Я студент-скульптор, и мне 23 года. Осень 1996 года. Звонит телефон, сотовых еще не было, поэтому не знаешь заранее, чей голос ты услышишь в трубке.
— Паша, привет, это Виктор Биллевич.
— Здравствуйте, Виктор Всеволодович.
Виктор Всеволодович Биллевич — писатель-сатирик и основатель фестиваля «Золотой Остап».
— В этом году исполняется сто лет Евгению Львовичу Шварцу. Осенью будет фестиваль. У нас возникла идея открыть памятник во время его проведения. В прошлом году по проекту Славы «Чена» Бухаева сделали «Нос» майора Ковалева, до этого «Чижика-Пыжика». Ты не хочешь подумать над эскизом? Но времени мало.
— Да, конечно!
Я кладу трубку и чувствую, что поплыл. Я стою в темном коридоре большой квартиры в Ковенском переулке. Рядом в комнате спит маленькая двухлетняя дочь Таня. В этот день я пропускаю занятия в Академии художеств. Через минут десять, выдохнув, я звоню своему педагогу — Шевченко:
— Павел Онуфриевич, мне предложили сделать памятник Евгению Шварцу. Открытие в октябре.
— У тебя совсем нет времени, приезжай на завод, срочно.
— Павел Онуфриевич, сейчас не могу, я с дочкой. Только если поздно вечером.
— Как сможешь.
Слышно, как он выдыхает дым от папиросы, чертыхается и кладет трубку. Я стою в коридоре. Меня продолжает покачивать. Начинает громко бить колокол. Католический собор прямо за стеной. Таня просыпается, и значит, ее нужно накормить и идти гулять с коляской.
Вечером, часов в девять, я еду на Васильевский остров, на завод. Я уже третий год почти каждый день провожу в мастерской Шевченко. Он занимает несколько комнат в старом фабричном корпусе рядом с бронзово-литейной мастерской. Большая советская индустрия рухнула, распалась на маленькие фрагменты, которые продолжали функционировать. Когда-то Павел Онуфриевич получил заказ вылепить памятник «заводской славе». Сделав и установив многофигурный монумент, Шевченко и сам тоже как-то остался на этой же территории.
Искусство — это во многом технология, без производства невозможно создать никакую скульптуру. Шевченко, имея доступ в цех, изобрел способы отливки из бронзы плетеных кружев, складок ткани, сухих листьев, цветов. Он стал известен тем, что виртуозно отливал из металла ветви деревьев целиком и вплавлял в них витражное стекло. Из таких фрагментов состоит памятник Нобелю, установленный на Петроградской. После третьего курса мы проходили литейную практику на этом заводе. Две недели неудач, неумелых попыток отформовать то, что потом разваливалось у тебя в руках. Горячий воск лился мимо литника и обжигал руки. Ручная ножовка не хотела отпиливать свежий отливок. «Онуфрич» смотрел на эту беспомощность, исправлял, приговаривая: «У бедных всегда так. Бедных головой».
Несмотря на то, что я вырос в семье скульпторов и умел вырезать из дерева, рубить камень, гнуть каркасы, с бронзовым производством я столкнулся впервые. Я не умел отливать восковые модели, не умел надставлять литниковую систему, никогда не видел, как плавится и заливается металл, не умел чеканить, не знал, как обрезать литники огромным диском, который крутится на моторе. Я был студентом третьего курса и первый раз попал на большой завод. Кувалда улетала из моих рук в сына Шевченко Сергея — он успел пригнуться. Следующий раз он успел присесть, когда я слишком надавил на огромный шлифовальный круг. Выломав ось мотора, диск стал летать по всей комнате. Когда мне доверили управлять электрокаром для разгрузки литейных форм, я врезался в ограждение и снес ползабора между цехами. Несмотря на эти подвиги, Онуфрич меня оставил на заводе в своей мастерской. Я почти каждый день после занятий в институте приходил на завод, переодевшись в комбинезон и ватник, погружался в промышленный мир. Ходил между ваннами с кислотой, смотрел, как штампуются пластмассовые телефонные трубки. Как разливают спирт по граненым стаканам перед сменой, как вытаскивают на продажу через проходную остатки социализма.
Вечером я был на заводе. Павел Онуфриевич — как всегда с папиросой «Беломорканал». Я пересказал разговор с Биллевичем. Предложения сделать какую-то скульптуру возникают часто, но никогда не знаешь заранее о серьезности намерений и реальных возможностях инициаторов осуществить все этапы. Могут закончиться деньги и желание, чиновники могут не разрешить установку. Но памятник в городе! Такие заказы поступают обычно известным скульпторам, но точно не студентам-дипломникам.
— Как так вышло?
— Дочь Биллевича, Катя, с детства дружит с моей женой Ольгой.
— Значит, подвести не имеешь права, — и замолчал.
Когда нужно было осмыслить ситуацию, Шевченко обычно отключался от разговора и казалось, что он представляет себе какое-то дерево всех возможных вариантов событий. От воображаемых веток отрастали побеги, от них отрастали новые. На концах веток раскручивались листья-решения, неудачные увядали, а сознание вновь выращивало куст вопросов. Это могло длиться долго. Ожидая совета, можно было выкурить несколько сигарет. В это время Онуфрич делал в воздухе какие-то пассы рукой, и иногда раздавались отрывочные комментарии для самого себя. Наконец он выдохнул, опять налил стакан черной, как смола, заварки и сказал:
— Пиши расписание наоборот — от даты открытия.
На куске серой оберточной бумаги я начал рассчитывать. 21 октября день рождения Евгения Шварца, открытие. До этого монтаж — 2 дня. До этого соединение деталей бронзы и камня. До этого вырубка шрифта. До этого изготовление камня 2 недели. До этого обработка бронзы 7 дней. До этого отлив бронзы три дня, перед этим отлив деталей из воска, пред этим изготовление формы-матрицы. А перед этим лепка скульптуры из глины (еще неизвестно, что лепить). Согласование (три недели). Эскизные работы — неделя.
— Сколько у тебя получилось на лепку скульптуры?
— Три дня…
— Ну значит, как обычно, «бежит стреляет на ходу».
Я смотрел на список всех операций, и вывод у меня был только один — успеть невозможно.
— Оставайся на ночь на заводе и придумывай памятник Шварцу этому твоему.
Евгений Шварц был для меня неразрывно связан с Акимовым. В школе я читал книгу «Акимов-художник». Из его статей я помнил, как он постепенно из актера и оформителя стал театральным режиссером. Мне всегда нравилась эстетика созданного им Театра комедии. Разглядывая декорации спектаклей, я думал, что акимовский мир — это такой советский вариант сюрреализма и ар-деко. Так же друзья Шварца — «обэриуты» — шли рядом с европейским дадаизмом и абсурдизмом. Но только наш абсурд не надо даже изобретать, нужно было просто записывать происходящее. Ироническая, карнавальная и авангардная линия ленинградского искусства меня захватывает до сих пор. Книг про театр Акимова было у нас дома много, так как мой дед, график Патвакан Григорьянц, общался с Николаем Павловичем и даже сделал афишу к его персональной выставке в Ленинградском союзе художников. Хотя для меня это загадка, почему сам Акимов, создавший весь визуальный ряд спектаклей — от костюмов до плакатов, доверил афишу к выставке моему деду-графику.
К 1990-м годам уже вышли сборники сочинений Шварца. Мне вообще нравится читать печатные версии пьес и сценариев. Интересен и жанр «пьес для чтения», произведений, не предполагающих никакого сценического воплощения. Интересны версии пьес, которые корректируются после того, как их поставили в театре. Нравится изучать структуру и драматургию. С одной стороны, типографски выделенные диалоги, определено, какой персонаж что и когда говорит, точно описанные действия, происходящие внутри ограниченной сценической коробки. А с другой стороны, раскрывается читательское свободное пространство для воображения. Перелистывая страницы, сочиняешь спектакль сам для себя. Как будто есть одновременно и жесткая сетка, и свободное пространство между структурами.
Со шварцевскими текстами это происходит в особенной степени. Он уникально чувствовал диалоговую ритмику распределения реплик внутри событий. Кажется, что невидимые и неописанные зрительские эмоции уже вшиты в энергично разворачивающееся во времени повествование. Конечно, разное из прочитанного оказывало воздействие по-разному. В детстве я был под впечатлением от книги и фильма «Сказка о потерянном времени», хорошо запомнились бегающие и проказничающие старички-пионеры. Из юности помню Хозяйку, жену волшебника из «Обыкновенного чуда», сыгранную Купченко, она была для меня каким-то женским идеалом того времени.
Со школы я был знаком с внуком Николая Черкасова, сыгравшего Дон Кихота в фильме, снятом по сценарию Шварца. Учась в институте, я оформлял спектакль, режиссером которого была Воля Васильевна Ваха, чей сын Артур с 1990 года играл Тень в Театре Комедии...
Весь этот сумбур из воспоминаний происходил со мной в ту ночь, когда я остался на заводе придумывать памятник Шварцу. Я ходил по комнатам и искал какие-то детали, осколки гипсовых скульптур, куски камня, обрезки металлических листов, путался в кольцах из проволоки. Естественно, в мастерской не было ни книг, ни журналов. Смартфонов тогда тем более не было, и посмотреть что-то в интернете также было невозможно.
За ночь я нашел какой-то кусок полукруглого белого мрамора, две детали от разломанного антикварного бронзового подсвечника и кусок мятого медно-красного листа. Прикладывая эти фрагменты друг к другу, я чувствовал, что между ними что-то есть, но не понимал что. Утром я пошел в пластмассовый цех, он начинал работать очень рано, так как надо было заранее прогревать формовочные машины, печатающие телефонные корпуса и трубки. Войдя в цех, я увидел, что рабочие только засыпали пластмассовую крупу в машину и начали готовить массу. Через несколько минут блестящие матрицы из нержавейки выдвинулись из станка и процесс формования телефонных аппаратов начался. Так как пластмасса и станок прогреваются постепенно, десяток-два первых корпусов и трубок выходят из станка как расползающиеся кляксы, похожие на элементы сюрреалистических картин Сальвадора Дали. Лепешки из телефонных корпусов падают друг на друга, превращаясь в застывающий черный блестящий столб. Постепенно каждый следующий выезжающий из станка корпус начинает приобретать уже узнаваемые очертания. Телефонная трубка вытягивается, рукоятка между микрофоном и наушником обрастает переломами форм. Отверстия в микрофоне становятся симметричными. Аморфное «Предчувствие Гражданской войны» уходит, на его место приходят граненые силуэты советского дизайна. Я стоял и зачарованно смотрел на эти застывшие кляксы с одной стороны станка и выползающие с другой стороны готовые корпуса. Станок работал в каком-то своем особом ритме, отмеряя несимметричные временные промежутки, — вот шуршание скатывающихся шариков пластика, вот шваркание подогретого пластика, вот шипение поршней, вот лязг возвращающихся шестеренок и падение готовой детали. Может, это длилось 5 минут, а может, час. Сбоку от станины я заметил несколько длинных растекающихся колбасок пластмассы. Возможно, это были первые выплески полуразогретого материала, которые застывали на полу под разными углами. Я взял эти теплые фрагменты в рукавицы и понес через весь завод в мастерскую. Осеннее утро только начиналось. В темной без включенного света комнате уже сидел Павел Онуфриевич и разливал чай, светился только огонь папиросы. Я высыпал с рукавиц на стол куски пластмассы.
— Вот, — говорю, — черная пластмасса, на тень похоже.
Он взял один из кусков и на вытянутой руке посмотрел его темный силуэт на фоне желтеющего окна. Через полминуты сказал:
— Ёперная станция! Все… Ты придумал... И если хотел меня удивить, то удивил.
Через пятнадцать минут к куску мрамора были прикручены фрагменты подсвечника. На них приклеен кусок пластмассы. И это был персонаж Тень. За ним закреплен красный кусок меди — пламенеющий занавес.
Потом я бегу на заводскую проходную (только там был ближайший телефон) и звоню Биллевичу.
— У меня готов эскиз, готов приехать.
— Отлично, приезжай в офис, тут все.
Но тут я понимаю, что и половина эскиза — это буквально цветной металл. И все надо незаметно пронести через вертушку проходной, спрятать в рукаве, или в штанине, или в куртке, как это делали рабочие. Я уже видел, «как рельсы вырезали из карманов страны». Я пошел без подготовки и был остановлен. Вохровец радостно повел меня к начальнику охраны завода. Пожилой полковник (по крайней мере так запомнилось его последнее, несекретное звание) смотрел удивленно на груду склеенных материалов из помойки.
— Художник?
— Художник.
— Это что?
— Искусство всякое…
— Что всякое, я вижу, а что именно это?
Сам не зная что говорю, я пробормотал:
— Это… Пламя. Народного. Гнева…
Лицо полковника расцвело, казацкие усы поднялись вверх. Он стукнул по столу и закричал:
— Вот это правильно! Разрешаю к выносу.
В офисе «Золотого Остапа» собираются юмористы-сатирики. Среди них и Биллевич, и Вадим Жук. Всем нравится идея Тени и пламенеющего занавеса. Коллективно все решают, что памятник будет устанавливаться на Манежной площади на гранитных тумбах, оставшихся от ограждения памятника Великому князю. Тумбы четыре.
— Сейчас откроем Евгению Шварцу, и каждый год «Золотой Остап» будет открывать новый памятник!
Восторженно ревет басом кто-то из членов жюри.
«В год по памятнику буду изобретать», — подумал я.
С эскизами и в сопровождении президиума фестиваля еду к главному художнику города Ивану Григорьевичу Уралову. Он остужает нашу монументальную горячку.
— Коллеги, эти гранитные тумбы — охраняемые объекты. Тем более они имеют прямую принадлежность к когда-то находившемуся на площади конному памятнику. Местоположение не имеет прямого отношения к деятельности известного и любимого всеми ленинградского писателя. Да и вообще, памятник дело серьезное и за три-четыре недели такое дело не делается. Нужен проект фундамента, заключение градостроительного совета, Комитета по архитектуре, Комитета охраны памятников. Мнения Отдела подземных сооружений, в конце концов, нам нужно постановление Правительства Петербурга и постановление Комитета по культуре. Все это не успеть за месяц.
— Уважаемый Иван Григорьевич, осенью — 100 лет Евгению Шварцу, и у нас фестиваль. У нас есть хороший опыт взаимодействия с городом — и памятник «Нос майора Ковалева», и «Чижик-пыжик». Нас упрекали, что это неуместные для городской среды классического города юмористические объекты, и вот мы предлагаем серьезный проект.
— Коллеги, со своей стороны я предлагаю на основании этого симпатичного эскиза сделать мемориальную доску. Разместить ее на писательском доме на улице Братьев Васильевых… ммм… точнее, как она теперь снова называется — на Малой Посадской улице.
Мы выходим из Комитета по архитектуре, молча садимся в машину и едем на Малую Посадскую. Я кручу в руках эскиз, мне теперь кажется, вся предыдущая ночь была бесполезной. Не слышу, о чем говорят писатели. Их утренний восторг перекрывается отрезвляющими словами Уралова. Придется придумывать какую-то обыкновенную мемориальную табличку. Времени не хватит даже просто вырубить… Я уже ничего не понимаю, даже где мы едем. Только когда машина съехала с моста на Петроградскую набережную, я понял, что где-то здесь и стоит памятник Нобелю. Но не вижу его. Силуэт динамитного взрыва из бронзовых веток слился с сучкастыми деревьями. Темное небо, казалось, совсем низко осело на дома, горизонт вытянулся в узкую полосу, я перестал что-либо понимать. Или меня просто укачало.
Машина затормозила у «писательского дома». Выходя из машины, я вижу только большую вывеску «Радио модерн». И уже представляю, что вот именно отсюда вещают Дмитрий Нагиев и Алиса Шер. Отсюда исходит «Осторожно, модерн», и отсюда же транслируются все хиты 1996 года: «Ясный мой свет», «Тучи как люди», «Я ворона, я ворона», «Крабы, рыбы, чайки, совы, мыши, змеи, рыси, волки»… Но потом замечаю на фасаде другое. Мемориальную доску с дубовыми ветвями «писателю Орлову, жившему в этом доме». На торце доски подпись — «профессор Михаил Константинович Аникушин». Я прихожу в себя и начинаю понимать, что я не просто должен сдать, как на институтский просмотр, какую-то скульптуру, а должен сделать хороший проект, который останется навсегда в городе на известном доме, да еще и рядом с произведением профессора.
— Да-а, — угадывая мои мысли, говорит Павел Онуфриевич. — Без зодчего не обойдешься.
Каждый городской скульптурный проект требует участия архитектора. В нашей команде появляется Гена, Геннадий Бекаревич.
Наверное, это был первый архитектор нового постсоветского Петербурга, у которого был новый «Мерседес-купе». Гена был самым успешным. Гена носил длинное темно-зеленое пальто в цвет своего мерседеса. Войдя в офис «Золотого Остапа», он заявил:
— Я капиталистический художник, поэтому сначала обсудим мой гонорар.
На что Вадим Жук ответил:
— Прежде чем обсуждать деньги, нужно обсудить, что вы будете делать.
Отличие мемориальной доски от памятника состоит в том, что неотъемлемой и значимой частью мемориальной доски является надпись, текст. В советское время создалась устоявшаяся форма текста, которая однообразно переходила с одной гранитной плоскости на другую. Здесь с 3567 года по 5890 жил и работал лауреат всех конкурсов Михаил Михайлович Михайлов. Если он был народным промысловиком, имели право написать, что народный (при наличии подтверждающих табелей). Если он был создатель чего-то значимого, то специальная комиссия комитета культуры могла специальным распоряжением согласовать исключительно специально и однократно — «создатель самого длинного в мире коридора». Но в антиофициозных 1990-х, тем более писателям, тем более сатирикам эти формулировки казались совершенно невозможными. Слава должна соответствовать уровню памятуемого. Вадим Жук размышлял, другие спорили, через какое-то время Гене вручается текст: «В этом доме жил добрый сказочник Евгений Шварц». И цитата: «У нас такие тайны — обхохочешься». Никаких дат и званий. Гена читает и говорит:
— Формат камня будет 60 на 80 сантиметров, — и добавляет: — Таков размер планшета и листа чертежной бумаги.
Первый, как капиталистический художник, он получает полную предоплату.
Я еду за книгами Акимова и Шварца домой, нахожу их на полках дедушкиного шкафа и почему-то захватываю энциклопедию моды. С полной сумкой книг приезжаю на завод. Сережа уже сколотил ящик в размер камня 60 — 80 сантиметров, а мне надо сделать каркас для будущей скульптуры. Но в руках у меня только небольшая клякса черной пластмассы, и какая это будет скульптура, я не знаю. Круглый памятник превратился в плоскую мемориальную доску. Формат и возможности резко сжались. Но у меня все равно только три дня на лепку, и начинать надо как можно быстрее. Павел Онуфриевич заходит в комнату и останавливает творческую истерику.
— Бери картон и рисуй, что ты хочешь слепить в полный размер.
— А я не знаю, что я хочу слепить.
— Вот поэтому надо сначала нарисовать.
Я беру карандаши, уголь, фломастер. Я вроде умею рисовать — занятия рисунком с натуры в институте каждый день, 2 часа с утра и 2 часа вечером, и так целый год. А до этого я рисовал в художественной школе в 7-8-9-10-11-м классах и тоже каждый день. Я знаю, как устроена пятка, нижняя челюсть и какие мышцы на лопатке. Но когда нужно нарисовать будущую скульптуру во всех деталях в размер, я вдруг не умею рисовать. Все не попадает в пропорции, линии вялые, голова не вырастает из шеи, а шляпа не сидит на голове. Ты стираешь и стираешь, и думаешь про себя как про самого бездарного художника на свете. Как ошибся Виктор Всеволодович, что доверил мне памятник Евгению Шварцу.
— Сантиметр возьми, без сантиметра ни хера не выйдет.
Я оборачиваюсь, Онуфриевич давно стоит в дверях, курит и смотрит на мои мучения. И протягивает мне рулетку:
— Сантиметр возьми, сначала отмерь камень, посмотри, что на нем вообще помещается, и дальше черти линии и сантиметром измеряй.
Начинаю размечать. В новом рисунке нет ничего виртуозного, красивого или эффектного. Это просто кривоватый чертеж. Но он точно в натуральный размер, и с каждый линией мне самому становится понятнее, как это вылепить.
Остается два дня. Я прихожу мастерскую, вижу рисунок, смотрю на согнутый вчера вечером из проволоки каркас. В ужасе я понимаю, что лепить не из чего, глины я не приготовил. Я привык, что в институте всегда есть ванны с глиной, где можно всегда ведра два набрать, пусть излишне сухой или, наоборот, супержижи. Но глины, которую можно пустить в дело. У моих родственников в мастерской глина лежит в специальных ямах, бережно укрывается тряпками и клеенками, и если нет ее у дедушки, то у бабушки в мастерской точно есть сколько угодно и в прекрасном подготовленном состоянии. И сама глина тоже особая. Светло-зеленая «пулковская», жирная, плотная, а не тощая сине-зеленая «метростроевская».
— Ну что, у бедных всегда так? У бедных головой, — говорит Пал Онуфриевич. — Глина всегда должна быть наготове. И всегда у тебя будет только три дня на лепку.
В соседней комнате, куда я редко заходил, действительно стояли большие тазы с рабочей, готовой, промятой глиной, укрытые клеенками.
Я начал лепить. Оставался один день.
В перерывах я читал Шварца, читал, как ему всегда легко дается первая часть пьесы и как мучительно долго и неохотно он пишет вторую, заключительную. Как он неделями не может подойти к письменному столу. Я даже в чем-то завидовал Евгению Львовичу. У меня оставался день. И у меня тоже не получалось. Но не получалась даже первая часть пьесы. Я читал воспоминания Акимова о его работе над спектаклями, как он искал вспомогательный материал. Например, при подготовке «Ромео и Джульетты» ему попадается на глаза картина эпохи Возрождения, где на персонаже надета кепка, точь-в-точь как в 1930-х носили в Ленинграде. Акимов надевает на своего актера «ренессансную кепи». Я леплю целый день, но все криво и косо. А самое главное — все мои детали не видны с расстояния. Зритель будет смотреть на мемориальную доску издали. То, что кажется в мастерской сделанным с интересными деталями, пропадает на дистанции двух метров и слипается в невыразительную кашу.
Я остаюсь на ночь в мастерской на заводе. Поздно вечером я иду на проходную позвонить домой и сказать, что остаюсь работать до утра. Я иду обратно, кручу на пальце ключ от мастерской, и он улетает куда-то в осенние листья, в грязь. Я не могу найти ключ. Мне не попасть в мастерскую. Я хочу спать, мне нужно лепить. У меня ничего не выходит. Не выходит даже найти ключ. Я несколько раз прохожу по темным заводским дворам, повторяя свой путь и пытаясь восстановить детали возвращения с ключом. Ничего не получается. Раз за разом я прохожу, ищу и не нахожу. Когда же наконец я звоню ночью Сереже, слышу только, что для таких идиотов есть дубликат. Он спрятан где-то за электрощитком. Я чувствую себя спасенным. Сажусь пить чай. Курю и смотрю книги. Раскрываю «историю костюма». Открываю главу про XIX век и вспоминаю, как Акимов нарисовал на своем плакате Тень. На персонаже цилиндр андерсеновского времени, с особо загнутыми полями, сужающийся кверху. Я прыгаю в соседнюю комнату, перелепливаю шляпу и вижу — уже что-то получается лучше. Опять сажусь с чаем за книгу и начинаю смотреть уже моду акимовского времени 1920 — 1930 годов. Вижу фраки и костюмы эпохи ар-деко. В комплекте со смокингами тогда носили широкие пояса «камербанды». Понимаю, что я спасен. Как раз в районе живота у меня произошла самая большая неприятность. Вылезла наружу проволока, намотанная на каркас. Она всегда вылезает в самых ненужных местах. Ее невозможно вырезать, иначе скульптура развалится, и оставить тоже нельзя, мой персонаж состоит из гладких поверхностей. Но вот нашлось решение — торчащую проволоку можно превратить в складки пояса. Сочетание фрака и широкого пояса — это полное нарушение норм этикета, что так характерно для Тени. Носить камербанд полагалось исключительно со смокингом. Пластически возникает контраст между гладкими частями и фактурными. Гладкий цилиндр и курчавые бакенбарды, полированные лацканы фрака, складки на поясе. Длинная узкая рука с широко расставленными пальцами.
— Если ты меня хотел удивить, тебе это удалось, — говорит пришедший днем Шевченко, придирчиво осмотрев мою модель. — Начинай формовать.
Обычно, когда есть время, со скульптуры снимается форма-матрица, отливается гипсовая мастер-модель, дорабатывается, распиливается, делается еще одна форма-матрица под восковую модель, и только потом приступают к литью из бронзы. У нас не было времени. Мы рисковали всем, сделали исключительно одноразовую модель. Если бы скульптура как-то не отлилась из бронзы, мы безвозвратно потеряли бы и прототип, и матрицу.
Через день Сережа на электрокаре увез в литейный цех подготовленные формы с вытопленным воском, укрепленные арматурой, обмазанные специальным литейным раствором. Специально «под Шварца» нам пообещали сделать внеплановую плавку металла.
Плавки начинаются рано, в шесть утра. Перед плавкой литейщики обычно пьют спирт. Спирт разливают в граненые стаканы. Наливают до края, с поверхностным натяжением, жидкость в стакане стоит полукруглой линзой. Мне как скульптору полагалось тоже выпить с литейщиком. За удачу. Я попросил «поменьше». Мне не долили до кромки. Я выпил. Сел на стул рядом с плавильным котлом. Трое суток лепки сказались. Через секунду я заснул. Меня никто не разбудил. Рядом со мной плавили металл, кидали в разогретый тигель цинк, но я не видел, как он вспыхивает в оранжевом месиве ярко-зелеными огоньками. Я не видел, как перед самой заливкой с поверхности металла снимают пенки, как с кипящего молока. Не видел, как тигель наклоняется и металл обязательно непрерывной узкой струей вливается в воронку опоки и, постепенно поднимаясь, заполняет пустые прогретые литники. Я не видел, как остывают оранжевые кляксы, сначала серея, а потом покрываясь золотистыми пятнами. Я не видел, как крюками оттаскивают от печек опоки, ставшие тяжелыми от заполнившей их бронзы. Я все проспал, и наверное, это был самый вредный сон в моей жизни. Я надышался всеми запахами, выхлопами и испарениями бронзово-литейного производства. Меня разбудили, когда уже все закончилось, в 9:00.
К 11 часам мне надо было ехать на занятия в Академию, а в 15 часов быть в Комитете культуры — забирать согласованные документы на установку мемориальной доски. В комитет на Невский проспект я немного опоздал, минут на десять. Подойдя к секретарю, спросил, можно ли получить документы на доску Евгения Шварца. Секретарь подняла глаза, удивленно на меня посмотрела и сказала:
— Вы знаете, пришла какая-то женщина, спросила: где тут у вас документы на Шварца? Взяла папку и ушла.
Никто так никогда и не узнал, кто была эта женщина, зачем она взяла документы и куда она ушла.
Изготовление доски продолжалось. Уже удивительным образом были сломаны две гранитные плиты, на которых нужно было вырубать надпись «У нас такие тайны — обхохочешься». С невероятной осторожностью мы с Сережей тащили на тележке по берегу Смоленки третью плиту. Тащили от кладбищенских мастерских на завод. Оставалось двое суток до монтажа, и только один рубщик — Николай Николаевич — согласился за ночь вырубить текст. Работал он без защитных очков, жмурился при каждом ударе молотка по скарпели. Широкие и узкие прорези шрифта ложились по лекалам Бекаревича. Но мастер требовал к себе внимания, после каждой буквы он переспрашивал: «Какая у архитектора машина? А бабочка крылышками бяк-бяк?»; «А тайны у нас какие?» И мы с Сережей отвечали: «Мерседес»; «Бяк-бяк-бяк»; «Обхохочешься». Утром перед установкой на фасаде Павел Онуфриевич мне выдал очередное задание, а точнее, бросил очередной спасательный круг:
— Доска у тебя висеть будет высоко, и она очень тяжелая, ее монтировать можно только с высокого бортового грузовика. Иди на Уральскую улицу и лови высокий грузовик, лучше КрАЗ или Камаз.
Я надел ватник и пошел ловить. Иногда грузовики останавливались, иногда проезжали мимо, некоторые сразу отказывались ехать, услышав, что стоять надо поперек проезжей части и неизвестно сколько времени. Некоторые шоферы просто не понимали, чего от них хотят и, не дослушав, уезжали. Длилось это несколько часов, в среднем один грузовик в полчаса. Наконец водитель совсем допотопного КрАЗа с деревянными бортами поддался на мои уговоры и заехал загрузиться в цех. Потом, развернув грузовик поперек Малой Посадской улицы, мы подъехали прямо к фасаду, откинули борт, поставили мемориальную доску на упоры и просверлили стену. Последний рывок — подъем из кузова грузовика нужно было сделать всем четверым — Шевченко, Сергею, мне и Николаю Николаевичу. Доска была закреплена на глазах у удивленных сотрудников «Радио Модерн». Открытие было намечено через два дня.
Вечером мы вернулись на завод, чтобы убрать завалы материалов, отходов и инструментов, которые выросли за неделю аврального творчества. Сережа неожиданно сказал:
— Паша, позвони заказчику и попроси, чтобы отдали деньги прямо сейчас, вот, вечером. Я пошел на проходную и позвонил в фонд «Золотого Остапа». Сказал, что работа выполнена и хорошо бы расплатиться. Договорились на утро.
Получив весь гонорар, мы искали место на Невском, где можно посидеть и выпить кофе. Единственным открытым местом оказалось кафе на втором этаже галереи Гостиного двора. Дул ветер, небо над Невским только-только начинало светлеть, пластмассовые стаканчики разлетались по столу. По сравнению с перестроечными 1980-ми, когда «галера» ломилась от фарцовщиков, толкачей, спекулянтов и валютчиков, сейчас было пусто, сидели только мы и смотрели на проявляющийся из темноты серебристо-серый город…
Конечно, я был рад, что у нас получилось. Что есть деньги для семьи. Что мир вокруг другой и никто не подойдет в клетчатых штанах и не станет докапываться, что я делаю «на галере», откуда у меня иностранные кроссовки, кто я вообще такой и кого я знаю…
Вечером того же дня позвонил Виктор Всеволодович и сообщил, что открытие не состоится, поскольку главный спонсор фестиваля трагически погиб…
Мемориальную доску открыли, но через недели три, уже в ноябре. На открытии присутствовала даже супруга Акимова, актриса Елена Юнгер. Те документы, которые забрала неизвестная, так и не были обнаружены, но надпись на мемориальной доске сохраняется, и раз в пять лет в чатах поднимается дискуссия, откуда инициаторы установки взяли слова «У нас такие тайны — обхохочешься». Пишут, что в пьесе «Золушка» таких слов Шварц не писал, и так далее. Да, в пьесе таких слов вы не найдете, эти слова звучат в фильме «Золушка», снятом по сценарию Евгения Львовича Шварца. Но и в сценарии фильма такой реплики не было — она родилась прямо во время съемок. Но слова — абсолютно шварцевские. А тем, кто спорит, надо понимать, что пьеса — это еще не спектакль. А сценарий — это еще не фильм.

Мемориальная доска расположена по адресу: Санкт-Петербург, Малая Посадская улица, дом № 8. Надпись на доске:
«Доброму сказочнику Евгению Шварцу
жившему в этом доме
„У нас такие тайны — обхохочешьсяˮ
Е. Шварц».
Фотография предоставлена автором мемориальной доски Павлом Игнатьевым.
