Кровь не вернется в осиротевшее тело (семь од из первой и второй книг)
Предлагая читателю продолжение своего перевода Горация[1], я вынужден нанести еще один болезненный удар по любимому читателем образу — образу поэта золотой середины (aurea mediocritas), мудрому уравновешенному наследнику двух соперничающих философских школ, Стои и Эпикура.
Сочинения Горация не датированы, выстроить убедительную хронологию для 88 из 103 его од невозможно, а это значит, что картина духовной эволюции поэта на совести исследователя. Или, как в данном случае, переводчика.
В горацианском корпусе стихи, полные отчаяния, стоят рядом со стихами, в которых словно бы брезжит некоторая надежда. Порой в их порядок вторгаются и стихи на случай (общественный или частный). У нас нет основания видеть в такой композиции чью-то чужую руку: возможно, такая композиция и является той самой золотой серединой, которая манифестирована в знаменитой оде Лицинию (II, 10), но и в ней, как будто контрастируя с «позитивным» общим настроем, звучат мрачные ноты:
Кто изберет путь золотой середины
будет избавлен от гнили
покосившейся хижины…
В предлагаемом переводческом цикле собраны наиболее трагические стихотворения поэта. Но они запечатлели не мгновенный отклик на горестные события. Именно разнообразие оттенков этой глубинной горечи: от яростного сарказма (I, 35) и отчаянного «нет» смерти, вложенного в уста анонимного утопленника (I, 28), — к переживанию чудесного спасения всего лишь как недолгой остановки зловещего колеса (II, 13) — свидетельствуют в итоге о смиренном приятии поэтом смерти (I, 24 и II, 3) как величественного механизма божественного миропорядка.
I. 24 [Вергилию. На смерть Квинтилия]
Разве безмерная скорбь по близкому другу может оказаться постыдной?
О Мельпомена надели нас даром траурных песнопений
ты которой отец пéредал вместе с кифарой такую свежесть
голосового звучания.
И вот наш Квинтилий ввергнут в сон непробудный
он кому Честность и сестра Неподкупности непреклонная Верность
и нагая Правда не скоро смогут отыскать
равного.
Он угас бессчетно оплакиваемый но никто
о Вергилий не сокрушен больше чем ты неготовый
принять произошедшее убежденный что Квинтилия вверил
прочной защите богов.
Что ж? Даже если нежностью прикосновений к лирным стру́нам
ты превзойдешь фракийца Орфея и если чащи лесные
наперебой станут им вторить кровь не вернется
в осиротевшее тело.
Кого Меркурий холодный к мольбам беспощадным жезлом
однажды вогнал в сумрачное стадо пред тем не откроются снова
ворота судьбы. Тяжко. Но долженствует претерпеть то
что непоправимо.
Асклепиадова вторая строфа
Квинтилий (ум. ок. 23 г. до н. э.) — друг Горация и Вергилия, всадник, к которому, по мнению части комментаторов, обращена также ода I, 18 (однако другие, в частности А. Кисслинг и Р. Хайнце, а также Р. Г. М. Нисбет и М. Хаббард, ставят это под сомнение), где в посвящении кроме номена фигурирует еще и когномен Вар. В Ars poetica (438 — 444) Гораций вспоминает его как справедливого и тонкого критика. По ряду свидетельств был родом из соседней с Мантуей (откуда родом Вергилий) Кремоны, где они вместе учились. В схолиях Акрона он назван поэтом, но не исключено, что древний комментатор путает его с эпиком Луцием Варием Руфом, упомянутым в оде I, 6 и в Ars poetica, 54. Следует также обратить внимание на то, что VI и IX эклоги Вергилия обращены к еще одному Вару, Альфену Вару, легату в Цизальпийской Галлии в 41 г. до н. э., консулу-суффекту 39 г. до н. э., оказавшему помощь в возврате имения Вергилия, конфискованного для раздачи земель ветеранам Гражданской войны.
I. 28 [Архиту Тарентскому]
Тебя, Архит, сокрыл на побережье у Матинского мыса
жалкий холмик песчинок; ты их числом
всё силился измерить море и землю; не получилось
хотя своим бренным разумом
ты изловчился и объять чертоги воздушные и облететь
вогнутую окружность небесного свода.
На этом пути пали и родитель Пелопа
сотрапезник богов и взятый на небо Тифон
и Ми́нос причастный тайнам Юпитера
и Панфа отпрыск дважды спустившийся к Орку — 10
не защитил его геройский щит свидетель
подвига на Троянской войне —
ничего кроме кожи и жил черной смерти он не оставил
а был не последний знаток — как ты всех уверял —
истины и природы. Так и все́х нас поглотит общая ночь:
однажды каждый ступит на эту дорогу.
Кого-то Фурии для кровавых игрищ жертвуют Марсу
моряки находят гибель в прожорливом море
трупы старых и молодых наваливаются друг на друга:
Прозерпина не пренебрегает никем. 20
Вот и меня бешеный Нот приспешник заходящего Ориона
утопил в иллирийских волнах.
Так что ты мореход не поскупись на горсть берегового песка
для моего непогребенного тела
и тогда Евр с какой бы злобой он ни обрушивался
на гесперийские воды стихнет:
дебри Венузии примут его на себя
а на тебя невредимого от Юпитера и Нептуна
тарентского стража низольются награды.
Неужели ты не боишься обречь на гибель 30
своих невинных детей? Да и тебя поджидает непредсказуемый
поворот колеса судьбы неоплаченный счет.
Я не буду оставлен в моих исступленных мольбах:
искупительные жертвы тебя не вызволят.
Ты спешишь? Одно минутное промедленье: кинул
три пригоршни праха — вот теперь и спеши!
Ода выделяется неожиданной композицией: это два монолога утопленника, обращенных к гробнице Архита Тарентского (первый) и к моряку, проходящему мимо непогребенного тела (второй). Причем то, что это речь не автора, а мертвеца, мы понимаем только в шестой строфе.
Филологами высказывались различные мнения: кто-то видел в оде хаотичность, свойственную молодому экспериментатору, кто-то диалог: первые пять строф произносит проходящий мимо моряк, обращаясь к телу Архита, а в последующих четырех мертвый Архит просит моряка о погребении. Но начало оды представляет затруднение для такой трактовки. У. фон Виламовиц-Мёллендорф предпринял попытку найти единство между двумя контрастными частями оды в Таренте: с одной стороны Архит — самый знаменитый тарентинец, с другой — именно в Таренте Симониду, великому мастеру тренов и надгробных эпиграмм, приснился сон, что он похоронил в Таренте мертвеца, который в благодарность предостерег его от путешествия на обреченном (уже наяву) корабле. Но, опять-таки, соединение сомнительных свидетельств с достаточно спорной атрибуцией Симониду эпиграммы на этот сюжет (AP VII, 77) слишком натянуто:
В этой могиле лежит Симонида Кеосского спасший.
Мертвый, живому добром он отплатил за добро.
(Пер. Л. Блуменау)
Архилохова первая (Алкманова) строфа
Архит Тарентский — математик, музыкальный теоретик и философ-пифагореец. Был также многократно избранным главой своего полиса (435/410 — 360/350 до н. э.). Друг Платона. Имел славу «некоронованного философа на троне».
ты их числом / всё силился / измерить море и землю — отсылка к трактату Архимеда (287 — 212 до н. э) Ψαμμίτης / Исчисление песчинок, в котором речь идет о «больших числах». Архимед в предисловии к трактату упоминает таких своих предшественников, как Евдокс Книдский (397/390 — 345/38 до н. э.) и Аристарх Самосский (310 — 230 до н. э.), но обходит молчанием более раннего Архита.
Матинский берег — схолиаст Порфирион в одном месте говорит, что это местность в Апулии, а в другом — в Калабрии. В древности Калабрией назывался полуостров Саленто (теперешние провинции Лечче, Бриндизи и Таранто области Апулия), современная же область Калабрия называлась Бруттий. Первой локализации, по мнению Р. Г. М. Нисбета и М. Хаббард, соответствует теперешний городок Маттината на «шпоре итальянского сапога», мысе Гарга́но (провинция Фоджа), второй — побережье невдалеке от городка Матино (провинция Лечче). Комментаторы склоняются ко второму варианту (и их спустя 30 лет поддержит Н. Радд), так как гробница Архита должна находиться ближе к Таренту (по крайней мере на территории его хоры) и на том же море (Ионийском, а не Адриатическом). Они, впрочем, указывают на три большие сложности для такой локализации Матинского берега: во-первых, утопленник винит в своей гибели Иллирийские волны (Адриатическое море); во-вторых, упоминание родины Горация города Венузия, находящегося неподалеку от адриатического побережья; в-третьих, упоминание Матинских гор (т. е. мыса Гаргано) в XVI эподе. Для спасения гипотезы приводятся остроумные идеи, которые переводчика, однако, не убеждают.
Родитель Пелопа — Тантал, решивший проверить всеведение богов убийством своего сына. В Преисподней наказан вечной жаждой и вечным голодом. Его род был проклят и обречен на детоубийство (Агамемнон), матереубийство (Орест и Электра), мужеубийство (Клитемнестра), каннибализм и инцест (Фиест).
Тифон (Τιθωνός / Tithonus) — сын троянского царя Лаомедонта, возлюбленный богини утра Эос, которому боги дали вечную жизнь, но не дали вечную молодость. Не путать с другим божеством, которое по-русски иногда транслитерируется таким же образом: Тифон (Тифоей) / Τυφῶν (Τυφωεύς) / Typhon (Typhoeus) — получеловек-полудракон, сын Тартара и Геи / Терры. Зевс, победив его, завалил сверху горами; Этна и Везувий извергают огни из его пасти. Этот миф служит омфалом (сердцевиной) Первой Пифийской оды Пиндара:
Ныне же Сицилия и холмы над Кумами в ограде валов
Давят его косматую грудь,
И привязь его —
Снежная Этна,
Столп небес,
Вечная кормилица режущих бурь,
Этна, чьи недра —
Чистейший поток недоступного огня,
Чьи потоки
Хлещут в белый день валами пара,
А в ночах
Красное пламя с грохотом катит скалы к просторам пучин.
(Пер. М. Л. Гаспарова)
Минос — царь Крита. В «Одиссее» судья в Подземном царстве.
Панфа отпрыск — т. е. сын Панфоя, жреца Аполлона, троянец Евфорб. Ранил Патрокла перед тем, как тому нанес смертельную рану Гектор (Илиада, XVI, 786 — 817). В том же бою убит Менелаем (Илиада, XVII, 1 — 81). Пифагор, к последователям которого принадлежал Архит, доказывал свое учение о метемпсихозе (переселении душ), в частности рассказом о том, что, находясь в Аргосе, узнал на стене в храме щит Евфорба (что подтвердила надпись на обратной стороне) и, следовательно, сам был в прошлой жизни Евфорбом (Овидий. Метаморфозы. XV, 160 — 164).
Орк — римский бог смерти, часто — эпитет Плутона.
Орион — созвездие, названное по имени сына Посейдона (cм. II, 13). Восходит в ноябре, заходит в январе, в период морских штормов.
Нот — южный ветер у греков (у римлян — Австр). В одном из манускриптов стоит не rapidus (стремительный), а rabidus (бешеный). Это чтение принимают Р. Г. М. Нисбет и М. Хаббард.
Иллирия — страна на восточном берегу Адриатического моря, территория которой примерно соответствовала бывшей Югославии. Впоследствии римская провинция.
Евр — восточный ветер у греков (у римлян — Вультурн).
Гесперия — страна на Западе. Греки иногда так называли Италию.
Венузия — теперь Веноза провинции Потенца области Базиликата — родина Горация. Венузия была латинской колонией, основанной на земле самнитов на ее границе с Апулией и Луканией в 291 г. до н. э. в конце Третьей Самнитской войны, завершившей завоевание Римом Италии. Патриотизм Горация был именно апулийским. Венузия была единственной латинской колонией, вставшей на сторону италийцев во время Союзнической войны 91 — 88 гг. до н. э. Высказывается предположение, что это было связано с эническим составом ее населения.
Тарент — древняя спартанская колония. Сейчас — Таранто, провинциальный центр в области Апулия.
I. 34 [Самому себе]
Скупой неусердной молитвой я обращался к богам
заблудившись в дебрях ученого безрассудства.
Ныне я обратил вспять паруса
вернулся к началу пути.
Небесный Отец ослепляющим пламенем
раздирающий тучи ныне гонит быстроногих коней
с громыхающей колесницей
по ясному небу.
Сотрясены недвижные земли
и струящиеся потоки Стикс
ненавистные обиталища Те́нара
и атлантов рубеж.
Бог делает бессильное могущественным
прославленное обращает в ничто.
И так же Фортуна свирепо развенчивает одного
чтоб увенчать ликуя другого.
Алкеева строфа
Стихотворение манифестирует отказ от радикализма Эпикура в пользу возврата к традиционному мировоззрению и религиозности.
Небесный Отец — Diespiter (Diespater).
Начало стихотворения, по мнению ряда комментаторов, — аллюзия на трохаические тетраметры Архилоха (W122):
Можно ждать чего угодно, можно веровать всему,
Ничему нельзя дивиться, раз уж Зевс, отец богов,
В полдень ночь послал на землю, заградивши свет лучей
У сияющего солнца…
(Пер. В. В. Вересаева)
Ученое безрассудство — эпикурейская философия. Ср. у Лукреция (VI, 400 — 403):
И почему, наконец, Юпитер ни разу на землю
Молнии с чистых небес не метнет, да и громом не грянет?
Что же? Иль тучи он ждет, чтобы, став на нее, опуститься
Ближе к земле самому и удар повернее направить?
(Пер. Ф. А. Петровского)
Сам Гораций в молодости излагал подобные мысли (Сатиры I, 5; 99 — 103):
Здесь [речь идет о городе Гнатия — С. З.] нас хотели уверить, что тут на священном пороге
Ладан горит без огня! Одному иудею Апелле
Впору поверить тому, а не мне: я уверен, что нету
Дела богам до людей, и если порою природа
Чудное что производит, — не с неба они посылают!
(Пер. М. А. Дмитриева)
Те́нар — мыс, крайняя южная оконечность Пелопоннеса. На нем находится пещера, считавшаяся входом в подземное царство: χθόνιον Ἀίδα στόμα / «пасть подземельного Аида» (Пиндар. 4-я Пифийская ода, 44. Пер. М. Л. Гаспарова).
Атлантов рубеж — речь может идти и о Геракловых столбах (Гибралтарский пролив) и об одном из этих столбов, Атласских горах, отделяющих средиземноморье от континентальной Африки.
I. 35 [Фортуне]
О богиня владычица благодатного Анция
в твоей воле восставить смертного из ничтожества
в твоей воле обратить величавый триумф
в унылую тризну.
Тебя заклинают в тревожных молитвах
и убогий колон и стойкий мореплаватель
бросающий вызов на вифинском судне
Карпатскому морю.
Тебе молятся свирепые даки и быстрые скифы
города и народы сам яростный Лаций
пред тобою трепещут жены варваров.
В одеяньях пурпурных тираны
в страхе что ты разобьешь их оплот а толпы
бессчетной черни под крики: «к оружью!»
не замедлят за это оружие взяться
сокрушив их империй.
Перед тобой шествует суровая Неизбежность
в ее медной руке скрепы для балок
стержни для сцепления каменных плит
плавкий свинец.
В твоем окруженье Надежда и Вера
увитая белой фатой они всегда при тебе
даже если объята ненавистью ты покидаешь
погруженный в траур дворец.
А толпа переменчива как продажная девка
а друзья рассеиваются проворно увертываясь
от общих тягот когда в амфоре один осадок
на высохшем дне.
Храни же Цезаря отправляющегося в поход
на далеких бриттов храни юную поросль
пусть заставит она трепетать владения Эос
и Чермной океан
О позор братоубийственных ран!
В этом страшном столетье от каких злодеяний
мы уклонились? Не сотворили
какого нечестья?
Страх божьего гнева чему воспрепятствовал?
Какой жертвенник остался не осквернен? Так что теперь нам
против арабов и массагетов новые выкуй клинки
взамен затупившихся.
Алкеева строфа
Фортуна — римское божество, позднее идентифицировавшееся с греческой Тюхе (Τύχη, судьба).
В этой оде Гораций развивает тему, намеченную Пиндаром в XII Олимпийской оде, обращенной к этой богине:
Тобою в море
Правятся быстрые корабли,
Тобою на суше
Вершатся скорые войны и людные советы.
Вскатываются и скатываются то ввысь, то вниз
Чаянья людские,
Прорезая зыбучую ложь.
(Пер. М. Л. Гаспарова)
Антий — город в Лации на берегу Тирренского моря. Один из центров культа Фортуны. Современный Анцио Римской провинции.
Колон — мелкий арендатор.
Мореплаватель — в отличие от социально пассивного зависимого колона, предприимчивый торговец, пренебрегающий смертельными опасностями. В реалиях Нового времени «мелкий буржуа».
Карпатское море — в древности так называлась открытая часть Средиземного моря к востоку от Эгейского, от которого его отделяет острова Карпатос и Родос. В Новое время — часть Эгейского моря, наоборот, к западу от Карпатоса и Родоса. Сейчас это название малоупотребительно.
Вифиния — страна на Северо-Западе Малой Азии, прилегающая к Пропонтиде (Мраморное море) и Понту Эвксинскому (Черное море). Стала римской провинцией в 74 г. до н. э. Знаменита своими корабельными лесами.
Быстрые скифы — возможно, имеется в виду бегство как заманивание врага в ловушку.
Империй — исполнительная власть в Риме.
Неизбежность — Necessitas; греческая Ἀνάγκη, мать мойр (римских парок).
Продажная девка — meretrix; в одах Горация (hapax legomenon) встречается однажды.
Бритты — Британия, несмотря на победоносный поход туда Г. Юлия Цезаря (55 — 54 гг. до н. э.), была завоевана лишь столетие спустя при императоре Клавдии (43 — 47 гг. н. э.). Октавиан готовил военные экспедиции в 34, 27 и 26 гг. до н. э., но его планы остались неосуществленными.
Чермной океан — относится не только к Красному морю (Sinus Arabicus), но и к Персидскому заливу (Sinus Persicus) и Аравийскому морю (Mare Erythraeum), являющимся частями Индийского океана (Mare Indicum).
Массагеты — ираноязычный народ, кочевавший в закаспийских степях (теперешний Западный Казахстан).
II. 3 [Деллию]
О Деллий, ты, как и все мы, умрешь;
так сумей же в трудный час хранить хладнокровье,
а при внезапной удаче —
невозмутимость.
Безрадостно ль будет дальше течь твоя жизнь
или в уединенье на шелковистой траве
ты часто будешь тешить себя
Фалерном лучшего года.
Зачем же серебристые тополя и мощные сосны
кронами переплелись, одаряя нас тенью?
К чему торопливая трепещет струя
в извилистом русле?
Так вели же подать сюда умащенья и вина
с побегами розы краткой в цветенье,
пока позволяют нам возраст, обстоятельства
и Парок черная нить.
Ведь придется оставить и эти лесистые склоны,
и виллу, что ты возвел на берегу мутноватого Тибра,
оставить высящиеся до неба горы богатств —
всем этим завладеет наследник.
И неважно: богач ли ты, отпрыск героев,
или неимущим из самых низов
ютишься без прочной крыши над головой,
неизбежно ты — жертва беспощадному Орку.
Нас всех загонят туда — ве́ртится урна:
раньше ли, позже ли жребий тянуть —
и челны для отправки в изгнание навеки
уже у причала.
Стихотворение обращено к политику и историку войны Антония с Парфией Квинту Деллию, прославившемуся своими переходами из одного политического лагеря в другой. Мессала Корвин, известный политик тех лет, по словам Сенеки Старшего, назвал его desultor bellorum civilium — «дезультор гражданских войн» (дезультор — вольтижер, перепрыгивающий на ходу с одной лошади на другую).
Алкеева строфа
Орк — римский бог смерти, часто — эпитет Плутона.
Фалерн — белое вино высокого качества из северной Кампании.
II. 13 [Дереву]
Кто был тот законопреступник
что посадил и взрастил тебя дерево
на пагубу и бесчестье потомков
в злосчастный день?
Перерезал ли он перед этим горло отцу?
забрызгал ли ночью изваянья пенатов
кровью заснувшего гостя? умертвил ли
колхидской отравой?
Кто про́клятый ствол
тебя поселил в этом поместье
чтобы ты рухнул на́ голову своего
невинного домовладельца?
Невозможно предугадать когда и где
нас подстерегает опасность: моряк-пуниец
трепеща перед встречей с Босфором
другой угрозы не ждет
Легионер остерегается налета и обманного бегства
стрелоносных парфян парфянин страшится
италийской мощи и уз. Но всех одолеет
сила непредсказуемой смерти.
А я чуть не спустился в Прозерпины
зловещее царство чуть не попал на допрос
к Эаку не узрел удаленные
обиталища благочестивых
и тебя Сапфо́ ропщущую на эолийских стру́нах
на безответность дев-соотечественниц
и тебя Алкей с золотым плектром поющего
о бедствиях на́ море на чужбине или в бою.
Тени благоговейно внимают обоим
но лишь коснется песня побоищ
или низверженья тиранов как сплотившись
толпа превращается в слух.
Что ж удивительного когда им внемля
опускает черные уши и цепенеет стоглавое чудище
а извивающиеся змеи перестают шевелиться
в волосах Евменид?
От этих звуков свои забывают муки
и Прометей и отец Пелопа а Орион
оставляет охоту что на льва
что на осторожную рысь.
Алкеева строфа
Падение дерева упоминается также в II, 17 и III, 8.
Р. Г. М. Нисбет и М. Хаббард находят в этой оде аллюзию на строки Симонида (PMG 521):
Ведь ты человек, —
Не говори ж,
Что нам на завтра готовится.
Счастливца ли зришь, —
Ты не гадай,
Счастье надолго ли.
Быстрее, чем мухи крылатой полет,
В нашей жизни всё меняется.
(Пер. Г. Ф. Церетели)
Колхидской отравой — колхидянка Медея была искушена в искусстве отравления.
Моряк-пуниец — после разрушения Карфагена скорее всего означало любого финикийца.
Италийская мощь — italum robur. Слово robur как собственное обозначало Мамертинскую тюрьму в Риме. А. Кисслинг и Р. Хайнце, а также Р. Г. М. Нисбет и М. Хаббард отвергают возможность здесь такого прочтения. В своем более позднем издании Н. Радд его, напротив, принимает.
Сила непредсказуемой смерти — Р. Г. М. Нисбет и М. Хаббард находят здесь аллюзию на строки Пиндара (7 Немейская ода, 30):
Да, волны Аида захлестывают всех,
Рушась и на бесславного и на славного.
(Пер. М. Л. Гаспарова)
Эак — мифологический царь Эгины, сын Зевса, отец Пелея, отличавшийся справедливостью. Стал после смерти судьей в Подземном царстве вместе с Миносом и Радамантом.
безответность дев-соотечественниц — см. фрагменты Сапфо Voigt 32, 129 и 131:
………………….Те кому я
Отдаю так много, всего мне больше
Мук причиняют.
(Пер.В. В. Вересаева)
……………………обо мне забыла
Или полюбила кого на свете
Больше, чем меня…
(Пер. М. Л. Гаспарова)
Ты ж, Аттида, и вспомнить не думаешь
Обо мне. К Андромеде стремишься ты.
(Пер.В. В. Вересаева)
о бедствиях на водной стихии — см. I, 14, а также фрагменты Алкея L — P 6, 73, 326.
в изгнанье — см. фрагменты Алкея L — P 129, и особенно 130:
Здесь, в священной земле, Агесилаев сын,
Мне приходится жить, как мужики живут,
И завидовать тем, кто слышит,
Как вестник зовет люд на собрание
И совет. Этот крик знали отец и дед
С молодых своих дней и до седых волос
Меж взаимной вражды сограждан.
А мне суждено вдалеке от них,
На чужой стороне скрывшись, как беженцу < ...>
в бою — см. I, 32, а также фрагмент Алкея L — P 298 +S 262:
< ... >
…………………………………….
На них, творящих срам и нечестие,
Обрушилась Неотвратимость
[Крепкой петлей] захлестнувши выи.
< ... >
……………пал Деифоб за ним.
И над стенами к небу дарданскими
Взметнулся плач детей и женщин,
Всю оглашая равнину Трои.
< ... >
(Переводы М. Л. Гаспарова)
Стоглавое чудище — Цербер. См. также III, 11. Гораций подхватывает тему Вергилия (Георгики, IV, 483 — 484). Обычно у Цербера три головы, но по Гесиоду их пятьдесят (Теогония, 312), а по Пиндару — сто (фр. 249b Snell).
Прометей и отец Пелопа (Сизиф). Позднее эту тему развивает Овидий (Метаморфозы, Х, 43 — 44). Примечательно, что Прометей несет наказание не на Кавказе, а в Тартаре.
Орион — сын Посейдона, знаменитый охотник, различные варианты легенд о котором противоречат друг другу. См. III, 4, где Гораций использует версию Каллимаха (Гимны. III, 264) об убийстве Ориона Артемидой, которой он пытался овладеть.
II. 14 [Постуму]
О Постум, Постум, года скользят,
и никакая добродетель не отсрочит
ни морщин, ни подползающей старости,
ни неотвратимой смерти;
нет, мой друг, даже если гекатомбами
ты ежедневно будешь тщиться разжалобить Плутона —
он охладил волной печальной
и Гериона трехтелого и Тития.
Значит всем, кто жив
дарами земли,
эти воды придется переплыть,
царь ли он, поденщик ли ничтожный.
Тщетно избегать Марса кровавого,
волн рокочущих Адриатики,
тщетно укрываться от несущего болезни
осеннего ветра.
Черного Коцита мертвый поток
придется увидеть и бесславных Данаид,
и Сизифа, осужденного
на бесконечный труд.
Да, эту землю, этот дом, жену любимую —
всё придется оставить, и из всех деревьев, что ты посадил,
за тобою, недолгим их владельцем, последует
лишь зловещий кипарис.
Наследник распорядится более достойным образом
запертыми на сто замков погребами с цекубским,
и на полу останутся капли вина,
достойного стола понтифика.
Адресат стихотворения с точностью назван быть не может. Соблазнительно идентифицировать его с адресатом элегии Проперция III, 12, которого тоже зовут Постум (он отправляется в готовящуюся в 21 г. до н. э. экспедицию против парфян) и любимая жена которого, Элия Галла, тоже упомянута. В свою очередь в Элии Галле можно увидеть дочь или сестру Элия Галла, префекта Египта. От него же тянутся родственные нити к Меценату, что может объяснить появление Постума в стихах двух поэтов его круга.
Алкеева строфа
Герион известен по десятому подвигу Геракла.
Титий — великан, пытавшийся овладеть Латоной. Был убит Аполлоном и Артемидой.
Данаиды. Сизиф — часто встречающиеся сюжеты на римских саркофагах.
Зловещий кипарис — как дерево, посвященное Плутону, — атрибут римских похорон (дом покойного и его погребальный костер украшались ветвями кипариса) и кладбищ.
Наследник — общее место в римских рассуждениях о грядущей смерти. Упомянутая в этом стихотворении жена адресата, как женщина, по закону не имела права быть наследницей.
Цекубское — дорогое белое вино с побережья Террацинского залива (Лаций).
Завьялов Сергей Александрович родился в 1958 году, в городе Пушкине / Царском селе Ленинградской области. С 1970 года жил в Ленинграде/Санкт-Петербурге, с 2004-го — в Хельсинки, с 2011 — в швейцарском городе Винтертуре (где проживает и сейчас). Окончил отделение классической филологии Ленинградского университета. В советские годы первые публикации стихотворений появились в ленинградском самиздате (журналы «Обводный канал», «Часы» и др.). Автор семи поэтических книг. Итоговые: «Стихотворения и поэмы 1993 — 2017» (М., 2018) и «Оды 1984 — 1990» (СПб., 2022). Десять книг вышли в переводах на немецкий, английский, итальянский, шведский, финский, сербский и эстонский языки. Лауреат премий Андрея Белого (2015) и Ceppo Internazionale (2016). Основной предмет филологических занятий последних десятилетий — советская поэзия (ряд статей представлен в журнале «Новое литературное обозрение»). Перевел на русский язык оды Горация, Алкея и Сапфо (Вестник Европы № 52, 2019/2020), книги Павла Тычины «Солнечные кларнеты», «Вместо сонетов и октав» и «В космическом оркестре», а также современных финских и финно-угорских поэтов («Иностранная литература», 2009/9, «Дружба народов», 2005/11).