Пупырка

Мой сосед Куст много пьет и часто уходит в запой. В это время его борода и жидкая шевелюра действительно приобретают форму куста — торчат во все стороны словно американский клен в нашем дворе весной. В это время Куст особенно театрален. Даже спускаясь по лестнице в «Гулливер» за бутылкой, он читает наизусть длиннющие монологи, а иногда и диалоги на два голоса. Из того, что мне удавалось разобрать, — это точно был Гамлет, царь Федор Иоаннович и шут из «Короля Лира». Куст волочит рваные резиновые тапочки, надетые на шерстяные носки (бережет здоровье) по щербатому полу нашего подъезда и орет своим поставленным голосом, и взмахивает над головой рукой, и замирает на промежуточной площадке, и пучит глаза куда-то на ящик с разводкой Ростелекома. Мхатовская пауза окончена, Куст плетется дальше, вскрикивая и жестикулируя, хлопает дверью, подъездный бенефис окончен. На сцене Куст совсем другой, он прима, он звезда, центральная фигура. Особенно ему удаются комедии. Он маленький, худой и нелепый, но стоит ему начать игру — он мощь, настоящий хозяин роли, он лепит эту роль под себя, она сама прогибается под него, он овладевает героем, словно Веном, и вот ты уже не можешь представить Ричарда II иначе как с лицом и телом Куста. Но потом, после таких мощных театральных приходов, у Куста начинаются жесткие отходняки. Его ломает, он кричит не своим голосом на балконе, слушает на весь двор эстраду 90-х. Я, бывает, проверяю его, заглядываю в постоянно отрытую дверь его хаты, из коридора кричу: «Живой?» Однажды он курил у подъезда, измятый, отекший, в каких-то шобонах. Говорит: «Такая штука — театр. Вышел, попробовал — все, невозможно остановиться. Аплодисменты на поклоне — это как алкоголику бутылка. Жизнью живешь не своей. Себя проверяешь через роль, а роль — через себя».

Иногда к нему приходит Орфей, дядя Миша то есть, они не разлей вода, когда их время запоев совпадает, а так они друг друга недолюбливают. Дядя Миша тоже не из простых, он закончил консерваторию, и у него бас, и когда-то был контрабас, но теперь он пас. Он только будит в пять утра всех нас, когда распевает свой бас… Дядя Миша бомж. Ему выделили комнату в коммуналке в доме напротив, он работает дворником и громко поет. Особенно его ор не устраивает другую нашу соседку — Диплодока. Так ее называют дети за длинную шею и маленькое лицо. Для взрослых она Мерлин Монро, потому что у нее похожая прическа, но она не блондинка, а седая. Говорят, она внучка секретаря обкома, училась в балетной школе, у нее даже есть награды, а вообще она сумасшедшая. Как она сошла с ума — неизвестно, это случилось очень давно, но она всегда подходит к девушкам и молодым женщинам в колготках и с макияжем, говорит, что их обязательно изнасилуют «обычно или в задний проход». Ко мне она тоже подходила, она безобидная, самое главное — ей ни в коем случае не отвечать. Однажды я ей ответила, и Диплодок шла за мной, пританцовывая приставным шагом, всю дорогу до магазина и смеялась: «Вот-вот, вот увидишь, вот сейчас непременно». Пришлось применить приемчик, которому меня научил Дрюня, он с ней живет в одном доме, так поступала его мама: «Звоню в дурку!» Пока я тыкала в телефоне, Диплодок исчезла. Приплясывает она, конечно, грациозно, несмотря на возраст, не зря у нее есть какая-то награда. У Куста тоже есть награда — премия «Лицедействуй», у дяди Миши — премия «Орфей», и это круче, поэтому Куст его недолюбливает. Такой вот театр оперы и балета, и все в нашем дворе.

На соседней улице живет художник Черепавел. Он однажды дошутился, что черепашки, вырастая, становятся черепавлами и теперь сам Черепавел. Премий у него нет, Куст сказал, что у нейросети идей больше, чем у него. Зато у него, как у настоящего мастера, есть периоды, но не запоя, как у Куста, а «рыжий», затем «черный», сейчас вот идет «блондинистый» — все зависит от женщины, с которой он живет. Каждая его женщина на картинах обязательно светлолика и невинна, словно Артемида. Мы с Кустом решили, что он ищет в дамах воплощение «чистоты и света», я предполагаю, что Черепавел романтик, а Куст — что импотент. Прав оказался Куст.

Много лет Куст обещал взять меня с собой в театр на афтепати после премьеры. В итоге афтепати оказалось совсем не так грандиозно и увлекательно, как описывал Куст. Может, просто надо было бухать?

— Дядя Вить, ты же сам меня обещал позвать?

— То, что я обещаю подшофе и на сухую — это разные обещания, деточка! Да, да, конечно, обязательно! В следующем же месяце! — Куст пучит глаза и мелко кивает.

— Твой следующий месяц прошел уже два года назад. — Я не уступаю.

— А на какой спектакль я тебя звал?

— Да не на спектакль, а за сцену, отмечать премьеру!

— Ну так премьера в следующем сезоне! В сентябре! «Много шума из ничего», приходи обязательно!

— Дядя Витя, у вас завтра премьера «Хлестаков»! У тебя главная роль!

Куст обреченно вздохнул и решил ухватиться за соломинку:

— А тебя Дрюня-то твой отпустит? Давай его спросим? У нас ведь там все горячие!

— Под твою ответственность отпустит.

Я не знаю, почему мне так хотелось в закулисье «драма» с золоченой цитатой Гончарова на фасаде. Всех театральных персонажей я и так знала! Луиза Ивановна — самая титулованная, самая пожилая, единственная обладательница «Золотой маски» на всю область, настоящая императрица. Ее несколько раз звали в Москву. Куста тоже звали по молодости, но он решил, что хочет быть первым парнем на деревне. Это так мне кажется, потому что вслух он такого не говорит, а говорим мы обычно так: «Я хочу переехать в Москву». — «В лит этот твой? А тут на филфак не хочешь?» — «Я детей не люблю». — «А я Москву».

Дядя Леша любит детей, его тоже позвали в кулуары «драма». Раньше он вел программу по телеку «Сказки за сказками», ему мешками писали письма дети, слали рисунки. Но его передача, как и многие другие, закончилась, а у него началась настоящая депрессия. Вот он сидит в углу и тихо пьет. Напротив него — молодой и шумный актер Лебедев, мечтает стать режиссером, он уже учится в Москве на заочке. Рядом с ним — Черепавел, единственный художник в городе, щурит узкие глаза, теребит кудрявые волосы и молча слушает предложения Лебедева нарисовать декорации к спектаклю «Про утюги». У ног Луизы Ивановны скромно улыбается Маша, которая играет всех детей, бедную Лизу и Снегурочку. Актер Угольный шумно спорит с Кустом о «зрителе, который лезет не в свое дело», они читают комментарии в ВК. Угольного я помню еще молодым, когда он играл задние ноги коня в постановке по Ершову, теперь он старый и играет Короля Оленя. К спору присоединяется Юлия, собравшая все букеты в зале, она называет зрителя «театралом» и считает, что все зрители чудесные и добрейшие. Лебедев бежит за шампанским в ближайший магаз. Вырвавшийся Черепавел куда-то уходит с Машей, минут через пятнадцать возвращается Лебедев, затем Маша и Черепавел, эта сцена заканчивается победой Куста в нашем с ним споре о духовном и физическом.

Я бы хотела уехать, потому что в их компанию очень подходит мечтательная и тревожная поэтесса. Мы сидим у подъезда, а вечер синеет, уходя совсем в черноту. Непредсказуемой теплоте ночи радуются все: мошки бьются в фонарь, отбивая ритм в горячее стекло, сверчки из укрытий печально журчат, клены шумят резными кронами, Дрюня пьет «Витязь», и все это сливается в грустную прощальную поэзию.

— Наш город — это пупырка. Мы все живем на каком-то пятачке: тут школа, тут и вуз, тут же работа и библиотека, музей и театр, а на горе кладбище. Учись, работай, окультуривайся и умри, — говорю я Дрюне.

— А ты принцесса Пупырка^[1].

— Она слишком пафосная.

— Ты тоже. Пупыришься чего-то.

Я вскакиваю, его «Витязь» звякает и разливается темным пятном под лавочку. Мне бы не хотелось быть принцессой Пупыркой! Где мой Валинор? Наверное, он желтый с белым, там есть пилястры, коринфские капители и творцы под знаком солнца вдохновенно взирают вперед.

— Мама, мне надо уехать. — Я забегаю по лестнице на свой этаж.

— Куда?

— На запад, как эльфы, через Серую гавань к морю, через море в бессмертные земли…

— В Москву, что ли?

Хочу поступить в лит. Встать напротив творцов под знаком солнца на желто-белом фасаде с пилястрами, оставить Пупырчатое королевство позади, стать прекрасной Галадриэль. Жизнь в этой Пупырке тебя, выражаясь словами Диплодка, «обычно или в задний проход», и во всем есть свои плюсы и минусы.

Утром из похмельного тумана вылез Куст:

— Любочка ушла в декрет. Пойдешь вместо нее?

— Кто она?

— Так секретарь у нашего министра. Я договорюсь! Михан с ней на одной сцене в Новом городе пел двадцать лет назад, она же хоровичка.

— Дядь Вить, функция убивает человека.

Звенящий корабль домчал меня до бессмертных земель, я ощутила безумный триумф, когда солнцеликие посмотрели на меня, заметили меня, принцессу Пупырчатого королевства, застрявшую где-то между Казанью и Самарой, а жители моего королевства — Куст, Орфей, Диплодок и Черепавел остались сидеть на пригорке далекой Пупырки… Как я буду жить вдали от Пупырки?

— Куст, а что будет, если я останусь?

— Пока ты не вырастешь, мы будет гулять и смеяться, а когда вырастешь, то сама решишь, Пупырка ты или Галадриэль. В любом случае, я люблю тебя!