразу по душе, иным быть и не могло, и на то имелись как исторические, так и иного рода очень веские основания.
Нашла свое объяснение и история с протекцией госпожи Иконниковой, когда уже я наконец смог посетить в Вене Труксу. Стоило мне только завести разговор о том, что было бы неплохо, если бы я ей был представлен и смог таким образом получить возможность выразить свою признательность, как Трукса рассмеялся:
— Ах, на это уж и не надейся, она исчезла и, думается, навсегда. Два местных полицейских агента уже ее искали и слали телеграфные запросы всем, кому только могли. Без всякого успеха, эту даму либо кто-то успел предупредить, либо у нее было свое собственное превосходное чутье и она не упустила момент, когда с исчезновением уже нельзя было тянуть. А какая это была необыкновенная красавица, говорила по-французски и по-немецки, правда, с баварским акцентом. Одно могу сказать, Победоносцев умел подбирать людей для своих дел.
Несколько позднее, во время суда в Галиции[29] над Наумовичем и дворцовым советником[30] Добрянским, несколько раз во время слушаний всплывало одно и то же имя — Победоносцев. И это было знаком того, что между Россией и Австрией уже нет никакого доверия.
В конце концов нашлось объяснение и неприязненного замечания Победоносцева в адрес женщин, когда уже Л. Н. Толстой в «Анне Каренине» положил в основу сюжета романа перипетии семейной жизни Победоносцева. Каренин — это и есть Победоносцев, и когда позднее роман был перенесен на сцену, актер, игравший Каренина, был загримирован под Победоносцева[31]. Позднее то же самое повторилось и в фильме, поставленном по роману.
Но даже самые ярые враги Победоносцева, не питавшие к нему ни малейших симпатий из-за его «закоснелости» и консерватизма, не могли отказать ему в уме, образованности, твердости и ясности характера, совершенной чистоте рук и последовательности в действиях. При этом над ним многие и с большим удовольствием посмеивались, что при любви русских к политическим анекдотам, шуткам и игре слов частенько делало жертвой таких упражнений в остроумии само имя Победносоцева (несущий победу). Превращая его то в Бедоносцева (несущего беду), то в Доносцева (доносящего на других), а то и вовсе в Рогоносцева.
13. Праздник Кирилла и Мефодия. Праздничное заседание в Славянском обществе
17 мая 1878 года храм св. Исаакия был так переполнен, что я волей-неволей был принужден довольствоваться местом у самой двери. И кого же тут только не было. Офицеры, купцы, чиновники, студенты и очень много самого простого люда. Протоиерей обратился ко всем с короткой, но такой силы речью, что я до сих пор прекрасно ее помню:
«Сегодня день святых солунских братьев Кирилла и Мефодия. И хотя они были по преданию греками родом из Салоников, оба сумели в совершенстве овладеть болгарским языком. Это лишний раз напоминает нам о том, как широко к тому времени уже расселились славяне и какое в новых местах привлекали к себе внимание. Кирилл, по прозвищу Философ, пошел так далеко в любви к славянам, что придумал для этих народов письмо, которое передает те звуки славянской речи, которые отсутствуют в речи других народов. Святой Кирилл затем пришел и к нам на Русь, чтобы отыскать здесь мощи святого Климента. Затем оба брата были отправлены греческим царем Михаилом в Великую Мораву[32], где покрестили чехов, от которых вера христианская перешла уже к полякам. Все это напоминает нам о том, что Господу нашему было угодно, чтобы слово святых братьев пришло и к южным, и к восточным, и к западным славянам, а к этим последним в первую очередь, потому что из всех славян именно те, что на западе, были в наибольшей опасности. Таким образом, святые братья Кирилл и Мефодий — это та связующая нить, что соединяет все славянские народы, все славянство. Суровости судьбы не дали святым братьям пройти намеченным путем до конца, но само дело духовного соединения славян не прервалось, и ныне его продолжает святая Русь. Это она не позволила покорить маленькую Черногорию, это она привела Сербию к независимости, и это ее белый царь у нас на глазах принес свободу Болгарии. И сим очерчен один общий круг, но он не последний, впереди еще много, много работы. Православные уже много жизней и много своих сбережений, как богатые, так и самые бедные, положили на алтарь славянства. Но цель конечная еще не достигнута, нужны новые усилия, нужны новые жертвы. Найдутся, может быть, и такие среди нас, что скажут — этого довольно. Но пусть солнце Божье будет нам примером, солнце, что вчера грело и светило, и будет греть и светить завтра! Так же, как мы просим в своих молитвах, чтобы милость Божья была с нами и сегодня, и завтра, так же должны и мы сами, православные, жертвовать данное нам Богом, и не забывать о той великой жертве, которую принесли всему славянству Кирилл и Мефодий. И пусть всякому, кто пожертвует на алтарь славянства хоть что-то из средств своих, озарит это деяние прекрасная и возвышающая мысль о том, как там у престола Божьего святые браться умиленно возрадуются, увидя, что зерно, которое они некогда уронили, не засохло, а упало на благодатную почву добрых сердец. Аминь».
Со всех сторон начали протягиваться руки к подносам сборщиков пожертвований, и каждый что-то положивший откидывал голову назад и осенял себя широким православным крестным знамением, и при этом на многих лицах сверкали слезы и какая-то даже блаженная радость. Но это не была радость блаженных, это было светлое отражение самого искреннего сердечного порыва. Я был тронут до самой глубины души, и увиденное стало лучшим лекарством для моего собственного сердца, ужаленного злыми словами Грубера. И сразу всплыл у меня в памяти рисунок, который я еще маленьким мальчиком увидел в «Юморах»[33] — Палацкий в образе архангела Михаила отправляет в преисподнюю Константина Хёфнера, перевравшего историю гуситов. Как ученый Грубер, конечно, справедливо ругает все те преграды, с которыми ему пришлось столкнуться в своей работе, и лично против него направленные действия, но ни в одном пункте своей критики он неправ, когда касается славянского движения. Его злобные насмешки над ним только лишний раз показывают, что даже из самого образованного немца может вдруг вылезти дух самовлюбленного бюргера. Как это позднее повторилось с Моммзеном[34]!
После окончания службы на ступеньках храма мы встретились с О. Ф. Миллером, который мне сообщил, что Славянское общество приняло решение назначить мне ежегодную стипендию в 300 рублей, а также станет оплачивать все мои расходы на одежду и школьные материалы во время учебы.
В тот же день вечером я присутствовал на торжественном заседании Славянского комитета в помещении Географического общества. По русскому обычаю всем участником заседания подали чай.
С трибуны выступил профессор Бестужев-Рюмин. Темой его речи было сохранение чистоты славянской души:
— Наши западные братья подпали под влияние соседей, отошли от исконного демократического духа славянства и заменили его несвойственным нашей природе немецким феодализмом, результатом чего стала гибель сначала чехов, а следом и поляков. Вместо того, чтобы поднять на бой свой собственный храбрый и не знающий страха народ, чехи наняли армию наемников, и все закончилось Белой горой[35], в свою очередь у поляков одно лишь благородное сословие имело право защищать свою родину, весь прочий люд считался просто быдлом, и лишь Костюшко поднял все сословия на бой, но было уже поздно. Русь же, напротив тому, сколько бы и кто бы ни повторял, что это азиатская деспотия, растет и набирает мощь благодаря как раз демократическим основам своего устройства, которые никто не может у нее отнять. Неоспоримый факт, что именно страшный деспот Иван Грозный не дал подняться на Руси росткам уже проклюнувшегося здесь феодализма. Русь и сильна этим своим внутренним демократизмом, а что касается внешней формы государственности, время, работа и терпение принесет нам соединение того и другого.
Эти слова не показались мне словами реакционера, а краткое упоминание того, что именно олигархический феодализм отнял у нас и поляков свободу, подействовали угнетающе своей правдивостью. Конечно, надо признать, что разговоры о русском демократизме плохо сочетались с мыслью о том, что еще вчера здесь, в России, были крепостные, но, с другой стороны, ведь рабы были и в Афинах, но это не мешает Афинам оставаться примером демократического государства. И словно сами собой зазвучали в моей голове слова Генриха Гейне, который в своем «Путешествии по Италии» восхвалял именно русский демократизм, противопоставляя его при этом английскому аристократизму.
Затем выступил полковник Деспотович, который сделал обзор работы, проделанной Славянским обществом, начиная со времени восстания в Боснии и Герцеговине 1875 года и в последовавший сейчас же за этим период[36] войны Сербии и Черногории с Турцией. При заключительных словах речи полковника все присутствующее в зале встали и огромное помещение наполнили оглушительные аплодисменты, которые перешли в долгую овацию, поскольку случаю было угодно, чтобы в зал именно в это время вошел сам генерал Михаил Григорьевич Черняев.
Я видел первый раз генерала Черняева, когда в самом начале января 1877-го он заехал в Прагу на пути из Сербии. Сначала сразу по его прибытии на вокзале, когда он только выходил из вагона, и затем дважды на следующий день, что пришелся на русский Новый год, в храме св. Микулаша утром и уже после полудня во время демонстрации на Вацлавской площади[37] перед гостиницей «У эрцгерцога Штепана», когда генерал произносил речь из окна гостиницы. Ныне же я смог увидеть Черняева совсем близко и должен сознаться, что этот великий славянин произвел на меня впечатление чухонца. Иными словами, финна.
Но в этом нет ничего удивительного. Согласно старым картам обитания народов, финские племена заселяли пространства, доходившие на юге до Воронежа, ныне вся эта огромная область, за исключением совсем малых островков на ее территории, полностью ославянилась. Но это не результат насилия, как это было при германизации балтийских и полабских славян. Во всяком случае, исторические летописи не сохранили свидетельств какого-либо насилия русских в отношении чухонцев, упомянутое выше перерождение совершилось мирным путем. Чухонцы по своей воле внимали словам многочисленных православных отшельников (старцев) и шли за монахами монастырей, расположенных на их землях, и это влияние шаг за шагом привело их в лоно славянской культуры.
А вот что действительно поражает, так это то, как в одном роду, через множество поколений могут проявляться черты самых далеких предков. Следуя примеру пращуров Годуновых, Басмановых и многих иных, татарин Урус во время царствования Ивана Грозного принял православие и стал родоначальником рода князей Урусовых. За время моего многолетнего пребывания в Полтаве сменилось множество губернаторов, но ни один не мог сравниться с князем Урусовым. Урусовы из поколения в поколение женились исключительно на русских девушках, и тем не менее наш полтавский губернатор имел вид чистокровного татарина. Этот замечательный человек был в числе пятидесяти двух заложников (среди которых также оказались генералы Радко-Дмитриев, Рузский и другие), зверски убитых большевиками в Пятигорске на Кавказе после революции.
14. Заботы обо мне со стороны Победоносцева
В самом восторженном настроении я возвратился домой. А еще с чувством того, что мои собственные дела наконец пошли на лад. В довершение всех событий этого замечательного дня меня еще нашло отправленное братом письмо, к которому оказалась приложена визитка и рекомендация доктора Браунера. К самому конверту были приклеены два листочка. Дело в том, что брат отправил письмо на мой первый адрес, на Невском проспекте, и письмоносец, не найдя меня там, приклеил листик с указанием нового моего адреса, уже на Васильевском острове. Тамошний письмоносец также меня не нашел и приклеил еще один листик с адресом моего теперешнего жилья. Таким образом, здешняя почта не ограничилась простой пометкой о том, что получатель выбыл, и отправкой письма назад, а стала разыскивать адресата. Все говорило о том, что почта в Петрограде ничем не хуже здешней полиции, позднее я мог убедиться в том, что и повсюду в России она работала идеально.
Письмо, подписанное доктором Браунером, стало для меня неожиданностью. С ним лично я не был знаком, и заявлять с той самой уверенностью, как я это сделал у Победоносцева, что рекомендательное письмо доктор мне обязательно даст, я не имел никакого права. Мой отец, простой крестьянин, близко сошелся с Браунером еще до 1848-го, и позднее, когда разразилась война между старочехами и младочехами, мой отец, сам ярый младочех, сделал все, чтобы не дать доктора в обиду, справедливо виня в конфликте слишком горячего и неумеренного Скрейшовского. Говоря о Браунере, отец неизменно повторял:
— Он всегда меня восхищал своей мудростью и спокойствием! Что эти немцы так носятся со своим Гансом Кудлихом! Браунер — вот единственный человек, которому все крестьяне, что чешские, что немецкие, должны руки целовать за все то, что он сделал для уничтожения барщины[38].
И действительно, даже в пору самых яростных политических неурядиц, Браунера продолжали единогласно избирать в расположенном по соседству с нами округе Пршештице.
Получив от меня телеграмму, отец повез ее в Пльзень, чтобы посоветоваться с Франтишеком Шварцем, и тут, на счастье, такое совпадение, Шварц как раз собирается в Прагу и там может получить нужное письмо у Браунера. И действительно получил. Написано письмо было по-немецки и только имя моего родного места Штяглави русским буквами в скобках, наверняка с тем, чтобы воскресило в памяти Победоносцева нашу Зеленогорскую рукопись[39].
С полученным письмом в руках я тут же побежал к Победоносцеву, который меня сразу принял. Снова со мной встретившись, он первым делом выразил недоумение из-за того, что я так долго к нему не являлся, хотя при расставании он мне и сказал «еще увидимся». Я стал оправдываться, что, с одной стороны, без рекомендательного письма от доктора Браунера идти не осмеливался, а с другой, меня сдерживали еще и сомнения из-за того, что я сам не принял окончательного решения, что же хочу просить.
— Я и сейчас, честно говоря, испытываю определенные сомнения. Все как один мои соотечественники мне повторяют, что без русского диплома я не могу рассчитывать здесь ни на что достойное, и поэтому, следуя примеру моего соотечественника П., я хотел бы пойти учиться в институт, но в этом случае мне надо сдать вступительные экзамены и начать с первого курса. Для того, чтобы я мог как-то существовать все долгое время учебы, Славянский комитет по представлению Ореста Федоровича мне назначил стипендию в 300 рублей в год. Но при всем при этом меня гораздо больше привлекает иная перспектива. Еще дома в Чехии я читал в «Русском мире», что Министерство народного просвещения каждый год дает шесть стипендий тем, кто желал бы подготовить себя к профессии преподавателя реального училища по предметам механика, строительство, геодезия и технологии механики. Признаюсь, меня всегда привлекала учительская стезя, особенно такая, где бы я мог в полной мере использовать мои технические знания, но есть серьезное препятствие, на эту стипендию могут претендовать только выпускники всего лишь нескольких математических факультетов русских университетов.
— Решение о том, куда вам пойти, вы, безусловно, должны принять сами, все что я могу для вас сделать, это помочь устранить возможные препятствия. Я могу поспособствовать тому, чтобы вас приняли без вступительных экзаменов и по возможности сразу на какой-нибудь старший курс. Триста рублей в год — это маловато для пристойной жизни, но, чтобы вам не пришлось бегать по кондициям[40], я найду вам место в чертежной Министерства путей сообщения, будете там работать в свободное время. Если же вы остановитесь на своем втором желании, то тогда надо вам будет пойти в Министерство народного просвещения к доктору Гезену, к которому я вам дам записку. Реальные училища находятся в его ведении, он сам по рождению немец, но из тех, которым можно полностью доверять. Все эти министерские господа в это время уже отбыли на лето в Финляндию, но по вторникам и пятницам всегда здесь. Сходите к Гезену в ближайшую пятницу, а потом придете и мне расскажете, чем ваша встреча закончилась. А сейчас скажите мне, у вас есть на что жить?
— Спасибо, Ваше превосходительство, да, есть.
На этом мы попрощались, и я поспешил домой, где меня с нетерпением ждал Якшич. Я ему сразу пересказал со всеми мельчайшими подробностями свой разговор с Победоносцевым и спросил, каков будет его совет. Он на минуту задумался, а потом начал с величайшей серьезностью, навсегда с этой минуты оставив и «шваба», и «немца» и обратившись ко мне «Федор Осипович»:
— Видишь ли, это дело действительно серьезное и решать можешь только ты сам, но кое-что давай я все-таки скажу. В любом случае ты уже вытянул счастливый билет, потому что нет в России человека, который мог бы перечить желаниям Победоносцева. Сам царь ничего не будет предпринимать, предварительно с ним не посоветовавшись. Он не занимает никаких государственных постов и в газетах не встретишь его имени, но всем известно, кто на деле управляет страной. Победоносцев образован, абсолютно бескорыстен, а еще великий славянин и при этом обладает такой властью, какую не знал даже во времена Петра I Меньшиков, за что его все люто ненавидят. Победоносцев настолько крайний консерватор, что оппозиции не надо добавлять никакой черной краски к его образу. Как бы они мечтали уничтожить Победоносцева, но он не дает им в руки ни малейшего повода для обвинения, до такой степени это образцово честный человек, и каждому известно, что ни одна копейка не прилипла к его рукам. Боятся его и ненавидят его. А еще мне кажется, что Победоносцев больше в душе славянин, чем русский. Он целиком и полностью поглощен международной политикой, в ней видит возможность укрепления России, а внутренняя для него не так важна и может подождать. Но вернемся, однако, к твоему собственному делу. Итак, допустим, что в наш институт тебя примут без приемных испытаний и сразу на второй курс, что, кстати, было бы правильнее всего, потому что на первый курс можно принять только сто человек, и твое поступление по протекции без экзаменов лишило бы места того, кто честно сам прошел вступительные испытания, а ко второму курсу все сто редко доходят, кто-то уходит сам, кого-то нужда заставляет, и то, что ты на особом положении, не будет так уж заметно. Но все равно, всем будет известно, кто за твоим поступлением стоит, и профессора любить тебя не будут, потому что своим приходом по протекции ты нарушил сложившийся порядок и отношения в институте, а главное, за тобой могут последовать другие и придется делать все новые и новые уступки, теряя институтские права и достоинство. Нечто весьма похожее тебя будет ожидать и в министерстве. Там все будут понимать, что тебя придется держать вне зависимости от того, как хорошо или плохо ты работаешь, это первое, а второе, зная, кто за твоей спиной, все будут бояться любых разговоров в твоем присутствии, а если какой-нибудь слушок, без всякого твоего участия, и утечет наружу, никто и сомневаться не станет, что всему виной ты. Будешь сам сторониться разговоров, тебя станут подозревать в молчаливом соглядатайстве, а если станешь разговорам других поддакивать, сочтут агентом-провокатором. Конечно, всякому понятно, что и все другие пришли в министерство не сами по себе, туда никто и никогда не попадает без протекции, но тот, кто за тобой будет стоять, сам Победоносцев, это совсем не то, что стоит за спинами других.
— Совершенно ясно, что как иностранец с иностранными свидетельствами об образовании ты никакого места не получишь без протекции, но протекция для честного и трудолюбивого человека лишь первый шаг, дальше нужно идти уже самому. Поэтому-то твой второй путь, мне кажется, много предпочтительней первого. Для начала ты окажешься в Москве, где никто не будет знать, с чьей помощью ты получил стипендию. А после, уже став учителем, ты окажешься еще и в каком-нибудь большом городе, между культурными людьми, а не с диким самовольным сбродом, как это всегда бывает на стройке. Видишь ли, русский человек — человек добрый по натуре, но поездки на практику меня научили всегда держать с русскими ухо востро, а не то очень легко окажешься целиком и полностью в их власти. Да и нечего на самом деле делать на стройке человеку, привыкшему к жизни среди образованных людей. Ты только представь себе, будут вокруг тебя одни инородцы, с которыми и словом-то не обменяться. Ну, короче говоря, окажись я на твоем месте, пошел бы вторым твоим путем. И стипендия хорошая, и диплом получишь быстро, и жить станешь в большом городе.
Суждения Якшича были совершенно созвучны моим собственным мыслям, поэтому решение пришло легко. Теперь главное, чтобы удалось его исполнить.
18. Дорога в Москву. Поиск технического училища
Дорога из Петрограда в Москву была весьма занимательной во многих отношениях. Начать с того, что на каждой станции, да и во время самого движения поезда, по вагонам ходил жандарм, который у всех пассажиров спрашивал паспорт или иное удостоверение личности, после чего внимательно изучал как сам документ, так и его предъявителя. Что было, несомненно, следствием чрезвычайных мер, принятых после убийства Мезенцева. Жандарм также внимательно прислушивался ко всем разговорам в поезде и у нас с Таухеном даже спросил, на каком языке мы разговариваем. Узнав, что это чешский, он дружески посоветовал:
— Прошу вас, будьте добры, говорите только по-русски, это избавит вас от нежелательного внимания со стороны других пассажиров.
Все это было частью мероприятий по поимке убийцы, хотя опыт и свидетельствовал в пользу того, что преступник скорее спрячется в большом городе, чем станет искать укрытия в деревне. Что же касается жандарма, то очень скоро он совершенно перестал нами интересоваться.
Если вы взглянете на карту, то увидите, что линия железной дороги из Петрограда в Москву совершенно прямая. Рассказывают, что царь Николай I, раздосадованный тем, как долго идут изыскания и выбор пути, сам пришел к инженерам, занимавшимся проектом:
— Ну что это за кренделя, а ну дайте мне линейку!
А получив ее, тут же положил на карту и провел между Петроградом и Москвой прямую линию, после чего торжественно объявил:
— Вот вам и все расчеты. Больше ничего не надо. Начинайте копать.
Конечно, совсем без закруглений сделать дорогу не получилось даже и при этом, но самый малый из всех радиусов скругления на этой дороге, которую называют николаевской, огромный по европейским меркам — тысяча саженей, что больше двух километров, именно по этой причине, вагоны, применяемые тут, очень длинные.
Столь же благоприятный рельеф местности и в отношении спусков-подъемов, величина самого большого из которых не превышает 1 метра на километр, таким образом, николаевскую дорогу можно вполне называть идущей горизонтально. В некоторых местах, например при подходе к пересечению с рекой Волхов, для того чтобы такую горизонтальность обеспечить, пришлось с двух сторон от реки сделать необыкновенно длинные и глубокие, пассажиру кажущиеся до одури бесконечными, выемки. Почвы здесь глинистые, и копать не особенно трудно, но поражает воображение сама кубатура извлеченного грунта. Конечно, в пору тогдашнего строительства труд почти ничего не стоил, теперь же никто бы не смог себе ничего подобного позволить. Но то, что сделано, то сделано, и ныне все это дает большую экономию топлива.
Здания вокзалов поставлены не рядом с рельсовыми путями, а между двух путей встречных направлений, которые обтекают здание, как остров. Если вспомнить, что самое большое число несчастий на железных дорогах случается именно на вокзалах, такое расположение имеет свои очевидные выгоды. У вокзала два совершенно одинаковых фасада и два перрона, а длинные залы ожидания, занимающие весь внутренний объем от одной боковой стены до другой, имеют одинаковые выходы на оба перрона. Здесь еще можно встретить старые надписи «Зало» первого класса, сейчас уже пишут «зал».
Паровозы топятся исключительно березовыми дровами. Дров в России столько, что никто не знает, куда вообще такое количество девать. Едва ли не весь отрезок пути, проходящий по территории Новгородской губернии, идет через сплошной березовый лес, совершенно никаким образом не окультуренный, а стоящий в полном смысле этого слова как Господь Бог дал. Отдельно растущих стволов и не увидишь, подобно кустам целые веера стволов поднимаются из одного корня, будто члены одной семьи, и тянутся все вместе вверх, пока не упадут или не будут срублены. Но последнее редкость, большинство валится само по себе из-за того, что почва здесь в чистом виде болото, кругом вода, по этой причине все тут быстро растет и столь же быстро сгнивает, после чего и валится. Сколько же работы по мелиорации обещают здешние края будущим инженерам, сколько миллионов гектаров девственной земли ждет своего часа!
А за лесами потянулись бесконечные луга с буйной травой, однообразие которых лишь иногда разбавляют группы тут и там стоящих верб. Для ока каждого, кто точно так же, как и я, так любит вид вербовой рощицы в легком тумане, большего наслаждения дать уже невозможно.
Вся дорога заняла 24 часа, и вот мы прибыли в Москву. Что нас здесь ждет?
О Москве, из-за того, что две трети домов в ней деревянные, сами русские говорят, что это самая большая деревня в России. Здесь в полном смысле царит русский дух. Со всеми его столь разнящимися одно от другого проявлениями, тут и необыкновенно вдохновляющая красота, и горестная убогость, немыслимое богатство и великая нищета, люди поразительной образованности и огромное число совершенно безграмотных людей, чисто русское «тут густо, тут пусто». Но при том при всем льнет русское сердце к Москве и нет более правдивого изображения этой русской тяги к Москве, что так ярко удалось дать Чехову в его «Трех сестрах». Сама атмосфера московской жизни незабываема, необыкновенная простота в обращении всех и каждого, прямота и откровенность, граничащие с грубостью, и подлинное старославянское гостеприимство, невольно заставляющее слова привычной поговорки «гость в доме, Бог в доме» воспринимать совершенно уже буквально.
Подобно тому, как мы зовем Прагу стоглавой по числу ее башен, так и русские зовут Москву городом сорока сороков по числу ее храмов. Но, думаю, мы в Праге ближе к истине, а вот московские сорок сороков все же кажутся известным преувеличением, даже если брать в расчет и маленькие домовые часовни, и приблизительно тысячи шестьсот не наберется. Что же касается архитектурной ценности, то, по моему мнению, по-настоящему достойных восхищения не найдется и двадцати, даже если считать все храмы Кремля, которые скорее ценны своей древностью и историческим значением, чем внешним обликом. В общем же, можно сказать, что кроме лишь недавно возведенного храма Христа Спасителя, действительную красоту собственно зданий являют только самые старые (храм Василия Блаженного, храмы Чудовского и Новодевичьего монастырей). Само собой разумеется, что мое мнение — всего лишь мнение «иностранца» и настоящий москвич, для которого все московские святыни часть его духа и плоти, косо посмотрит на меня, рассуждающего подобным образом, но ничего с этим моим пониманием красоты не могу поделать. Хотя сам я совсем бы и не обрадовался, когда бы не оценили должным, как бы мне казалось, образом то, что мне близко и любо.
Об очень больших хозяйственных бедах Москвы разговор будет позднее. Хочу только заметить, что я описываю город таким, каким он был в семидесятых годах, позднее, особенно в тот период, когда генерал-губернатором стал великий князь Сергей Александрович, очень многое из мною подмеченного уже могло измениться к лучшему. Но для меня самого не так уж это было и важно, потому что к тому времени я успел смириться с разнообразными недостатками Москвы, и по мере того, как привыкал к ним и к самом городу, он мне все больше и больше нравился. В этом смысле Москва похожа на деликатес, вкус к которому приходит не сразу. Точно так же, как в политике, Москва всегда стояла против того, за что стоял Петроград, так и в моем восприятии она стала зеркальной противоположностью Петрограда. Если последний сразу поразил мое воображение своим великолепием, а потом наскучил однообразием, Москва, которую я поначалу приветствовал словами «да тут и не на что смотреть», с каждым днем открывала мне все новые и новые свои тайные сокровища, и в конце концов заставила провозгласить «да как же она хороша!»
И все же об одном страшном недостатке Москвы скажу уже теперь — совершенно убогая полиция. Может показаться странным, что именно работа полиции оказалось на главном месте среди моих первоначальных московских впечатлений, но вообразите себе только иностранца, которому необходимо найти дорогу и он не может этого сделать никаким образом! И это все при том, что Москва не страдает от избытка высших учебных заведений, таких тут всего два, но допытаться, где же находится одно, наше, мы не могли. Покуда наконец один из городовых не привел нас к околоточному надзирателю, тот задумался, несколько раз сам вопросительно посмотрел на городового, почесал за ухом и наконец изрек:
— Это, знать, будет где-то на Коровьем Броде[41]…
На городском плане, которым мы заранее обзавелись, такого еще средневекового, надо думать, названия, уже не нашлось, но тем не менее расспрашивая дорогой всех и каждого, где тут Коровий Брод, мы все-таки до нужного места добрались. В самом же названии улицы я не вижу ничего удивительного, достаточно лишь только вспомнить наши собственные — Конский, Скотный и Угольный рынки, Хлевная улица[42] и тому подобные.
Большинство городовых были неграмотными. Подходишь к какому-нибудь, спрашиваешь, где такая-то улица, он в ответ с улыбкой достает городской справочник и протягивает со словами:
— Найдите сами, а то я неграмотный.
Спустя какое-то уже время, когда я уже сам немого стал ориентироваться в Москве, случалось и такое, что городовой, куда-то посланный с запиской, обращался ко мне на улице с просьбой:
— Вы изволите быть грамотным? Не соблаговолите прочесть адрес, куда это отнести, а то я уж запамятовал.
Я читаю и в ответ слышу:
— А будьте также добры, укажите, как туда пройти.
И подобное случалось не единожды.
На новом месте жительства я скоро сдружился с дворником, который любил рассказывать о своей ловкости:
— Когда я пришел сюда из деревни, то стал искать себе место дворника. А ничего нет. Только в городовые берут. Дают, скажу вам, семь рублей в месяц, а всех дел — таскай себе пьяных в участок. Ну, думаю, заживу теперь, хоть есть буду досыта.
В Петрограде тот же городовой получал 30 рублей в месяц, а в Москве всего лишь 7, и следствие этой великой разницы был очень наглядным. Безусловно, своего Трепова Москве очень не хватало.
Как говорится, с горем пополам, но свое училище мы все же нашли. Стоит оно на берегу Яузы, притока Москвы-реки. Все эти места тесно связаны с юными годами Петра Великого. А сами они прозваны Лефортово, в честь Лефорта, первого, кто стал давать молодому Петру уроки военного дела. Здесь же на Яузе Петр учился управлять и ботиком, ныне этот кораблик хранится в музее как «дедушка русского флота». А еще раньше эти места назывались Немецкой слободкой, там селились чужеземные ремесленники, к которым очень любил ходить царь Петр, желая научиться разным ремеслам. И в наши дни Немецкая — главная улица этой части города, именно на ней некогда стоял дом, в котором родился самый большой русский поэт А. С. Пушкин. На этой же улице располагается дом самого Лефорта, ныне ставший помещением кадетской школы (среднее военное училище). На Немецкую выходят улицы Лефортовская и Кирочная, название последней напоминает о том, что там располагалась немецкая кирха, иными словами, лютеранская церковь. Далее, уже за Яузой, совершенно заброшенный Петровский парк и за ним немецкое кладбище.
В самом же училище нас ждало ужасное разочарование, никто в Петербурге не написал о нас сюда ни одного слова. Может быть, завтра, мы тогда подумали, но и завтра и послезавтра никаких писем, касающихся нас, не пришло. И стало совершенно ясно, что тот чиновник в департаменте министерства просто нам лгал, когда говорил, что о нас сюда уже сообщено, на деле же, ни о том, что мы должны приехать, ни о том, что для нас должна быть подготовлена специальная программа годичного обучения, никому в Москве ничего не было известно. Мы в полном смысле слова оказались самозванцами, и, если бы не направления, которые нам вручили в день отъезда, не было бы никакой возможности доказать, что мы действительно стипендиаты.
Главный корпус училища огромных размеров[43]. Это трехэтажное здание, сложенное из кирпича, но снаружи не оштукатуренное[44], что весьма характерно для большей части казенных зданий в России. Учебные классы и жилые помещения располагались на втором этаже, куда вела белокаменная наружная лестница с несколькими обращенными на три стороны света пролетами. Училище было устроено по принципу интерната. Во сколько студенту обходилось пребывание в интернате, я уже не могу вспомнить, но сумма определенно была небольшой и в нее, и тут уж у меня нет никаких сомнений, помимо проживания и питания, также входило обмундирование и абсолютно все необходимые студентам школьные принадлежности. Общее число мест в интернате было достаточно ограниченным, полагаю, не более трехсот, все те, кому не досталось места или не пожелавшие по какой-то причине жить в интернате, должны были сами снимать квартиры. Очень многие из обучавшихся здесь имели государственные или иного рода стипендии, и эти деньги шли как на покрытие стоимости обучения, так и на повседневные расходы студентов.
Ввиду того, что поддержание работы интерната требовало немало рабочих рук, надо было готовить еду, стирать белье, шить и чинить его, а также еще и одежду, и обувь учащихся, все необходимые для этого службы располагались в невысоком первом этаже, там же жили сами работники и прислуга. Последний третий этаж был исключительной вотчиной преподавателей, там располагались квартира директора, его заместителя, инспектора, некоторых профессоров, а кроме того, двух врачей, архитектора, управляющего хозяйством, и т. д.
К главному корпусу примыкал завод, в котором работали как студенты, так и наемные рабочие. Для некоторых работ, таких как литье и ковка, были выделены отдельные здания, отдельное строение также было отведено и химической лаборатории. Рабочим, занятым в цехе, платили по 2 рубля в день.
По своему характеру училище было политехническим, но с ограниченным набором лишь из трех специализаций — механика, химия и строительство. Во второй половине дня все студенты должны были по заранее определенному графику работать в одной из семи мастерских, выполняя задания, предписанные программой обучения. Если мастер сделанную работу не принимал, то ее надо было переделывать. Если кто-то из студентов оказывался слаб в части научных дисциплин, он мог продолжить учебу по существенно сокращенной научной программе, но при этом значительно расширенной ремесленной. Такие студенты по окончании обучения получали звание дипломированного мастера, остальные, те, кто смог успешно пройти полный курс наук и ремесел, получали звание инженера — инженера-механика, инженера-химика, инженера-строителя. При этом все, как инженеры, так и мастера, по окончании училища получали специальный нагрудный знак, внешне напоминавший медаль.
Все лекции по абсолютно всем предметам были отпечатаны литографическим способом.
Каждой из семи мастерских заведовал отдельный мастер, у которого был в помощниках свой подмастерье, а самими мастерскими и заводом управлял инженер Малышев.
Было еще при училище, для тех, кто не смог успешно пройти вступительные испытания, подготовительное отделение. Его название поначалу меня чрезвычайно удивило — третий подготовительный класс. Почему все-таки третий, когда нет ни первого, ни второго, я, как и многое другое, вскоре узнал. И обязательно об этом расскажу.
19. Организация технического училища. Студенты
Об императрице Екатерине II при всех ее недостатках, заслуживающих всяческого осуждения, можно сказать и много хорошего. Одной из самых прекрасных сторон ее личности была постоянная забота о подкидышах. В Москве у самого берега Москвы-реки на площади, на которой рачительные немцы могли бы уместить целый город[45], она велела построить дом для приема брошенных детей. Чтобы не показаться голословным, скажу только, что в мое время в этом учреждении находилось на воспитании более 3600 детей. Не будем при этом забывать, что при всех этих детях были еще и няни, сиделки, люди, готовившие на всех еду, стиравшие, обшивавшие, кроме того при доме была своя собственная церковь с попом, дьяконом, псаломщиками и хором, не говоря уже о начальной школе, госпитале с собственными врачами, и, конечно, целая армия смотрителей и смотрительниц с самим директором во главе, так что можно себе представить, каков был на самом деле размер этого учреждения.
По прошествии достаточно длительного периода работы Воспитательного дома стало совершенно понятно, что мало просто спасти подкидышей, необходимо с наступлением определенного возраста дать им еще и какие-то профессиональные навыки, чтобы, выйдя из Воспитательного дома, бывшие воспитанники могли самостоятельно начать зарабатывать на жизнь и таким образом стать благополучными членами общества. Чтобы достичь этой цели, в противоположном конце Москвы, в Лефортовской части, было устроено ремесленное училище[46], оказавшееся спустя годы прародителем уже нашего высшего технического училища. Очень многие из юных ремесленников проявили такую одаренность и неподдельный интерес к наукам, что часы, отводимые на изучение теории, все время прибавлялись, и среднее ремесленное училище стало постепенно превращаться в техникум. Теперь уже знаний, полученных воспитанниками в Воспитательном доме, было недостаточно для успешной учебы и поэтому было решено организовать при училище дополнительно подготовительное отделение.
Польза от его учреждения с практической точки зрения была двоякая, помимо подготовки к успешной учебе сирот, и другие дети, которых привлекало техническое образование, могли благодаря новому отделению и его первым классам подготовиться к поступлению как в ремесленное училище, так и в техникум. Вместе с тем среди желающих такого рода оказалось столь много уже получивших среднее школьное образование, что очень скоро нужда в двух первых подготовительных классах просто отпала. Благотворительные учреждения в России всегда были под патронатом царицы. Под ее покровительством находился и московский Воспитательный дом, и ремесленное училище, оказалось также, должно быть, уже по инерции, в свою очередь и высшее техническое училище, хотя как к благотворительности, так и к подкидышам с сиротами уже не имело никакого отношения. За все время моего обучения из Воспитательного дома в училище пришли только двое юношей, которые учились токарному делу в столярных мастерских…
Мы с Таухеном должны были купить себе синие рабочие блузы и на следующий же день после приезда были направлены в токарную мастерскую, где работали больше месяца на токарных станках с ножным приводом с восьми до двенадцати и с часу до шести. Когда нас уже перевели на станки с механическим приводом, начали один за другим прибывать и другие стипендиаты. Еще четыре человека. В то время как новоприбывших учили техническому черчению, мы продолжали работать в мастерских до и после обеда, и продолжалось так до тех пор, пока наши товарищи, работавшие в мастерской только после обеда, не прошли всю программу токарного дела. Когда мы с Таухеном начали жаловаться, что если и дальше так пойдет, то мы не сможем окончить курс за один год и что нам была обещана специальная программа обучения, на это нам было сказано, что на запрос, отправленный в связи с этим в Петроград, никакого ответа не пришло. Полагаю, что в Петрограде, получив из Москвы записку о том, что работа по своей отдельной программе двух стипендиатов, а еще четырех по иной программе, стала бы большим неудобством как для преподавателей, так и мастерских, отказались от своей первоначальной идеи. Таким образом нам было суждено провести в училище два года, точно так же, как и четырем другим нашим товарищам.
После завершения этой части программы нас всех шестерых перевели в столярную мастерскую, после чего мы вновь вернулись к токарному делу, но уже к работам по металлу. Во время второго года обучения мы занимались ковкой, литьем, слесарным делом и закончили практическую часть обучения сборочными работами.
Начиная со столярных работ, мы все шесть стипендиатов уже шли по одной программе — до обеда учеба в чертежном классе, после обеда работа в мастерской. А теперь, основываясь на моем собственном опыте, я хотел бы позволить себе небольшое отступление, касающееся известного мнения о том, что настоящий труд — это труд, от которого бывают мозоли, все же прочее — лишь баловство. Много я видел и слышал тех, кто, демонстрируя свои руки, полагал мозоли на них достаточным основанием для особых прав и высокомерия по отношению к другим. От черчения не бывает никаких мозолей, но оно требует необыкновенного напряжения глаз, мышц спины и груди, да и кровообращения, питающего напряженно работающую голову. Пан Таухен и я, как в силу нашего возраста, так и предшествующего опыта, были уже опытными чертежниками и потому гораздо быстрее справлялись с учебными заданиями, чем четыре других наших товарища, а закончив, с радостью уходили от этой якобы легкой работы в мастерские, к тому, что принято считать более тяжелым и обещающим непременные мозоли трудом. А работа в мастерских для нас, учеников, и в самом деле не была простой, гораздо более тяжелой, чем для опытных рабочих, ведь мастер только раз показывал, как работать напильником или готовить форму для заливки, а дальше надо было все делать самостоятельно, учиться на своих собственных промахах и ошибках. Так что могу с уверенностью сказать, что всякий, и легкий, и тяжелый труд я попробовал и имею право сравнивать.
Подводя всему итог, должен сказать, что московская школа обучения ремеслам была выше всяких похвал. Единственный недостаток, на мой взгляд, это отсутствие связи работы в одной мастерской с работой в другой. Мне кажется, что уж если я делаю в столярной мастерской модель подшипника Селлерса[47], то надо было бы именно ее (а не что-то иное) использовать затем для изготовления литейной формы, там же в литейной мастерской сделать отливку, которую после этого учиться обрабатывать на токарном станке, чтобы затем в конце всего пути использовать при сборке.
А вот собрание технической литературы было весьма жалким. Нашими преподавателями, помимо литографированных лекций, оказались рекомендованы и доступны в училище книги всего лишь двенадцати авторов, из которых только Арманго был французом, все прочие — фон Райхе, Польке, Уланд, Рёло — немцы. Но особенно неприятно меня укололо то, что все надписи на копиях строительных планов, развешанных на стенах чертежного класса, оказались на немецком, напр. Krementschuger Brücke[48]. В этом ощущалось какое-то обидное отсутствие национальной гордости, если уж так не хотелось перерисовывать, можно было хотя бы отрезать немецкую надпись и заменить русской.
В одном из холлов училища на видном месте в раме за стеклом на белоснежном шелке была изображена парабола собственной конструкции принца Петра Ольденбургского, который состоял в самом тесном родстве с Романовыми и постоянно жил в России. Половина как всех преподавателей, так и мастеров не были русскими, да и сам директор училища был француз Делавос[49]. Кто мы такие с Таухеном и откуда, всем им было очень хорошо известно. Профессор Ган очень просил меня достать ему за любые деньги лекции нашего профессора Салаба. Я написал своим товарищам по пражской политехнике, но желающих продать записи лекций не нашлось, также, к сожалению, не нашлось и литографического издания. Зато с просьбой нашего преподавателя Малышева мне сопутствовала удача. Он мечтал приобрести хорошее охотничье ружье и как-то раз мне сказал:
— Наши тульские заводы известны на весь мир, но что-то мне с ними не везет. Купил у них один ствол — лопнул, купил другой — опять лопнул. Не мог бы ты написать в Прагу Лебеде, чтобы мне прислал два ствола[50]. Я написал письмо, и Лебеда запрошенное прислал, приведя Малышева в такой восторг[51], что и годы спустя он испытывал за сделанное мной искреннюю признательность. Надо сказать, что оружие, изготовленное чешскими мастерами, очень славилось в России, а у польских авторов мне не один раз встречалась в романах фраза, сказанная каким-нибудь охотником, «взял я свою лебедовку».
В большинстве своем студенты училища отличались образцовым прилежанием. И очень много читали, очень часто в разговоре мелькала та или другая фраза из книг русских авторов. Как и все русское общество, студенты были большими любителями анекдотов о бывших русских царях, и значительная часть тех, кто учился вместе с нами, была заражена нигилизмом, по крайней мере если судить по речам. Очень многие, особенно нерусского происхождения, всячески искали знакомства со мной и частенько приходили ко мне на квартиру в гости. Самое при этом удивительное было то, что едва ли не каждый представлялся «Студент Н. Н., социалист-революционер[52]». И всякий раз мне невольно вспоминались слова Юлиуса Грегра, которые он мне однажды сказал на прощание после одного из тайных совещаний, где обсуждались детали готовящейся демонстрации:
— И никогда не забывайте, молодой человек, что всякий заговор тем успешнее, чем меньше о нем знает людей, в идеале лучше всего, когда только один человек.
Иными словами, поостерегитесь болтать, а тут ко мне является юноша, который и знать-то меня не знает и тут же с порога первым же делом объявляет, что он социалист-революционер!
В конце концов почти всегда выяснялось, что не так уж и страшно обстоит дело с этим социализмом и революционностью. Не проходило и пары минут, как мой гость, армянин или грузин, начинал жаловаться на национальные притеснения и предавался воспоминаниям о родных краях, начинал с необыкновенным воодушевлением петь свои народные песни, а случалось, что и танцевать. Глаза его при этом сверкали счастьем, а я про себя думал:
«Милый мой мальчик, да ты никакой не всемирный социалист, ты самый обыкновенный националист. Да и революционности в тебе ни на грош, а лишь одно желание сопротивляться национальному притеснению».
Таким образом, мало-помалу зрело во мне убеждение, что именно национальное притеснение, а не что-то иное, основная причина очевидного недовольства в обществе. Это, собственно, корень зла. Дайте тому же грузину его национальную школу, среднее образование на родном языке, дайте ему грузинский суд и разрешите старосте одной грузинской общины официально обращаться к старосте другой грузинской общины на грузинском, и все будут счастливы. Это принесет полное удовлетворение всему образованному классу этого народа, и вместо обсуждения каких-то далеких от него общемировых предметов он будет заниматься насущными вопросами дня и вместо социалистических манифестов станет писать школьные учебники и переводить своды законов. У передовых людей малых народов России нет никаких сомнений в том, что сами по себе они и малы, и слабы, и потому в своей борьбе и в своем отпоре притеснениям они ищут поддержку у других, таких же малых и слабых, и это как раз то самое, что им предлагает делать социализм, модная философия дня. А чтобы эти люди забыли о нем, нужно всего лишь перестать чинить препятствия их местному патриотизму, и даже наоборот, всячески поощрять его, поддерживать, и как только придет к малому народу понимание, что он свободен в своем собственном развитии, придет и осознание того, что, как малый и слабый, он мало что значит сам по себе, но очень много как часть большой семьи, и это понимание возбудит в народе естественную гордость от принадлежности к этому большому целому и эту принадлежность к общей семье он несомненно полюбит. И в этом также нет никакой угрозы русскому языку, ибо каждый инородец при всем при том будет прекрасно осознавать, что знание русского языка открывает ему огромные перспективы на территории, равной одной шестой части всей суши земного шара. Да и насущные социальные вопросы гораздо лучше решать не вообще, а на месте, согласно местным традициям и обычаям. Децентрализация власти могла бы решительно изменить настроения и способствовать успокоению общества. А то ведь порою доходит до анекдота, когда, например, никто в Полтаве не имеет права принять решение о переименовании Грабительского переулка, даже местный губернатор, и нужно слать запрос в Петроград. Вот уж действительно, Петроград в России — лекарство от всего.
23. Московские едоки и выпивохи. Русская кухня
Москва воплощает в себе всю историю России. Даже после того, как столица была перенесена в Петроград, ее продолжают звать первопрестольной. Не в Петрограде, а в Москве коронуются русские цари, не в Петрограде, а в Москве объявляется война и многие другие важнейшие государственные акты.
Москва — это зеркало России, как ее лица, так и изнанки. Хотя Москву и принято называть белокаменной, она скорее деревянная, чем каменная. И деревянные ее строения ничем не уступают в красоте каменным. Сам их тип особый русский, который в первую очередь отличает необыкновенное внимание к внешнему виду окон, всегда обрамленных обильной и разноцветной резьбой, обязательными и самими заметными элементами которой всегда будут изображения петушиных и конских голов.
Крайности вам будут бросаться в глаза на каждом шагу. Градусник показывает –28ºR[53], вас торопит мороз, и вы бежите, бегут и все остальные рядом с вами, а между тем у входа в купеческую лавку, прямо на улице сидит купец в собольей шубе и шапке, напротив него его сосед, и оба, неспешно попивая горячий чай, играют в шашки. Около храма Святой Троицы ведут группу арестантов, и та же самая купчиха в крытой замшей шубе, что еще минуту назад рядилась из-за нескольких копеек, подходит и каждого щедро одаривает, не переставая при этом креститься. Это она, Москва! В каждом москвиче необыкновенная грубость и крутость переплелась с добротой и снисходительностью. За два года моего пребывания в Москве бессчетное число раз я был свидетелем самых разнообразных склок, богомерзкие взаимные оскорбления носились в воздухе, но никогда при том не доходило до драк. Хотя мне и говорили, что есть места, где еще сохраняется стародавняя традиция «стенки», это когда по выходным дням выходят в полдень на речной лед молодые люди (да бывает, что и люди в возрасте), становятся в ряд один против другого и начинают биться на кулаках до крови, а случается иной раз и до смерти. Буйная кровь требует выхода.
Попрошайки не ходят по домам, да и на улицах их не увидишь, потому что каждый хоть чем-то да может заработать, по крайней мере так было во времена царизма. Лишь иной раз встретишь одного-другого на церковной паперти или на похоронах какого-нибудь такого же попрошайки.
Обжорство в России весьма нередкое явление. И если мой рассказ о том, как тут едят, покажется вам невероятным или вовсе невозможным, очень прошу вас верить, потому что все сказанное будет чистой правдой. Даже на небольшую семью в России не покупают телячье мясо на развес, несколько фунтов, да вам здесь так мясник и не станет продавать, а сразу целую ногу, которая тут же за обедом и съедается. Под конец масленицы в России повсеместно пекут из гречневой муки блины величиной с целую десертную тарелку и пышные, как перина, поедают их обычно стопками под водку так — первый блин обильно поливают сметаной, на него кладут другой блин, который густо уснащают маслом и покрывают мелкой копченой рыбкой копчушкой, на это все кладут третий блин, снова льют горячее масло и на него мажут икру, затем очередь четвертого блина, его покроет масло и ветчина, потом пятый, на сей раз сверху — масло и швейцарский сыр, и наконец шестой, все то же масло и на него будет положена превосходная красная рыба семга. Надо сказать, что добавки к блинам могли быть и иные, ну, например, балык, селедочка, осетр, вареная колбаса, сосиски, салями и так далее. Саму же стопку могло составлять и меньше блинов, и много больше, чем в моем примере. Когда же все будет готово, стопку блинов нарезают, как торт, на доли, после чего едок вкушал и наслаждался всеми сразу вкусами одновременно. А сколько таких прослоенных стопок мог съесть один человек? У меня больше четырех не получалось, но я сам был свидетелем того, как три человека при мне съели каждый больше шестидесяти (после шестьдесят третьей я счет потерял). Звучит невероятно, но я видел это собственными глазами. Все это было запито чашкой бульона и несколькими стаканами чая. И не было такой масленицы, чтобы газеты в Москве не сообщали о нескольких (как правило трех, пяти случаях) смертей, ставших следствием неумеренного поедания блинов, но никого это особенно не пугало, и все неизменно повторялось в следующем году. О числе тех, кто от этой неумеренности всего лишь занемог, газеты не писали вовсе. Между тем в 1905-м пражский профессор Майкснер мне говорил, что к нему приходит на прием много русских с самыми разными жалобами, но все непременно еще и с желудочным расстройством.
Такая неумеренность в еде, как мне кажется, происходит прежде всего от очень сурового климата, господствующего на большей части территории России, необыкновенной дешевизны съестных продуктов, очень крепкого сложения людей и, как это ни прозвучит, быть может, парадоксально, от множества очень строгих постов.
Известно, «холод не тетка», и чем дальше к северу, тем больше люди потребляют жирного, те же американские эскимосы пьют рыбий жир как воду.
Жилье, отопление и одежда в России довольно дорогие (тут надо заметить, что русские привыкли жить с большими удобствами, чем мы, квартира, если говорить о среднем классе, в три или пять комнат — это норма), но вот продукты питания весьма дешевы. Рябчик, самое вкусное, по крайней мере для меня, что может быть из птицы, продавался в Москве по 5 копеек. Тетерев стоил — 12, говяжье мясо — 4 копейки фунт (здешний фунт — это ¾ венского)[54]. В Полтаве моя жена как-то купила индюка с индюшкой за 90 копеек, свиное мясо без сала стоило 5 копеек фунт, тысяча огурцов для засолки — 2 рубля, во время проведения в Полтаве Ильинской ярмарки[55] мы платили за 10 штук тарани (сушеной на солнце рыбы величиной с большую женскую туфельку) 30 копеек. Зимой в Николаеве можно было покупать осетров (!)[56] по 12 копеек за фунт. Ну, а сибирские реки просто кишат рыбой самых редких сортов, которую где-нибудь в Барнауле никто и не подумает продавать фунтами, только пудами, две копейки пуд, а это больше 16 килограммов[57].
Таким образом, всякий, что держался в своем рационе лишь местных продуктов, мог «жить» очень дешево, все привезенное стоило уже заметно дороже, а равно и все то, что не было сырым, а так или иначе обработано, также существенно повышалось в цене.
При этом должен заметить, что самые ходовые и простые вещи, такие как житный хлеб, соль, сахар, чай, водка, табак — были при всегда идеальном качестве очень дешевы, правда водка, и особенно табак, за время моей жизни в России резко выросли в цене (из-за постоянного увеличения акцизов фунт папиросного табака, который стоил в год моего приезда 60 копеек, стал стоить 4 рубля).
Население России необыкновенно плодовито, но довольно много детей умирает в возрасте до одного года. Причину этого можно усмотреть не только в общем недостаточном охвате медицинской помощью, особенно в сельской местности, но, несомненно, также и в способе кормления младенцев. Очень скоро после рождения детям начинают давать кислые супы (на севере щи, на юге борщ), а то случается годовалому ребенку даже дают лизнуть водки. Никакой слабый организм подобного не выдержит, и выживают лишь богатыри, что, выросши, будут съедать все и очень много.
Здесь не могу не поразмышлять над данными академика Буняковского. Согласно его справке в 1878 г. число жителей России составляло 90 миллионов при годовом приросте 1⅓ %. Если исходить из этих цифр, то через 52 года[58] население страны должно было бы быть порядка 180 миллионов. Недавно проведенная перепись дала цифру 140 миллионов[59], что, несомненно, отражает последствия войны, которая не только принесла значительную убыль молодых жизней, но и оторвала от тела, некогда составлявшего Россию, несколько государств (Польшу, Литву, Эстонию, Латвию, Финляндию), также, бесспорно, свою немалую долю забрал недавний голод, да и нынешнее повсеместное недоедание продолжает без счета косить жизни в стране. Последнее — это та самая благодать, что принес России большевизм. И на фоне этого было бы весьма интересно увидеть, насколько нынешний процент прироста отличается от данных Буняковского царских времен[60].
И, опасаясь, что отличается весьма значительно, хочется провозгласить подобно тому, как провозглашает царь Петр в финале трагедии Галека «Царевич Алексей»: «Узри, народ, ту жертву, которую тебе принес твой царь»:
— Узрите, славянские народы, ту жертву, какую ради вас принесла Россия![61]
Посты у православных русских весьма часты, и держат их весьма строго. Последняя неделя Великого поста соблюдается всеми, но немало и тех, кто держит пост полных семь недель, и я не встречал ни одной семьи, где бы не нашлось хотя бы одного из членов семьи, кто бы так строго не постился. Все время Великого поста нельзя есть ничего из того, что дают любые теплокровные животные, и это не только мясо (рыба разрешена), но также и молоко, масло, яйца и даже сахар, потому что для его очистки используется костяной уголь. Также нельзя курить, употреблять спиртное и мужчинам приближаться к женщинам. Что же удивительного в том, что после подобного всеобъемлющего поста возникает сильное желание себя многократно вознаградить за воздержание! И поэтому после завершения поста люди впадают в другую крайность — обжорство. Да и как тут удержаться, когда после пасхальной службы обнаруживаешь стол, пусть и накрытый где-нибудь в уголке, но просто ломящийся от аппетитных яств и напитков. Позади всего стоят высокие куличи, испеченные из муки, желтков и сахара, а перед ними целый окорок, целый барашек, целый поросенок, телячья нога, колбасы, творожная паска, сыр, индюк, крашеные яйца, тут же расставлена целая батарея бутылок с водкой, наливками, ликерами, вином. Всякого, кто пришел поздравить, надо поцеловаться, похристоваться с ним и ни за что не отпускать, покуда чего-нибудь со стола не возьмет, не съест и не выпьет. И сам хозяин помогает в этом деле как может, а потом еще и поедет по знакомым в свою очередь поздравлять. Чем это заканчивается, полагаю, ясно. В день Воскресения Христова и следующий за ним понедельник даже солдата, неровно идущего по улице, никто никогда не остановит, потому что он ни в чем не виноват. Но сам я никогда не одобрял тех великих постников, которые идут на ночную службу в храм уже с бутылкой водки в нагрудном кармане и там только тем и заняты, что ждут первых ударов колоколов Ивана Великого, объявляющих всему миру, что «Христос воскресе» (Христос встал из мертвых). После чего выскакивают из храма и сразу за церковными дверями, порою прямо посреди самого Кремля, вытаскивают свою драгоценную ношу и начинают большими глотками хлестать прямо из горла.
Хотя надо сказать, что пьяных и более чем достаточно можно увидеть в любое другое время. Идете по улице в воскресенье, мороз крепчает, вечереет. Подходите к трактиру, а у него все окна настежь. Тем, кто там внутри веселится, жарко. Изнутри валит пар и несется пьяное пение, сопровождаемое звуками гармошки. По деревянному тротуару надо идти с осторожностью, все время переступая через обессиленные тела обоего пола. Но вот, смотрите, уже едет на извозчике городовой, и всех одного за другим отвезет в участок, где всех уложат, отдельно баб, отдельно мужиков, в нетопленных коморках прямо на пол. А утром, как проспятся и если будут тихо себя вести, отпустят без всякого даже наказания.
Такое превращение людей в скотов, которое не может не вызывать уныния, социалисты оправдывают тем, что это якобы прямое следствие того состояния безнадежности, в котором пребывают люди. Даже совсем скандальный случай, когда в одной голодающей губернии все розданные властью деньги, мука, зерно и прочие продукты были пропиты одно за другим в трактирах, тоже якобы следствие безнадежности. Торговля водкой в России — монополия государства, и потому все те же социалисты объявляли, что это оно и спаивает народ. Однако с началом мобилизации царь запретил на неопределенное время торговлю любым спиртным, включая пиво, и все имевшиеся немалые запасы с огромной потерей для казны были уничтожены. Не стало виновника всему государства, да только народ не остановился и стал пить денатурат, а вскоре научился и сам гнать спирт из муки. Едва ли не каждый неграмотный мужик прямо на глазах превратился в искушенного химика. Большевики вернули монополию на торговлю водкой и теперь сами травят народ, несмотря на весь свой социализм.
При этом особенно удивительно то обстоятельство, что потребление спирта на душу населения во многих других странах выше, чем в России. Достаточно сравнить статистические данные потребления спирта на тысячу человек в Англии, Германии и России, чтобы увидеть это, вот только форма, которую принимает пьянство в Германии или же Англии, не столь скандальная и вызывающая, как это бывает в России.
В заключение хотел бы сказать несколько слов о русской кухне. Всякий человек самым естественным образом полагает за самую желанную и вкусную ту пищу, к какой привык сызмальства, потому всякий народ ставит свою родную кухню выше какой-либо иной. У русской кухни много особенностей, которые иностранец начинает ценить только по прошествии известного времени. Так, например, в России едят очень много рыбы.
Кислые русские мясные супы (великорусские щи и малорусский борщ), на которые повсеместно жаловалась военнопленные во время последней войны[62], мне полюбились с первой минуты, потому что я с ранних лет привык в родном пльзеньском крае к кислым супам. Неизменная основа как щей, так и борща, это квашеная капуста, мясо и картофель, в борщ еще добавляют красную свеклу и помидоры. К этим супам подают либо пирог, либо маленькие пирожки, тесто для них замешивают, как обычно, на воде или на масле, а непременной начинкой будут рубленое мясо или вареные яйца, но могут быть также капуста или же рис. На пироги очень похожа кулебяка, тесто, фаршированное мясом рыбы и рисом или же саго. Постный борщ варят из капусты, пшена и всякой мелкой рыбы (карась, окунь). Из сказанного можно сделать вывод, что русская еда необыкновенно сытная.
Даже реки и озера европейской части России чрезвычайно богаты рыбой, что уже говорить о Сибири! В них обитает очень много таких видов рыб, которые встречаются только на Руси. Мне больше всего по вкусу была «благородная рыба», иными словами, рыба без костей, у которой весь скелет составляет лишь хрящевой хребет с совсем маленькими отростками. К подобным относятся стерлядь, осетр, белуга, навага, бычки и некоторые другие. У наваги желтое мясо, и обитает она только в Ладожском озере и в Неве. Другие «благородные рыбы» предпочитают лиманы, но могут подниматься по рекам вверх против течения на сотни верст, например, днепровские осетры доплывали до Киева. Зимой в Николаеве фунт осетра стоит 12 копеек, а сто бычков продавались за полтинник.
Чтобы дать представление о том, как человек может привыкнуть к русской еде, расскажу о киселе. Это желе на основе распущенного в воде крахмала или желатина, в кипящий раствор которого щедро льют давленую черешню или вишню, но чаще всего клюкву. Это ягода, очень напоминающая вкусом бруснику, но более темная и крупная, растет она на самом севера России и дозревает уже в морозы. Поначалу кисель у меня ничего не вызывал, кроме отвращения, но не прошло и года, как он превратился для меня в деликатес, и каждое воскресенье вместо сдобы мне должны были подавать три суповые тарелки киселя, а к ним еще жбан теплого молока.
Про остальные блюда русской кухни писать уже не буду.
Овощи отдавали едва ли не даром. Как-то мне случилось купить целую тележку арбузов (сладких дынь) за 3 рубля, зато арбузы привозные, из Николаева или Астрахани, стоили архидорого, 10, а то и 15 копеек за один.
Жилье в городах в ту пору стоило столько же, сколько и в Чехии, а вот одежда была существенно дороже, но сами ткани из хлопка много дешевле. Именно по этой причине сэр Морли так жаловался в английском парламенте, что в средней Азии русские хлопчатобумажные ткани совершенно вытеснили английские.
24. Русская баня. Отношение русского народа к полякам
Сам по себе шик московских гостиниц и царящая в них необыкновенная чистота, характерная также и для школ, для всевозможных казенных заведений, да и большей части частных домов (но только самих домов) не могла бы успешно противостоять окружающей их уличной антисанитарии, если бы не существовало одной важнейшей русской институции — бань (купален). Все публичные бани являются частными коммерческими предприятиями, но цены на их услуги таковы, что воспользоваться могут и самые бедные. Помимо этого, существуют свои собственные бани при разного рода учреждениях, а также бани в домах у некоторых богачей, предназначенные только для семейного пользования.
В то время как в Малороссии вы не найдете общественных бань даже в довольно больших городах, в Великороссии не окажется ни одной деревушки, даже хуторка, в которых бы бани не было. И у нас в Чехии когда-то дело обстояло сходным образом, о чем я как раз читаю заметку в журнале «Вдоль трстеницкой тропы» (том VII, номер 5): «До самой Тридцатилетней войны[63] общественная купальня была в каждой деревне. В Богнёвицах их было даже три. Но после Тридцатилетней войны все купальни исчезли. В Морашице здание бывшей купальни передано школе. В других местах они перешли в частные владения и стали жилыми домами или уничтожены временем и гнилью». Из сказанного можно сделать вывод, что все это были солидные строения. Такими они и остаются в Великороссии.
В русских городах в банях бывают как отдельные кабинеты, так и обширный «общий» зал. В деревнях обычно лишь последнее. Великорус не может жить без бани, как не может человек без сна. Хотя бы один раз в неделю, в субботу, он обязательно весь с ног до головы вымоется. Сельские бани чаще всего устраивают на берегу реки или пруда. Зимой во льду пруда возле бани вырубается большая прорубь, и распаренный русский человек, что молодой, что старый, красный словно рак, выбегает из бани и бух в ледяную воду, из которой, впрочем, тотчас же выскочит и снова убежит в баню. Если ни пруда, ни реки нет, то окунаются прямо в снег и снова бегут в баню.
Проделать подобное, да еще не один раз, может только закаленный человек, но с другой стороны, это же и путь к закалке. Тот, кому случалось хоть раз побывать в русской парилке, где жарче, чем в пекле (а русским бывает и того мало: «голубчик, подбавь-ка чуток жару»), тот поймет, почему русский солдат одинаково спокойно сносит как крутые северные морозы, так и жару похода в Египет[64].
Само мытье в русской бане сродни некоему религиозному акту, и неслучайно всякого, идущего из бани, встречают поклоном и поздравлениями. Лжедмитрий I был обречен с той минуты, когда среди московского простого люда стали распространяться слухи, что он Антихрист, поскольку не пожелал перед свадьбой пойти в баню!
Баня, кроме того, это что-то вроде клуба, где можно между одеванием и раздеванием много чего узнать, особенно тогда, когда после парилки все, завернутые в широкие простыни, прохлаждаются на мягких диванах. Как-то раз, когда мне случилось войти в бане в раздевалку, я увидел статного, уже едва ли не полностью одетого купца средних лет, которого окружило несколько других купцов. Было совершенно очевидно по тому вниманию и почтению, которые проявляли к неизвестному мне человеку окружающие, и по тому, как они ловили каждое его сказанное слово, что это особа весьма значительная. И хотя начала его речи я не слышал, но быстро понял, что он рассказывает о поляках, которых после восстания 1863 года отправили в Сибирь «на поселение» (это означает не тюрьму и уже тем более не каторжные работы в шахтах, а отправку на постоянное жительство):
— Вели их восемьдесят шесть тысяч через Москву, которая тогда выбрала большой комитет, и я в него был избран, чтобы хоть как-то этим «несчастным» помочь. Поехали мы по их лагерям. Раздавали белье, еду, деньги, кому что требовалось. Но были и такие, кто ничего не принимали и гордо отворачивались: «Возьмите, — им говорю, — братья. Все это от чистого сердца». Наконец один из них, пожилой уже пан, взял папиросу, вслед за ним и другие, и тоже только одну: «Да берите же все, — им говорю. — Это же все для вас». — «Нет, — отвечает мне все тот же пожилой пан. — Но вам спасибо за вашу доброту». Потом подал мне руку и поцеловал. Ох, сами знаете, русский-то выйдет из Москвы и уж сам не свой, а каково им идти Бог знает откуда в самую Сибирь, без отца, без матери, без брата.
Ах, Коллар! Только скажи «славянин», и отзовется человек. Славянская душа свое слово скажет, та самая, что будет с большим гостеприимством встречать вчерашнего неприятеля, чем собственное, с победой возвращающееся войско.
Эти восемьдесят шесть тысяч! Может быть, был среди них и тот старенький пробожч[65], с которым я уже позднее познакомился в Полтаве на крестинах у моего земляка Луки. После того, как обряд был закончен, мы разговорились, и вот что он мне рассказал:
— В Литве отправили в ссылку все духовенство, у нас же таких строгостей не было. (Где это у нас, я не знаю, но только пан пробожч несколько раз упоминал окрестности Житомира.) Правда и то, что духовенство было в первых рядах восставших, но только с тем, кто именно и как участвовал, было не так-то просто разобраться, когда все кончилось, и тогда было принято решение просто выслать по одному человеку из каждого прихода. В нашем нас было четверо, совсем старенький пробожч и три диакона. Один из диаконов ушел с отрядом воевать и не вернулся, и осталось нас, служителей церкви, трое. У пробожча была сильнейшая подагра, и он едва передвигался, и выходило так, что выбрать надо кого-то из нас, двух диаконов. Теперь уже можно признаться, и господь Бог тому свидетель, что я вообще был в стороне, ни денег не давал, ни повстанцев у себя не прятал, а вот второй диакон и то и другое делал. Я же только молитвы про себя возносил Господу Богу, чтобы помог польскому оружью. А еще второй диакон, которого звали Феликс, состоял, и это уже теперь можно сказать, так как бедняга давно отдал Богу душу, в интимной связи с нашей княгиней. Она была русской и пользовалась большим влиянием. Любовника терять ей очень не хотелось, и она замолвила за него словечко. Тогда взяли меня. Дорога была тягостной и трудной. Немало грубостей пришлось услышать, но никаких издевательств, о которых рассказывают другие, я на себе не испытал. И, думается мне, это потому, что так было приказано. Уже в Сибири от всей нашей большой партии стали отделять небольшие группы и оставлять то тут, то там. Меня самого оставили в Томске. Здесь я поселился и стал получать ежемесячно 6 рублей на пропитание. Но продукты были такими дешевыми, что я ни разу всю эту сумму полностью за один месяц не истратил. Когда я обратился с просьбой, чтобы мне выдали католическую богослужебную книгу, просьбу исполнили. Какой-то работы от меня не требовали, все, что я должен был, это каждый день являться в часть, но потом и это стало необязательным. Времени свободного было хоть отбавляй. Купил я себе удочку, но рыбы в реке так было много, что лишь закинешь крючок и уже поймал. Такая рыбалка мне скоро надоела, того, что можно наловить, да к тому же очень быстро, съесть просто невозможно и, получается, что только зря губишь рыбу. Тогда я попросил казацкого есаула разрешить мне ходить на охоту. Он разрешил. А где мне взять ружье, спрашиваю, своего ведь не имею, а он мне отвечает, я вам мое одолжу. И в самом деле одолжил двустволку. С ней я стал охотиться и настрелял много зверя. Как-то раз пришел к нему и прошу мне разрешить уйти в лес далеко, с ночевкой. Отпустил, и я не возвращался целых шесть дней, но никому и в голову не пришла мысль, что я сбежал. Дескать, я не Бакунин. В общем, чего бы я ни попросил, все получал. Просил и книги. Дали и книги, правда, одни лишь только русские, но зато я таким образом познакомился с русской литературой и смог оценить ее. Однажды у меня остановились часы. Я стал изучать механизм и смог его исправить, часы снова пошли. Узнал об этом есаул и принес мне свои часы, и с ними мне удалось справиться, и скоро уже не было отбоя от желающих починить часы. Выгода была всем, я ни с кого не брал денег за работу, зато и сам уже не мог пожаловаться на скуку. Так я и прожил двадцать лет, покуда наш нынешний государь Николай Александрович[66] не даровал мне и другим частичную амнистию. Перевели меня в Оренбург, то есть в Европу.
Скажу прямо, этой милости я не слишком обрадовался и с тяжелым сердцем расставался со своими томскими друзьями. Все мы пролили немало слез, но сам я видел во всем волю Божью. Это не рука государства, а само Проведение вырвало меня еще в молодые годы из моего родного стада. Самому Господу Богу было угодно, чтобы я увидел иных людей и проникся любовью к ним. Самому Господу Богу было угодно, чтобы я близко столкнулся с русскими и убедился, что они хорошие люди и имеют литературу ничем не хуже, чем мы, поляки. Теперь мне и самому трудно понять, почему мы тогда взбунтовались и столько сами себе этим принесли несчастий. А еще я вижу руку Божью в том, что я научился часовому делу. Жизнь в Оренбурге была заметно дороже, чем в Томске, и на шесть рублей я бы не смог прожить, но знание часового дела выручило меня. Я стал брать уже платные заказы на починку часов и начал хоть немного, да зарабатывать этим. Вскоре я был уже полностью амнистирован и назначен сюда пробожчем. Но и здесь я не оставил часового дела, совершенно при том не мешая местным мастерам, они сами, когда работы слишком много, отправляют мне и часы, и все необходимое для починки из своих собственных запасов. Я даже с евреями здесь работаю и, Бог даст, при всем при том всегда буду добрым католиком и поляком.
(Окончание следует.)
[1] Коваржик Федор Осипович (21.09.1854, Штяглави — 13.01.1937, Брандис над Лабем).
Kovářík Fedor. Zážitky a dojmy ruského Čecha za carství. V Praze: Nákladem Slovanského ústavu, 1932, s. 348.
[2] В оригинале используется русское слово «pasport» вместо чешского «pas». Все подобные случаи намеренного употребления автором русских слов вместо чешских, как и здесь, будут отмечены курсивом.
[3] У Федора Коваржика было пять братьев. Два старших сводных Йозеф (1842 — 1914) и Вацлав (1848 — 1898) и два младших родных Войтех (1859 — 1897) и Отакар (1868 — 1944). Здесь Й. Коваржик.
[4] Традиция указывать перед именем профессиональный титул доктор, инженер, профессор и так далее — одна из самых устойчивых и долгоживущих в Чехии.
[5] Poste restante (фр.) — до востребования.
[6] В мае 1849-го Россия, заинтересованная в сохранении сложившегося политического баланса в Европе, подписала с Австрией Варшавский договор, который дал законные основания русским войскам под командованием генерал-фельдмаршала Паскевича вторгнуться в Венгрию и достаточно быстро подавить венгерское восстание, грозившее из-за стремления венгров к государственной независимости разрушить Австрийскую империю.
[7] Речь идет о войне 1870 — 1871 годов, часто называемой Франко-прусской. Начатая императором Франции Наполеоном III, она закончилась позорным поражением Франции, в результате которого Пруссия не только смогла преобразовать Северогерманский союз в единое Германское государство, но также забрать у Франции Эльзас и Лотарингию, а также получить контрибуцию от Франции как государства-агрессора.
[8] Несомненно, речь идет о восстании поляков на территории русского Царства Польского в 1863 — 1864 годы, за подавлением которого последовало резкое ужесточение антипольской политики русского государства.
[9] Hannibal ante portas (лат.) — «Ганнибал у ворот» — выражение времен Второй Пунической войны (218 — 204 год до н. э), означающее, что войско карфагенян во главе с Ганнибалом подошло уже к воротам самого Рима и готово уничтожить его.
[10] Бланик — легендарная гора в средней части чешского региона Богемия, примерно на середине пути на юг от Праги к Чешским Будейовицам. Высота главной из двух покрытых лесами вершин 638 метров над уровнем моря. Согласно средневековой легенде в недрах Бланика спрятано войско, которое в один прекрасный день выйдет на свет, чтобы избавить Чехию от всех ее врагов.
[11] Коваржик Йозеф (1815 — 1902) — отец Ф. О. Коваржика. Пльзеньский крестьянин.
[12] Вавель — величественный замок на одноименном холме в Кракове. Усыпальница польских королей. В оригинале название написано пo-польски Wawel.
[13] Nie pozwalam (польск.) — Не допускаю. Слова, которые мог выкрикнуть любой депутат польского сейма, желая воспользоваться принципом свободного вето, отменявшего как само текущее заседание, так и его постановления. Таким образом, для решения любого вопроса требовалось единогласие. Система упразднена в 1791 г. и заменена на верховенство большинства.
[14] Речь идет о Польско-прусском договоре 1790 года, который предусматривал возможность политической и военной поддержки Польши со стороны Пруссии в первую очередь в случае конфликта с Россией. Однако когда действительно началась Русско-польская война 1972 года, Пруссия сама для себя сочла договор потерявшим силу, в связи с принятием несколько ранее в 1972 году Польшей новой, не согласованной предварительно с Пруссией, конституции (Конституции 3-го мая), и поэтому, когда прусские войска в 1973 году начали уже свой поход на Варшаву, то целью этого акта была вовсе не помощь в конфликте с русскими, на что возможно еще надеялись поляки, а исключительно эгоистическое желание пруссаков гарантировать себе долю в грядущем новом разделе Польши, так называемом втором.
[15] Граница — железнодорожная станция с говорящим названием на тогдашней границе русского Царства Польского и Австро-Венгрии. Ныне узловая станция Сосновец-Мачки (Sosnowiec Maczki) в Польше.
[16] Laufbretty (нем.) — мостки.
[17] Речь идет об очень давней конструкции вагона, напоминавшей устройство палубы речного пароходика. С индивидуальными каютами-купе, имеющими двери справа и слева по ходу движения с выходом на узкие открытые галереи, тянущиеся вдоль всей длины вагона и снабженные поручнями. Стоит отметить, что двери купе таких вагонов открывались наружу и уменьшали таким образом полезный объем пассажирского вагона, в то же время одним из преимуществ русского вагона, о котором автор не успел упомянуть, стали двери, открывающиеся внутрь, что позволило максимально использовать весь полезный объем в рамках допустимого на железной дороге габарита вагона.
[18] По всей видимости, старший сын Ф. О. Коваржика. Владимир Федорович (1887 — 1959) — сын Федора Осиповича и Раисы Пантелеймоновны Коваржиков. Закончил Полтавский кадетский корпус и Киевское военное училище, из которого выпущен в 1908 году. С 1909 до 1914 года офицер 34-го Севского пехотного полка, с началом Первой мировой осенью 1914-го переведен в 78-ю артиллерийскую бригаду. Во время Гражданской войны во ВСЮР и Русской армии. После эвакуации из Крыма галлиполиец. В эмиграции жил в Чехословакии, член Общества офицеров-артиллеристов.
[19] Гуска — чешская плетеная булочка, очевидно здесь речь о ее русском подобии.
[20] Русская бутылка = 1/20 ведра = 1/2 штофа = 5 чарок = 0,6 литра. Поллитровые бутылки — результат введения метрической системы в России в XX веке.
[21] Султанка — околоводная дикая курочка-султанка, небольшая птичка длиной от клюва до хвоста от 38 до 50 см и весом от 500 граммов до полутора килограммов.
[22] Fertig (нем.) — готово.
[23] Ширина железнодорожной колеи в России 1520 мм. Европейская колея немного уже и равна 1435 мм.
[24] Производство железнодорожных вагонов началось в Петербурге на Александровских заводах в 1865 году. Именно александровскими инженерами были предложены и реализованы все те замечательные, отличающее русские вагоны от европейских, новшества и удобства, о которых пишет автор (туалеты, общий коридор, откидные полки, отопление и т. д). Позднее вагоны также собственной оригинальной конструкции стали производить заводы в Коврове и Сормове. Тем не менее мощностей русских заводов на покрытие нужд быстро развивающейся сети железных дорог в России не хватало и вагоны продолжали в значительном количестве заказывать за рубежом.
[25] 8 мая 1873 года на Венской фондовой бирже началась паника, закончившаяся полным обесцениванием акций и разорением биржевых спекулянтов. Что в свою очередь вызвало цепную реакцию на биржах Германии и Соединенных Штатов и привело к длительной депрессии, получившей название «долгой», и мировому экономическому кризису 1873 — 1896 годов.
[26] «Русский мир» — русская ежедневная газета консервативного толка, издававшаяся в Петербурге в 1871 — 1880 годах. Позднее, объединившись с «Биржевым вестником», положила начала газете «Биржевые ведомости».
[27] Хлопомания — от польского Chłopomania, ставший модным в XIX веке в среде молодых выходцев из польских шляхетских семей на землях современной Западной Украины отказ от традиций и ценностей своей собственной социальной среды и стремление жить на земле, одеваться, говорить и думать как крестьяне.
[28] Согласно правилам чешского языка при склонении имен конечная «e» в закрытом слоге становится беглой в косвенных падежах Шрамек, но кого, чего — Шрамка (Šrámek, Šrámka, Šrámkovi, Šrámku и т. д.).
[29] Политический процесс над активными сторонниками единения карпатских русинов с великорусским народом и перехода униатов в православие, устроенный в Галиции властями Австро-Венгрии в 1882 году. Его также часто называют процессом Ольги Грабарь по имени одной из главных обвиняемых — дочери известнейшего общественного и политического деятеля Закарпатья Адольфа Добрянского. Закончился снятием с подсудимых всех обвинений в государственной измене.
[30] Дворцовый советник (чеш. Dvorní rada /нем. Hofrat) — один из высших гражданских титулов в Австро-Венгерской империи. Носил почетный характер.
[31] Речь идет об известной светской сплетне, основанной, с одной стороны, на подозрениях в неверности жены Победоносцева, а с другой, на известной всем взаимной неприязни Толстого и теневого властителя страны. В любом случае, находились смелые люди, которые, иллюстрируя роман, если и не придавали Каренину абсолютное сходство с Победоносцевым, однако с удовольствием рисовали герою романа столь характерные для знаменитого консерватора большие уши.
[32] Великая Морава — древнее славянское государство, существовавшее в IX веке в среднем течении Дуная на территориях современной Чехии, Словакии, Венгрии, а также части Польши и Украины.
[33] Юморы (чеш. Нumory) — общепринятое сокращенное название «Юмористической газеты» (чеш. Humoristické listy ), популярного сатирического еженедельника, издававшегося в Чехии почти сто лет с 1858 по 1941 год.
[34] Речь идет о совершенно оскорбительном для чехов расистского толка письме Моммзена, опубликованном в венской газете «Neue Freie Presse» в 1897 году.
[35] В Битве у Белой горы обе противоборствующие стороны — и чешскую протестантскую, и австрийскую католическую, как это было обыкновением того времени в Европе, действительно представляли армии наемных воинов.
[36] Военные действия на Балканах 1877 — 1878 годов, завершившиеся определением новых границ и владений на Берлинской конференции 1878 года.
[37] Вацлавская площадь — главная площадь Праги, плавно поднимающаяся от первых домов Старого города на северо-западе к величественному зданию Национального музея на юго-востоке. Памятник св. Вацлаву установлен на юго-восточной сторонне перед зданием музея, от которого его отделяет в наше время шумная автомагистраль Север-Юг.
[38] По всей видимости, имеется в виду то, что ставший знаменитым как Освободитель крестьян (нем. Bauernbefreier) Иоган Кудлих был всего лишь представителем той части рейхсрата (парламента), которая готовила законопроект об отмене барщины в Австрии, а с ней и крепостного права. Кудлиху, как самому молодому члену парламента, коллеги просто предоставили честь внести общими усилиями подготовленный документ на голосование 24 июля 1848 года.
[39] Зеленогорская рукопись — одна из двух знаменитых подделок, созданных чешскими просветителями Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой (вторая и более известная Краледворская), которым долгое время заинтересованным в этом патриотически настроенным людям удавалось выдавать за образцы славянского «антигерманского» эпоса, созданного в Средневековье. Окончательно признаны подделками на рубеже XIX и XX веков, в том числе благодаря работам будущего первого президента независимой Чехословакии Томаша Гаррика Масарика. Название Зеленогорской рукопись получила по имени замка Зелена Гора (чеш. Zelená Hora), где якобы была обнаружена.
[40] Кондиции (от лат. Condicere — готовить, подготавливать) — устар. заниматься репетиторством.
[41] Коровий Брод — старинное название современной 2-й Бауманской улицы, следующей здесь параллельно берегу Яузы. Во времена, описываемые автором, улица носила название Лефортовской. В начале XX века она стала Технической. А после прихода к власти большевиков обрела уже современное название, данное в честь убитого в 1905 году где-то неподалеку революционера-большевика Н. Э. Баумана.
[42] В оригинале «Коньски, Добитчи, Ухелны трхи, Котце и т. д.» (Koňský, Dobytčí a Uhelný trh, Kotce atd) — названия центральных пражских площадей или улиц. Koňský trh / Конский рынок (ныне Вацлавская площадь), Dobytčí trh / Скотный рынок (ныне Карлова площадь), Uhelný trh / Угольный рынок, V Kotcích / Хлевная улица (последние два топонима и в наши дни несут все те же стародавние названия).
[43] Длина фасада Слободского дворца действительно не может не впечатлять, поскольку составляет 250 метров вдоль улицы 2-я Бауманская.
[44] Современный свой облик (штукатурка, окраска и т. д.) здание Императорского технического училища приобрело после 1888 года.
[45] Площадь комплекса Московского воспитательного дома, занимавшего до 1917 года со всеми служебными постройками и парком все пространство от Москвы-реки до улицы Солянка, составляла около 25 гектаров.
[46] Московское ремесленное учебное заведение было открыто в 1830 году указом императора Николая I шестьдесят шесть лет спустя с момента основания Воспитательного дома. Преобразование ремесленного училища в высшее техническое произошло в 1868 году, спустя еще 38 лет.
[47] Подшипник Селлерса — подшипник с вращающимся шаровым вкладышем, широко использующийся для точной установки, например, длинных валов. Назван в честь изобретателя — американского инженера Уильяма Селлерса.
[48] Krementschuger Brücke (нем.) — Кременчугский мост.
[49] Общепринятое написание этой фамилии Делла-Вос. Виктор Карлович Делла-Вос родился в Одессе в семье испанского эмигранта. И все, что его, с тридцати пяти лет уже православного человека, связывало с Францией во времена, относящиеся к описываемым автором, — это три года учебы (1859 — 1862) в парижской Консерватории искусств и ремесел, а также жена, француженка, Мария Ивановна Пельт.
[50] Ствол — здесь обиходное название самого ружья.
[51] Одной из характерных особенностей оружия, поставляемого фирмой Августа Лебеды, было не только очень высокое качество его ружей и пистолетов, но и футляры, в которых само оружие поставлялось. Красивые деревянные ящики, отделанные внутри бархатом, с множеством отделений, в которых помимо собственно ружья или пистолета располагались шомпола, медные пороховницы, пулелейки, коробочки с капсюлями, а также наборы ключей и отверток.
[52] Здесь речь идет об определенном мировоззрении, либо о принадлежности к какому-нибудь революционному народническому кружку. Политическая партия социал-революционеров (эсеров) как общественная организация оформилась в России гораздо позже, в самом начале двадцатого века, в канун первой русской революции 1905 года.
[53] Минус 28 (–28ºR) по шкале Реомюра, долгое время принятой для измерения температуры как в России, так и многих других странах Европы, это –35º по Цельсию (–35ºC).
[54] 1 русский фунт — это 409,517 граммов, 1 австрийский или баварский — 560,01.
[55] Ильинская ярмарка — третья по обороту и размаху после Нижегородской и Ирбитской ярмарка старой России. Продолжалась с 10 по 20 июля в Полтаве.
[56] Единственная рыба семейства осетровых, обитающая в бассейнах рек Днепр и Дон — это стерлядь. Ныне практически истреблена.
[57] 1 пуд равен 16,3807 кг.
[58] Через 52 года — 1930 — это год, когда автор работал над книгой воспоминаний.
[59] Согласно Всероссийской переписи населения, проведенной в 1926 году, численность жителей СССР составляла чуть более 147 миллионов.
[60] Согласно данным двух переписей населения СССР 1926 и 1937 годов общий рост населения за 11 лет составил 10,2 %, что дает 0,92% в год.
[61] Здесь, очевидно, речь о свободе и независимости, которые обрели после Первой мировой войны славяне Восточной и Центральной Европы.
[62] Первая мировая, 1914 — 1918.
[63] Тридцатилетняя война — период военных столкновений в Европе с 1618 года по 1648 год, начавшийся для чехов с Пражской дефенистрации как протеста против насильственной рекатолизации (1618) и закончившийся поражением на Белой горе (1620), ознаменовавшим начало эры долгого господства Габсбургов на землях Богемии и Моравии.
[64] Во время Турецко-египетской войны 1831 — 1833 годов русский император Николай I направил на помощь турецкому султану Махмуду II русский флот и армейский корпус, который до Египта, правда, не дошел, но, сумев создать оборонительный плацдарм на севере от Стамбула, уберег султана и его армию от полного разгрома.
[65] Пробожч (в оригинале probošč — записанное с помощью чешского алфавита польское слово proboszcz) — приходской священник.
[66] Царь Николай II взошел на трон в 1894 году, а это больше тридцати лет с момента восстания 1863 года и высылки его участников в Сибирь. Скорее всего, речь все же идет о довольно широкой амнистии польских ссыльных 1883 года, объявленной через год после восшествия на престол Александра III, отца Николая II.