Разумеется, о нотах

*  *  *

 

Женщина с лицом печальным

Разливает чёрный чай нам,

Предлагает пастилу.

Обстановка типовая:

Пальма в кадке, знак вайфая,

Драный коврик на полу.

 

Мы сидим в кафешке этой

Под мерцающей планетой:

Марс, а может быть, Сатурн.

На часах уж десять двадцать,

Им уж скоро закрываться,

А из придорожных урн

 

Тянет сигаретным дымом,

Кислым пивом, соком дынным,

Только мы тут ни при чём —

Мы же спим, и нас во сне том

Любопытная планета

Тонким тыкает лучом.

 

Мы ни в чём не виноваты —

Так, слегка зеленоваты,

Нам до пальмы далеко.

Мы теней не различаем

И, обжегшись горьким чаем,

Дуем не на молоко.

 

Женщина с глазами рыбы

Тихо скажет нам «спасибо»,

Получив за чай на чай.

Это нам, конечно, снится,

Но и на другой странице

Та же самая печаль.

 

*  *  *

 

Бывает так — пройдёт сто тысяч лет

И встретишься со старыми друзьями,

С которыми когда-то был сроднён,

Как птица с песней, как ручей с рекою.

 

Но жизнь — жестянка, даже если жесть

Не из свинца, а просто из фанеры,

И суета, и дел невпроворот,

И новые открылись горизонты,

 

А старые свернулись. Тут никто

Не виноват, но временами больно,

Хотя всё реже. Старые друзья

Не до конца, конечно же, забылись,

 

Но между вами мутное стекло

Само собой росло. И вдруг разбилось,

И кажется, что будет всё теперь

Как было сотню тысяч лет назад.

 

Ты снова с ними, ты их слышишь речь,

И сам звучишь, их светом наполняясь.

Но всё куда сложнее. Голова

Твоя почти седа. За эти годы

 

Ты стал иным. Иначе видишь суть,

И смысл, и цели тоже изменились,

Не в старую ты дружбу вновь вошёл,

А в новую — со старыми друзьями.

 

Окажется: ты их почти не знал,

Кроил их облик по своим лекалам,

Теперь совсем иначе видишь их,

И замечаешь в них такие грани,

 

Каких не знал сто тысяч лет назад.

…Они всё те же. Тот же тёплый свет

В глазах. И те же мудрость, и лукавство,

И те же грусть, веселье и полёт

 

Над плоскостью асфальтово-кирпичной,

И те же звёзды. Те же, но не те,

Какие ты себе тогда надумал

И полагал, что долетел до них.

 

Теперь — с нуля, теперь их познаёшь,

Пройдя сквозь фильтр ста тысяч лет. Но память

О том, что было — не хухры-мухры,

Она даёт и силы, и надежду.

 

О чём я? Разумеется, о нотах,

Которые теперь с трудом играю,

Но открываю ими дверь в миры,

Где юный я когда-то бросил якорь.

 

*  *  *

 

Бог со мной играет в прятки.

Если я копаю грядки

Или делаю статью,

Зябким ветром Он обдует

Голову мою седую —

И, как водится, адью.

С пустотою чай я пью.

 

Пялюсь в небо — может, там Он?

Может, с Евой и Адамом

В догонялки Он в раю?

Но вверху ползут планеты,

Рыщут хищные кометы,

А кричалка «Where are you?»

Обличает мой IQ.

 

Может, нет Его? Впустую

Долгий поиск, и простую

Истину гоню я прочь?

Но бульон простейших истин

Вкусом схож с малярной кистью,

Как олифа он точь-в-точь —

И зову я день и ночь.

 

Бог скрывается, однако,

Ни намёка и ни знака

Месяцами не даёт.

А потом вдруг птица крикнет,

Половица ночью скрипнет,

И запахнет морем йод.

Так со мною чай Он пьёт.

 

 

*  *  *

 

Муму погрузилась в невешние воды,

И я вслед за ней погрузился туда —

Исследовать корни любви и свободы.

И глухо над нами сомкнулась вода.

 

А в лодке над нами печальный Герасим

Не видел просвета, хоть это и днём.

Коль белую душу багрянцем окрасим,

То с красной душою в свободу нырнём.

 

В тягучую, вязкую жижу — свободу

От всех и от вся (в том числе от себя).

Иные заметят: во благо народа

Лишь это и надо — любя и губя.

 

Другая свобода, нам скажут иные,

Лишь морок, обман (и довольно простой).

Но там, где уже не имею длины я,

Остались ещё глубина с высотой.

 

Скажи мне, Герасим, насколько хреново

Давя из себя не по капле раба,

А разом свои же разрушив основы,

Понять, что судьба и ряба, и груба?

 

Когда погрузишься ты в вечные воды,

И мрак распахнётся — тяжёлый, густой,

Увидев унылых теней хороводы,

Вливаться не смей! Не сдавайся! Постой!

 

Услышь: по шеолу с ликующим лаем

Как белое пламя несётся Муму!

Мы с нею тебе избавленья желаем,

Мы с нею твою аннулируем тьму!

 

Растают сугробы, расступятся годы

И вспять повернётся речная вода,

Когда в воскресенье звенящей свободы

Вы оба шагнёте — уже навсегда.

 

 

*  *  *

 

Двоечник Вася играет в танки,

Двигает мышкой «Барсов» подбитых.

То есть условных врагов останки

В цифре покоятся: в байтах, в битах.

 

Ну а Тамара — та в санитара:

Строго у всех проверяет руки

И отбирает (в качестве кары)

Ценный браслет у своей подруги.

 

Скрепку стальную находит Петя,

Майских жуков протыкает ею.

...Всё как обычно — играют дети,

Зря я шарахаюсь и бледнею.

 

Знаю: история по спирали

Движется к непостижимой цели,

А миллионы, что умирали,

Были грешны: не того хотели.

 

Цивилизация стоит мессы,

С полки возьми пирожок и скушай!

Не избежав большого замеса

Можно ль спасти не тела, но души?

 

Снега погладив седые космы,

Я же всего-ничего прошу-то:

Чтоб не разбиться о чёрный космос,

Прыгнув с планеты без парашюта.

 

 

*  *  *

 

Горя меньше не бывает,

Просто горе забывают,

Как билеты и ключи.

А потом с тоской железной

Понимают: бесполезно,

По карманам не ищи.

 

Горя меньше не бывает,

Просто горе заживает,

Оставляя рваный шрам.

Белым кажется снаружи,

Но внутри — гораздо хуже,

Неподвластно докторам.

 

Горя меньше не бывает,

Но оно не убивает —

Ну, по крайности, пока

Ощущаешь на мгновенье

Тонкое прикосновенье:

Это Божия рука.

 

Горя меньше не бывает,

Просто льдиной застывает

И не тает. Но когда

Времена пройдут и сроки,

Солнце сядет на востоке,

Потечёт из глаз вода —

Вот, наверное, тогда.