Кабинет
Александр Марков, Светлана Мартьянова

«Мы все уже более-менее отравлены...» Страсть как аскеза без потустороннего

(Дени де Ружмон. Любовь и западный мир; Дени де Ружмон. Дневник эпохи (1926 — 1946); Дени де Ружмон. Любовь и Запад)

Дени де Ружмон. Любовь и западный мир. Перевод с французского, предисловие  В. А. Ткаченко-Гильдебрандта. СПб., «Алетейя», 2025. 466 стр., илл.

Дени де Ружмон. Дневник эпохи (1926 — 1946). Перевод с французского М. Шиповой, В. Маевского. М., «Касталия», 2025. 458 стр.

Дени де Ружмон. Любовь и Запад. Перевод с французского Д. Бабошина. СПб., «Владимир Даль», 2026. 638 стр.

 

Швейцарский ученый, общественный деятель, антифашист и эколог Дени де Ружмон (1906 — 1985) практически не знаком русскому читателю. Его позиция как филолога, историка культуры и политического теоретика укоренена в персонализме, а персонализм, несмотря на все переводы книг Э. Мунье, учителя де Ружмона, обсуждается у нас мало. И хотя в учебнике по теории литературы В. Е. Хализева[1] имя Э. Мунье и его термины «вовлеченность», «причастность» появились в разделе о концепциях личности, нельзя сказать, чтобы идеи ученого были кем-то подхвачены и развиты.

Персонализм требует начинать не с выхода за собственные пределы, не с ситуации отрешенности от самих привычных условий действия, как это предлагает экзистенциализм, но, напротив, с уверенности, что даже в незнакомом мире ты увидишь знакомое; и это не будет присвоением, но только твоим страшным и вдохновенным соответствием большому времени. Экзистенциалист чувствует себя и на земле как на чужой планете, персоналист и на чужой планете найдет что-то свое, что-то глубоко связанное с тайной личности. Персонализм наметил иную модель взаимоотношений человека и социума, основа которой не коллективизм и не отчуждение, а причастность-вовлеченность (l’engagement). Не случайно де Ружмон, вероятный прототип Маленького Принца Сент-Экзюпери, не останавливается перед готовыми культурными формами, но осуществляет свою экзистенцию в виде всякий раз уместного вопроса к другим. Одним словом, персонализм — это тот же экзистенциализм, но не драматических реплик ужаса и отчаяния, а продуманных и измеренных переломом эпох вопросов.

Книга «Любовь и западный мир» (1939) — одна из легенд теории культуры ХХ века. Как и Эрих Ауэрбах и Эрнст Роберт Курциус, де Ружмон предложил общую модель развития всей западной литературы и культуры, в которой страны Европы объединены не общими политическими и хозяйственными институтами, при всей важности последних, но некими начальными моделями, мировоззренческими «направленностями», определяющими структуры повседневности вплоть до наших дней. Многие из них уходят своими корнями в темные глубины человеческого бытия. И многие из них не ограничиваются пределами Западной Европы или одной эпохи. Восток и Запад в книге де Ружмона не имеют четких географических границ — везде можно отыскать типологически сходные явления.

Культура для Ружмона — не завораживающие идолы, а город мастеров, объясняющих, когда надо сокрушить идолов в себе ради настоящего творчества. Одним из таких идолов для Ружмона является культ страстной любви, связанный с очень влиятельным мифом об адюльтере и ставший одним из глубинных истоков современного кризиса брака. И вместе с тем французский мыслитель подчеркивает, что этот культ выступил в эстетически привлекательном обличье в романе о Тристане и Изольде. Ружмон старается быть предельно беспристрастным в своей реконструкции и призывает не обольщаться прекрасной мишурой.

При этом он признается в иногда интуитивном движении своей мысли, порой сетует на отсутствие однозначных доказательств, считая их, правда, не столь важными в его случае. Что же мыслитель увидел в знаменитом романе о якобы идеальной любви?

Дени де Ружмон реконструирует идеализирующую любовь, любовь, часто лишенную взаимности, катастрофическую, страстную, и находит ее основополагающую формулу: «влечение к смерти». При этом де Ружмон строго отделяет нарциссизм страсти, гораздо тоньше, чем психоаналитики его времени (он явно ближе к психоанализу наших дней, например, Юлии Кристевой, чем к Альфреду Адлеру или Мелани Кляйн), и жертвенную любовь.

Такая любовь неизвестна языческому миру, хотя намеки на нее были в истории Елены Прекрасной, которая могла быть по некоторым версиям мифа призраком[2] (эту тему подробно разработала позднее Барбара Кассен[3]), а в ветхозаветном оказывается чаще преступной, как история Давида и Вирсавии. Тогда как в Европе архетипическим для этой любви стал сюжет Тристана и Изольды. От язычества осталась идея магии, любовного напитка; но переставшего быть отравой, нейтрализованного, как будто ведущего не к смерти, от платонизма — идея копии, Изольда Белорукая как подобие Изольды Златовласой. Но в целом в основе сюжета лежит «подпольная» дуалистическая вера, восходящая к альбигойцам, манихеям, катарам, богомилам, отступление от христианства как религии воплощенного Слова, принесшей в мир весть о ценности ближнего и новом понимании любви. Дени де Ружмон, потомок протестантов, абсолютно прав, когда пишет, что в христианстве идея бесконечной страсти уступила место идее брака Христа и Церкви. Правда, де Ружмон не устает напоминать о возражениях оппонентов, знающих об отсутствии достоверных документальных свидетельств о катарской ереси, были ли они действительно такими платониками-дуалистами.

Восточная параллель к образам идеализирующей любви — арабо-персидский мир с его поэзией и миниатюрами, действительно испытавший влияние неоплатонизма. Дени де Ружмон — один из первых, кто смотрел на Восток не в ориенталистских очках[4], кто отказался от позиции ориенталиста-эксперта. Это не Восток безудержных страстей, а Восток, который может научить влюбляться так, как ты сам несколько разучился влюбляться, из-за того, что не разобрался в наслоениях грамматики любви. В России такой Восток лирических миниатюр и совершенно нетривиальной страсти, мечтательной, но не творящей кумиров и преисполненной достоинства и смелости, был открыт перед революцией, когда Брюсов (1916) составил антологию армянских поэтов, а еще до этого Волошин (1913) воспел Сарьяна как истинного художника местной красоты, противопоставив его взгляду Верещагина как взгляду покорителя.

Секты презирающих плоть, говорящих о духовных браках, были и в России; но российское хлыстовство и скопчество, интересовавшее символистов, слишком индивидуалистично. А де Ружмон в сектантстве альбигойцев находит кроме нарциссизма навыворот и некоторую соборную солидарность разных социальных групп, где рыцари оказываются рядом с горожанами.

Презрение к телу — это не столько идеализация возлюбленного, сколько превращение этого ускользания в разделяемый опыт. Этот опыт и становится опытом «дальней любви», существенным для трубадуров: молитвенной любви на расстоянии, любви к образу-мечте, заставляющей бодрствовать и духовно совершенствоваться.

Отыскивая следы древних представлений в последующей культуре, де Ружмон говорит о происхождении поэзии Запада и бретонского романа из культа куртуазной любви, об их обмирщенном варианте в романах, кино и опере «Тристан и Изольда» Вагнера. Опера Вагнера истолковывается как попытка полностью перевести дальнюю любовь на язык страсти, язык эмоциональных жестов и тем самым вывернуть интимное, превратить его в экстимное (воспользуемся позднейшим термином П. Слотердайка), внешнее. Де Ружмон явно спорит и с нацистским культом Вагнера, с возгонкой агрессивных эмоций, и с Вагнером условного диснеевского мира (Дисней был вагнерианцем, напомним), где эмоциональный жест важнее слова. Он хочет вернуть слово в историю «Тристана и Изольды»: не только могущественное заклинающее слово, но и тихое слово первого объяснения в любви и первого счастья.

При чтении книги де Ружмона нельзя не вспомнить, как В.М. Жирмунский толковал религиозную трагедию А. Блока: «искание бесконечного» через выход за границы «повседневного сознания»[5]. А современные литературоведы совсем недавно писали о связи гностической природы автобиографического мифа Блока с увлечением музыкой Вагнера[6]. Проблематика французской книги способна придать новый импульс изучению многих явлений Серебряного века.

Толкование де Ружмоном оперы Вагнера продолжено в эссе Ольги Седаковой «О чем Тристан и Изольда?», в котором говорится об особой «героичности» повести, действие которой происходит «при свете дня», в то время как действие оперы Вагнера погружает нас в глубины «святой» ночи, давая ключ к пониманию целой новой эпохи[7]. Седакова тоже говорит о «дохристианском» происхождении повести, правда, не разворачивая той системы тезисов и связок, которую встречаем в книге де Ружмона[8].

Перевод Д. Бабошина — второй перевод книги; его язык — суховатый, подтянутый, дисциплинированный в лучшем смысле. Такой перевод с аскетическим перебором определений весьма возвышен, чему способствуют точечные взрывные эпитеты, подобранные переводчиком. В любом случае читатель и того, и другого перевода ничего не потеряет при первом знакомстве с де Ружмоном — а для следующих прочтений понадобятся уже контексты, например, внимательное знакомство с трудами батаевского Коллежа социологии, в котором де Ружмон участвовал. По сути, де Ружмон переосмыслил трансгрессию Батая не просто как метод изучения насилия, но как одну из судеб Европы, всегда сохраняющей поэтическую интуицию для выбора другой судьбы. Предисловие А. Г. Дугина в издании перевода Бабошина, жест издательства — представляет книгу Ружмона как книгу, судьба которой делает ее все более значимой, творящей саму себя. Не знаем, согласился бы сам де Ружмон, который создал эту книгу скорее как модель для научной работы, чем как завещание.

Именно перипетиям тихого слова тихой научной работы во многом посвящен его «Дневник эпохи». Это история интеллектуала, в молодости влюбленного в настоящую, провинциальную Германию, где башня Гельдерлина и виноградники Рейна («И в который раз я поражаюсь реалистичности этого народа, состоящего из мечтателей», с. 59), в начале 1930-х годов лишающегося журналистской работы в эпоху кризиса и живущего жесткой экономией и случайными заработками и наконец в 1940 году перебирающегося в США, где он заводит новые знакомства и оказывается очень востребован как мыслящий собеседник. Послевоенное время, когда де Ружмон становится общеевропейским политиком, известным писателем, остается за кадром. Эти дневники в 1930-е годы сам де Ружмон издавал небольшими тиражами, нацисты преследовали каждый тираж, а де Ружмон не унывал.

Ранний де Ружмон лиричен и хозяйствен, как были хозяйственны только самые ранние немецкие романтики, де Ружмон 1930-х годов безжалостно аналитичен. Его пугает не сам язык нацистской пропаганды, а что он деформирует язык и в других странах. В других странах начинают говорить, что не в интересах Гитлера развязывать войны, или что можно договориться, или что у Германии быстро кончатся ресурсы. Но как только наблюдатели в других странах это говорят, они подписывают смертный приговор своим странам. Они принимают ту расчерченность мира на интересы и низкие мотивации, которые как раз навязывает пропаганда абсолютного зла, и говоря, что «интересы» Германии якобы другие, а противники Рейха лучше мотивированы, они уже попадают в ловушку этой низкой, антиперсоналистичной расчерченности. «У них есть пушки, но нет масла — посмеиваются во Франции. Они забывают, что это высказывание принадлежит самому Герингу... это нацистский пропагандистский лозунг, который регулярно вызывает энтузиазм немецких толп — в пользу пушек. И толпы вполне могут состоять из пацифистов. Это не имеет никакого значения. Потому что значение имеет только Нация, а не отдельные индивидуумы». То есть сам язык Рейха — язык мобилизующий и уже мобилизовавший, уже подвесивший всех на нитку интересов — даже если гражданин считает, что пушки вместо масла не в его интересах, он в условиях тотальной мобилизации может мыслить только категориями интереса, а не категориями личности и свободы. И этой мобилизации противопоставлена любовь — как умение не принимать готовые формулы, но только благоговейно ловить их, как узор на чужом платье, как написанное на коже, как дрожь первого объяснения и признания.

Америка в изображении де Ружмона — мир коктейлей и мюзик-холлов, рай хрома и никеля, студенческой гордости и дверей, которые не запираются. Он жалуется, что в США книги обрезают по корешку, и в результате в книгах нет тайны, не нужен пытливый нож; но он же восхищается тем, что слово «гений» или какое-то другое слово могут применять не как восторженную похвалу, а как термин, означающий просто студента с хорошими способностями. Американские восторженные употребления больших слов для него — способ противостоять злу, но также и сосредоточиться на университетских занятиях, на «игре в бисер», о которой в те же годы в Швейцарии писал Герман Гессе. В отличие от Гессе, де Ружмон считает эту игру вполне достаточной и считал так еще в тридцатые годы, просто потому, что это единственная игра, позволяющая мыслить не словами, а эпохами: «Великие духовные эпохи — это те, в которых конфликт сосредоточен на метафизических определениях: филиокве, спасение через веру, благодать, дающая возможность делать добро…» И это еще раз подтверждает, что создание в меру скромной работающей модели в виде книги может стоять у начала великой духовной эпохи, которая уже с нами. Эпоха уязвимости, нежности, самоконтроля, многоязычия — и потому в конце концов эпоха настоящей любви небесной и земной.

 

 



[1] Хализев В. Е. Теория литературы. М., «Академия», 2013, стр. 80.

 

[2] Васильева Т. В. Елена Прекрасная (Истина и призрак). — В кн.: Васи-льева Т. В. Поэтика античной философии. М., «Трикста», 2008, стр. 475 — 496.

 

[3] Cassin B. Voir Hélène en toute femme: d’Homère à Lacan. Paris, «Sanofi-Synthélabo», 2000.

 

[4] Саид Э.-В. Ориентализм. М., «Гараж», 2021.

 

[5] Жирмунский В. М. Поэзия Александра Блока. — В кн.: Жирмунский В. М. Поэтика русской поэзии. СПб., «Азбука-классика», 2001, стр. 292.

 

[6] Магомедова Д. М. Автобиографический миф в творчестве А. Блока. М., «Мартин», 1997, стр. 85 — 110.

 

[7] Седакова О. А. О чем Тристан и Изольда? <https://www.olgasedakova.com/Poetica/2018&gt;.

 

[8] Отдельный сюжет — труд под редакцией Н. Я. Марра с участием О. М. Фрейденберг «Тристан и Исольда: От героини любви феодальной Европы до богини матриархальной Афревразии» (1932), он потребовал бы отдельной статьи.

 


Читайте также
Вход в личный кабинет

Забыли пароль? | Регистрация