Тетрадь за две копейки

Кузнечик

 

Памяти Виктора Лихоносова

 

Плохая весть еще летела где-то, путалась в проводах, и мы вышли на деревенское крыльцо в самом лучшем расположении духа.

Жара наваливалась, и, чтобы успеть вернуться до полуденного зноя, мы с Лизой поскорее собрались на речку. Внучка вооружилась сачком. Он служит нам всем, чем угодно. Например, вчера он был авоськой: мы складывали в сачок найденную по пути душистую падалицу — яблоки и сливы. Мог бы послужить и лукошком для грибов, но в скверике, где когда-то водились сыроежки, мы ничего не нашли, кроме маленьких темно-зеленых лягушат. Они брызгали от нас во все стороны, когда мы делали очередной шаг по траве.

Вот и сегодня сачок в руке Лизы болтался налегке.

Выйдя из калитки на улицу, мы встретили соседского пса Барона — белого, большого, размером с теленка. Барон никогда на нас не лаял, развалившись посреди пыльной дороги, а лишь провожал взглядом печальных глаз.

Сегодня он валялся в траве, изнуренный жарой.

— Собака, — радостно отметила Лиза.

— Добрая собака, — добавил я.

Мы прошли мимо доброй собаки и увидели за забором куриц.

— А вот добрые курицы, — весело сказала Лиза.

— А где же добрый петух? — поинтересовался я, включившись в новую игру.

Петух тут же важно вышел из курятника и гордо тряхнул якобинским гребешком.

Мы свернули к реке и пошли вдоль малинника.

— Добрая тропинка, — удовлетворенно заметила Лиза, — тут нет крапивы.

— Добрая малина! — откликнулся я. — В ней нет гусениц!

Лиза каждое лето живет в деревне, но до сих пор боится гусениц. Из-за этого она не ест ни слив, ни яблок, ни малины — боится, что внутри плодов и ягод ее подстерегают гусеницы.

Тут навстречу нам вышла серая кошка. Заметив на своем пути что-то живое, она стала хлопать лапой по пыльной дороге.

— Добрая кошка! — воскликнула Лиза. — Она ловит мышку.

— Добрые никого не ловят, — подумал я вслух.

Подойдя ближе, мы увидели, что кошка занята ловлей не мышки, а кузнечика. Кузнечик храбро защищался, но уже обессилел и еле держался на своих музыкальных ножках.

— Спасем зеленого брата! — Я подобрал щуплое сухое тельце кузнечика, отнес его в траву.

Кошка равнодушно улеглась на дорогу кверху пузом.

— Все-таки, согласись, — сказал я, — эта кошка не очень добрая — она обижала маленького и слабого.

Тут в наш диалог вмешался дождь. Мы переключились на него: добрый он или нет.

Сошлись на том, что добрый: во-первых, он теплый, во-вторых, без молнии и грома. В-третьих, он, возможно, грибной.

Ну, грибной он или нет, будет ясно завтра, когда мы снова пойдем проверять наши грибные места.

А пока мы спрятались от дождя под неохватной липой. Старушка-липа была очень доброй — она не дала упасть на нас ни одной капле.

Мы слушали, как по зеленой крыше ровно шуршал и чуть поскрипывал дождь — как будто по листьям липы прыгали сотни кузнечиков.

Дождь оказался коротким; он поскакал куда-то дальше, освежив крыши, дорогу и флоксы в палисадниках.

Флоксы сразу запахли, маня к себе своим девичьим чистым дыханием. Какие-то воспоминания нахлынули гурьбой. Нахлынули они, конечно, только на меня. А Лиза убежала с сачком вперед — она гонялась за бабочками-капустницами, которые как первоклассницы парами мельтешили повсюду, хихикая над нами.

Вскоре Лиза вернулась ни с чем и попросила фотоаппарат, а мне отдала сачок.

Над рекой носились стрекозы. Иногда стрекоза замирала над водой, засмотревшись на свое отражение. И вот тут я махнул сачком-авоськой и, к своему удивлению, поймал стрекозу.

Поймал добрую стрекозу, как кошка поймала кузнечика. Я машинально зажал сверху сетку сачка, чтобы добыча не улетела.

Лиза попросила перевернуть сачок. Добыча вывалилась на траву. Пока я растерянно смотрел на стрекозу, опасаясь, не повредил ли ей крылья, Лиза сфотографировала добычу и сказала: «Лети!»

Добыча подумала, не спеша проверила крылья, пострекотав ими несколько секунд, потом гневно зыркнула на меня глазами-изумрудами и улетела.

Я остался с Лизой и чувством вины.

Чем ближе мы подходили к дому, тем это чувство становилось тяжелее. Показалось, что и белый Барон, повернув свою большую голову в нашу сторону, посмотрел на меня печальнее обычного.

Я с тревогой подумал о своем Старом Друге. Тревога была свербящая, сжимающая сердце. Такой тревоги я не ожидал, ведь накануне позвонили наши общие друзья и сказали, что Старый Друг идет на поправку. Я уже предвкушал его бодрый звонок и приготовил историю, которая непременно вызвала бы у него улыбку.

Вот он позвонит и отрапортует, что наконец-то дома, а я расскажу, как пробивался по телефону в ковидный госпиталь, где он лежал, а голос на другом конце мобильной связи резал по живому: «Ничего сказать не можем. О состоянии больного сообщаем только родственникам». И как после этого я в отчаянии решил назваться родственником. Племянник, думаю, — это в самый раз. Племянники у всех есть. Выдержав паузу в пару дней, опять набираю телефон госпиталя, здороваюсь и надо же — опять тот же неумолимый голос. Отступать некуда, да и можно ли среди сотен звонков вспомнить именно мой звонок трехдневной давности? Поэтому я бодро называю фамилию моего Старого Друга и называюсь его любимым племянником. Неумолимый голос тут же разоблачает меня: «Это вы звонили два дня назад в тринадцать тридцать пять?.. Даже если бы вы и в самом деле были племянником, я бы вам ничего не сказал, потому что мы имеем право информировать только родственников первой линии…»

Я был уличен, пристыжен, и, простившись с неподкупным исполнителем неведомого мне ранее закона, положил трубку. Заглянув тут же в Интернет, с печалью узнал: племянники плетутся в хвосте семейных взаимосвязей — они относятся к третьей линии родства.

Ну а если родство духовное?.. Духовное родство первой линии — его-то какими документами подтверждать?.. «Усы и хвост — вот мои документы!» — вспомнил я мультяшного Матроскина.

Да, эту историю я расскажу моему Старому Другу как веселую байку. Раскрашу ее самыми яркими красками.

Дело оставалось за малым — чтобы моего Старого Друга поскорее выписали из госпиталя.

 

…Тревога не отпускала. Ночью вертелся с боку на бок, отгоняя тревогу и ноющего под ухом комара.

А утром — звонок. Мой Старый Друг умер.

Внучка весь день пыталась отвлечь меня от горя, заманивая в игры, но мне не игралось. Тогда Лиза садилась на диван и шила на своих кукол одежку из старого серого фетра, найденного на чердаке.

А я вспоминал Старого Друга, который, как и Лиза, не расставался летом с фотоаппаратом и неутомимо фотографировал вокруг себя все, что казалось ему прекрасным: ветхие домики, древние храмы, случайно встреченных стариков и детей, лошадей, коз, телят, деревья, облака, реки, озера, цветы и ветхие книги в потертых переплетах.

Когда Старый Друг приезжал ко мне и располагался на ночлег, я, зная, как он нежно и страстно любит книги о старинной жизни, гордо доставал ему с полок все новые мемуарные издания. Мой Друг окружал себя ими со всех сторон и читал до глубокой ночи, а может, и до утра.

Друг мой говорил громко и певуче, поскольку плохо слышал. Угощая нас на кухне своими рассказами, плавно переходил к пению, вспоминая то арию из оперетты, то казачью песню. Так матери, убаюкивая младенца, чередуют сказку и колыбельную.

А рассказывал он чаще всего о маме своей. Да, ему было за восемьдесят, а он все безутешно горевал о маме, будто она ушла вчера, а не тридцать лет назад. Горевал и винился, и голосом своим высоким воскрешал старенькую маму, ее сказки и привычки, — будто с ней, а не с нами беседовал.

Утром мы с женой собирали нашего Старого Друга в обратный путь, в далекий южный город. У него всегда вместо чемодана было три-четыре, а то и пять мелких сумок и пакетов, в которых мирно соседствовали книжки с кружками, пачки газет с пачками печенья, мыльница с очечником. Сумки и пакеты выглядывали из каждого угла, и собрать их воедино было невозможно — он вечно что-то забывал у нас и потом я слал ему вдогонку посылки. Однажды впопыхах он забыл в холодильнике пакет с продуктами, приготовленный в дальнюю дорогу, и мы долго корили себя, что не напомнили ему, а он два дня провел в поезде голодным.

В один из приездов ему очень понравился у нас тыквенный суп. Это незамысловатое блюдо наш Старый Друг вспоминал в каждом телефонном разговоре. Дома ему приходилось готовить на двоих — жена вот уже несколько лет как слегла.

Воспоминания мои идут внахлест, и вот перед глазами февраль: я встречаю Старого Друга у выхода со станции Савеловской, как обычно нагруженного сумками с книжками, и мы едем к нам домой на электричке. Час пик, но удается найти свободную скамейку.

Мой друг когда-то очень любил Москву, ее возбужденную суету, гудящие как ульи книжные магазины, гремящее метро, прохладные музеи, старые переулки с поленовскими храмами. Сейчас он смотрел на утомленных пассажиров, погруженных в мобильники и планшеты, и, похоже, не узнавал тех москвичей, которых знал когда-то. Все будто бы сидели рядом, но не вместе. Холод отчужденности сковал лица.

— И как вы тут живете? — спросил он вдруг сочувственно.

Я пожал плечами.

— Мне жаль вас. Россия такая необъятная. Есть бунинский Елец. Есть моя Бутурлиновка. Есть ваша Вологда… А вы здесь… Это ж мука мученическая.

Я вздохнул, не зная, что ответить. А он продолжал: «Нет, я вас понимаю… Я тоже когда-то летел на крыльях в Москву. Тут был Твардовский. Тут был Казаков. Тут был Домбровский. Тут были старшие мои други, к ним я спешил приникнуть. Они чуть не до утра — о Толстом говорят, о Бунине, о Константине Леонтьеве, о том, как жить и писать так, чтобы не срамиться. Я все слушал, впитывал, вдыхал и назад к себе летел, озаренный. Но милый мой! — сейчас-то нет той Москвы — кто вас тут озарит?..»

Он закашлялся.

Был вечер, за окном темно, мы заговорились, и я пропустил свою станцию. Вышли на чужой платформе, мела сырая метель. Полчаса ждали электрички, чтобы вернуться на две станции назад. Старый Друг мой кротко глядел на меня, безалаберного, а я, заговаривая свою вину, балагурил, пытаясь развлечь гостя...

Как стыдно мне было, что заставил старика таскаться лишнее время по платформам. Он стоял под косым светом фонаря как солдат времен Очакова и покорения Крыма. Его худая фигура, не потерявшая стати, заиндевевшие усы, длинное, как шинель, пальто и нелепые целлофановые пакеты в руках.

Эта история с пропущенной станцией была не единственным испытанием, в которое попадал мой Друг, приезжая к нам в гости. Однажды летом, заторопившись его встречать, я захлопнул дверь, позабыв ключи дома. В результате полдня мы общались, сидя на скамейке у нас под подъездом. Хорошо, что со мной была дочка. Оставив гостя на нее, я бросился к соседям — думал через их балкон попасть к себе. Акробатический номер на высоте восьмого этажа мог закончиться плачевно, и соседи запретили мне его исполнять. Пришлось вызывать профессиональных взломщиков из службы быта.

Гость тем временем развлекал мою дочку. Потом дочка говорила, что более веселого и интересного человека ей видеть никогда не приходилось. Он совершенно ее очаровал.

Так прошел день. Лишь к вечеру мы попали в квартиру. Я судорожно заварил чай, кое-как накрыл стол.

У друга моего был билет на поезд и уходил этот поезд через два часа. Мы отправились провожать его. Дорога на станцию шла вдоль пруда через заброшенный юсуповский парк. Навстречу тянулись на пляж голопузые москвичи и москвички.

Возле храма мы постояли у некрополя Николая Борисовича Юсупова. Некрополь и дорожка были щедро усыпаны березовым осенним листом.

— Как я вам завидую: вы живете в имении князя Юсупова! Счастливцы молодые! Отныне буду общаться с вами с особым почтением. Теперь мне понятно, почему вы здесь поселились — тут и Москва не страшна.

Мы с дочкой смеялись, и напрасно я пытался убедить моего гостя в том, что оказалась наша семья в этих местах волей случая.

В траве за княжеским надгробием молился кузнечик.

 

…Вечером мы с Лизой дочитали «Станционного смотрителя», начатого накануне. Там на последних двух страницах умирает Самсон Вырин, а Дуня приезжает на его могилу и плачет, упав на холмик, заросший травой. Мальчик, сын пивовара, поселившегося в бывшем домике станционного смотрителя, все повторяет: «Добрая барыня! Добрая барыня... пятачок серебром дала...»

Лиза уснула. Я сижу у открытого окна и думаю: тот кузнечик, что стрекочет сейчас в темноте, — не наш ли это утренний кузнечик?.. Я вновь ощутил в руке сухое, напрягшееся как пружинка, зеленое тельце, и мысленно попросил его помолиться о моем Друге.

 

 

Первый снег на Третьем Околотке

 

Первый снег первым увидел Юрка.

А я сидел, уткнувшись в раскраску, и по заданию Юры раскрашивал волку хвост синим фломастером. Кроме этого хвоста я ничего и не видел. Иногда Юра строго говорил мне: «За хвост не вылезай».

— Не вылезу, — обещал я.

Юра смотрел в окно и жевал пряник. Вдруг он схватил меня за локоть, и мой фломастер тут же вылез за границы волчьего хвоста.

— Это что? — тихо спросил Юра.

Я посмотрел в окно.

— Это снег.

— Зачем?

— Не знаю, — сказал я честно.

 

Мы познакомились утром — оказались в одном купе. В тот момент, когда на станции Пермь-главная в купе вошел трехлетний Юра с мамой, я читал газету «Гудок».

С тех пор я больше «Гудок» в тот день не читал, потому что у меня появилось много новых обязанностей: в старой тетрадке за две копейки рисовать ежей, зайцев, бочонки с медом и машины-эвакуаторы. На такой машине работает Юрин дедушка. Живут они — Юра, его мама, папа, дедушка и сестренка Поля — в городке за триста шестьдесят километров от Перми. В городке есть пилорама, ягода морошка, но нет такого медицинского оборудования, чтобы лечить маленьких детей. Поэтому Юру два раза в год направляют на лечение в Москву, в главную детскую больницу. Они живут там с мамой три недели, а потом едут обратно.

Мы с Юркой быстро расправились со старой тетрадкой в клеточку, и Юркина мама подбросила нам раскраску. Юрка отлично раскрасил панду в приятный зеленый цвет, утомился и волка уже доверил мне. Я красил, а Юра пыхтел за меня и даже высовывал за меня кончик языка — для пущей старательности.

Вот тут-то и грянул снег. Мне что — я снег уже видел прошлой зимой и ничего интересного в нем не заметил. Пусть себе идет.

Но для Юрки прошлая зима — это что-то допотопное. Он-то снега не помнил.

Итак, мы с Юрой оторвались от волка с синим хвостом и, сплющив носы о стекло, стали глядеть на снег. Хлопья снега тоже норовили прижаться к нашему окну. А прижавшись, таяли и превращались в капли дождя.

Поезд ехал среди гор потихоньку, с опаской, и мы успевали примечать много интересного.

Снеговой заряд пролетел вместе с тучей, и нам открылась маленькая станция с новогодним названием «Морозы». Желтый домик. Рядом сарай. На его крыше лежат пригоршни свежего снега. Около сарая, под навесом — поленница, сложенная из березовых дров. На дровах сидит кошка.

— Как ее зовут? — спрашивает Юра.

— Наверное, Ласка, — предполагаю я.

— Моих кошек зовут Фрося и Муся. А собаку — Муха.

Пока мы смотрим в окно, Юрина мама вяжет. Из мотка веселой оранжевой веревки — такую же веселую оранжевую мочалку.

А вот летит сорока. Она летит в ту же сторону, куда едет поезд, обгоняет нас, и это как-то обидно.

Мы проезжаем совсем близко от горы. На ее склоне травы пучками легли на восток, заиндевели празднично, будто это священники вышли из алтаря в белых облачениях.

Но вот выбрались мы из тени, травы переоблачились в ветхие, еще осенние, одежды, выпрямились под солнцем, вспоминая свой летний бурный рост, свое майское младенчество.

С горы нам открылся городок или поселок. Сначала пошли брошенные цеха с крышами, поросшими лесом и бурьяном, — они были похожи на беспризорных динозавров. Потом домики с огородами. Огороды пусты и черны. Белые гуси рассыпались по дворам как сахарные головы. Редкие дымки из труб мечутся от ветра.

У меня такая вот первоначальная зима с детства вызывает оторопь, почти сотрясение души. Тоскливый запах подмороженной ботвы, брошенного капустного листа, обметанного еле приметной изморозью. Первый хрупкий ледок на лужах. Снег на ребрах разбитой трактором дороги. Снежная налипь на изнанке забора.

Тишина….

А как нежно-жалобны махонькие березы, забывшие сбросить листву. Стоят под снегом в ситцевых платьицах и хочется сказать им: дуйте-ка скорее в тепло, простудитесь!..

Все проселки усыпаны палым листом — будто сусальным золотом.  И оттого лужи, где стынет вода, кажутся драгоценными сосудами — особенно когда набухшие снегом тучи раздвигаются и небо в просвете вдруг на минуту заголубеет по-весеннему.

Но только набежит туча — глохнут, тускнеют краски. Будто невидимый Художник уносит свою картину в чулан, в запасники. И пока он думает, какую еще картину вынести на свет, вся природа стоит как пустая мастерская. И только засмолевший столб чернеет среди поля.

Не успеем мы с Юркой заскучать, как Художник выносит новый свой пейзаж: солнце шлет свет сбоку, от горизонта, в узкую щелку между землей и набрякшими тучами. И этот боковой вечерний свет особенно дивен. Он похож на дольку мандарина.

Когда я вернусь домой, то зайду в «Овощи-фрукты» и куплю маме абхазские мандарины — они забавные, в листьях и на веточках. От листьев пряно и грустно будет пахнуть югом, морем.

А пока за окном корова бродит по оранжевой от солнца траве, выискивая уцелевшие зеленые былинки, а другая корова вышла к дороге, смотрит на поезд — любопытная. Пастух греется у костра.

На рябинку в овраге слетелись воробьи — будто тоже греются; гроздья ягод горят на солнце как маленькие костры.

Далеко-далеко, за облетевшими лесами, вдруг вырастают синие горы, а вылетит поезд на простор и окажется, что это все те же тучи — притворились горами.

Станция «Черная речка». Собака проснулась, вылезла из конуры, лизнула снег и удивленно смотрит кругом: уснула в осень, а проснулась — зима.

И снова серый плат неба, уже не изысканный, без вышитых облаков на голубом фоне, а просто полотно. Просто поле. И просто первый снег летит и застревает в мокром ворсе земли.

Юре надоело смотреть в окно, он умчался в коридор, бегает с пистолетиком. А я не могу оторваться от этого бескрайнего поля. Когда-то в октябре мы уезжали из студенческого колхоза, убрав двести гектаров картошки, и, оглядываясь на пустое поле, чувствовали не торжество, а необъяснимую тоску, словно оставляли на этой земле и под этим небом такую дружбу и такую любовь, которой никогда уже не будет в городе…

В купе заглядывает наша проводница — полная добродушная женщина. Предлагает сыграть в лотерею по номерам железнодорожных билетов.  «А вдруг повезет удача?» — заманчиво спрашивает она и выжидательно смотрит на нас.

Юрина мама робко интересуется подробностями. За участие в лотерее надо заплатить сто рублей, а потом два месяца ждать результатов розыгрыша.

— Мы так долго ждать не можем, — говорит Юрина мама, — я-то думала — шмыг и выберем билетик.

— Нет, у нас не шмыг, — обижается проводница, — у нас все капитально. Вот посмотрите.

Проводница показывает нам журнал с фотографией какой-то женщины и подписью «Она выиграла миллион». Юрина мама вздыхает и возвращается к вязанию. Тем временем я догадываюсь, почему на зеркале в туалете наклеена странная надпись: «Возможно, на вас смотрит миллионер».

Вечером на станции «Третий околоток» нам меняют электровоз на тепловоз. Юра спит, уткнувшись в мамины колени. Я вышел на платформу. Ветер нес по ней сухую снежную крупу. Старушка продавала носки из козьей шерсти. Я выбрал для внучки самые маленькие и положил в карман. Трогаешь рукой и кажется, что это не носки, а котенок.

Пассажиры вышли покурить и допрашивают проводницу, почему из Москвы поезд идет на час дольше, чем в Москву. Проводница растолковывает:

— От Ельнича до Котельнича шесть часов, а от Котельнича до Ельнича пять часов.

Вдруг поднимается тревожный ветер, старые березы дрожат в ознобе. Чаща ближнего леса темнеет и становится именно чащей.

Тепловоз прицепили, проводница загоняет нас в вагон и закрывает тамбур. Потом начинает готовить чай, звенеть ложками и подстаканниками.

Тепловоз протяжно и утробно гудит, разгоняется и летит сквозь снежную ночь как вихрем перевернутая сова с горящими глазами.

«Надо нарисовать Юре перевернутую сову», — успеваю подумать я, прежде чем уснуть.

 

 

Оттепель

 

Оттепель в декабре, под самый Новый год — что может быть досаднее и обиднее. Но нынче так много всего случилось, что душа притерпелась и даже находит в неурочной оттепели много созвучного себе.

Плачет небо всю ночь и земля весь день — стало быть, и небо, и земля знают о нашей беде. Только вот ходить по слезам трудно и опасно — ноги скользят, подкашиваются на мокром льду.

Хорошо, что в эти дни мне не надо ходить далеко, а только рядом, к внучке. Пройти через двор, да подняться в горку — вот и все путешествие.

Дочка уходит на новогодний концерт к старшей, я остаюсь с младшей. Смена караула.

Малышке нет и двух лет. По детям своим помню, что эта пора и радостна, и загадочна. Ребенок и взрослый только нащупывают дорогу друг к другу. Общего языка пока нет. Прикосновения говорят больше слов.

Марфа проснулась, увидела меня, улыбнулась и указала мне на гирлянду с шариками — вот, мол, как мы украсили. Я похвалил шарики. Марфа спустила с кровати ножки, увидела носки и стала надевать, а я — помогать.

Марфа благодарно улыбнулась.

Я предложил почитать про Винни Пуха. Мы стали смотреть картинки. Винни Пух нарисован почти на каждой странице. Марфа каждый раз сокрушается: «Бедный!» и гладит нарисованного медвежонка. Слово «бедный» она произносит на вздохе, не облекая в ясные звуки. Получается вполне понятно, но взрослому человеку это слово за Марфой не повторить, поскольку мы привыкли называть чувства, не обязательно их переживая. Можем сказать «бедный», но при этом лишь прикрыться словом, а сердцем не дрогнуть.

Пожалев Винни-Пуха на всех страницах от первой до последней, Марфа захлопнула книгу и поставила в шкаф, на место, — поднажав двумя ручками, втиснула в узкую щелочку между других книг.

Марфа любит порядок. Даже игрушки не разбрасывает. Если найдет брошенную игрушку, обязательно посетует по-своему, поворчит и положит в коробку. А если взрослые что-то обронят, то потом эту вещь надо искать в мусорном ведре. Марфа считает, что это самое подходящее место для брошенных вещей. Раз валяется и никто не подбирает — значит мусор.

После книжек я решил увлечь Марфу строительством башни из конструктора, но она не увлеклась. Попробовали катать машинку: я катаю, а Марфа присматривает за мной. Мол, чем бы дедушка ни тешился — лишь бы не плакал.

Ну, говорю, давай в мячик поиграем. Беру мяч, заманчиво верчу его в руках. Марфа вежливо глядит. Тогда я кидаю его, мяч катится через всю комнату, но Марфа за ним не бежит. Стоит, прислонившись к дивану.

Я подбираю мячик, раздумывая, чем бы нам еще заняться.

Вспоминаю, что на кухне Марфу ждет груша. Я несколько раз как можно аппетитнее произношу слово груша, но девочка отрицательно качает головой и встает в уголок за диваном. Ага! — малышка хочет играть в прятки. Прекрасно. Я хитро подмигиваю Марфе: «Где у нас Марфочка? Ау!  А ну-ка вылезай! Вижу-вижу тебя!..»

Но Марфа не прячется и глядит на меня без всякой хитринки, а напротив — серьезно и как-то протяжно, будто бы видя не одного меня, а кого-то еще. Может, она видит того мальчика, каким я был когда-то?..

 Мама говорила, что в два года я тоже был ужасно задумчив и медлителен. В детском саду все малыши играли и скакали, а я в прострации сидел на полу, никак не реагируя на то, что дети перешагивают, переползают и перепрыгивают через меня.

Вспомнив это, я растерялся. Верчу и верчу в руках мячик. Ну, думаю, надо как-то растормошить малышку. О чем она может так долго думать? Может, она чего-то опасается?..

Подошел к Марфе, присел рядом на корточки. Но потормошить не успел. Марфа обняла меня за шею, уткнулась носом куда-то в шею, неожиданно зачмокала и... уснула.

Я подхватил ее, поднялся с ней на руках. И мячик держу, и Марфу, хожу по пустой квартире. За окном капель неурочной декабрьской оттепели. Иногда с жестяным шорохом съезжает с балконов мокрый снег.

Марфа сопит безмятежно. Вдруг тихонько смеется во сне. Тут безмятежность, которой я не переживал много-много лет, вдруг охватывает и мое тревожное сердце. Мне хочется так же, как Марфа, глубоко и отрадно вздохнуть, забыться и увидеть во сне что-то доброе.

Что ж, думаю, надо куда-то присесть, а то ведь и правда задремлю на ходу. Осторожно сажусь в кресло и наконец-то выпускаю из правой руки мяч. Он обиженно укатывается в угол.

Марфа спит, а что делать мне? вспомнить что-то очень дальнее, хорошее?.. попробовать дотянуться до мобильного телефона?.. хорошо бы выключить звук, а то заверещит, не дай Бог. Нет, не дотянуться...

Марфа сопит, иногда чешет нос, а почесав, прячет руки, как медвежонок, на животе. Может, замерзла? От окна несет холодом. Вот бы дотянуться до пледа. Нет, и до него не дотянуться. Прикрываю Марфу потуже ладонями.

С трудом сопротивляюсь сну. Прямо хоть песню пой — старое солдатское средство от сонливости. Но какие уж тут песни — вздыхаешь и то с осторожностью.

Как я понимаю Марфу — ну что еще делать в такую погоду, как не спать. Когда маленький ребенок спит — мы лучше всего его понимаем.

Кстати: вот странно — малыш осваивает связную речь, и мы вдруг теряем то полное понимание, которое у нас было с младенцем. Ребенок говорит все разборчивее, образнее и умнее, но чем больше становятся его познания, тем быстрее тает наше взаимопонимание.

...Звякнул ключ в дверях — вошла симпатичная молодая женщина, ласково и удивленно поглядела на нас. Это Марфочкина мама. Моя дочка.

— Спите? — спрашивает глазами дочка.

— Спим... — отвечаю глазами я.

— Но по распорядку дня вы должны полдничать, — уже вслух произносит дочка.

— Так получилось. Нечаянно.

— И грушу не съели?

— Не съели.

— А ты предлагал?

— Предлагал.

Тут Марфа заворочалась, вздохнула глубоко и потянулась к маме. Проснулась.

Дочка подхватила Марфу: «А-а, проснулась соня-засоня!..»

Дочка с любопытством смотрит то на Марфу, то на меня: «Как тебе удалось ее усыпить?.. Никогда не было такого, чтобы она сама засыпала. Приходится одевать ее, будто на улицу идем и в коляску укладывать. Она думает, что гулять идем, и тогда засыпает...»

— Не знаю, — пожал я плечами, — у нас само так получилось.

— Значит, в тебе есть что-то такое...

— Какое такое?

— Снотворное.

Я уже одевался в коридоре. Заметив себя в зеркале, мысленно отметил: пожалуй, что-то снотворное во мне есть. Не так, чтобы нос, уши или очки вызывали сонливость, но если посмотреть в целом...

«Зима вернулась, — послышался голос дочки из комнаты, — на санках будешь кататься?..»

— Ты меня спрашиваешь? — отозвался я.

— Марфу спрашиваю, Марфу, конечно! — рассмеялась дочка.

За окном и правда летел густой снег. Он роем кружил у окна восьмого этажа.

...Как хорошо, думал я, пересекая двор, что снег вернулся и не оставил нас навсегда посреди слякоти, под тяжело набрякшими тучами. Сейчас он заметет черные улицы, закроет грязь, обновит горки, и мы начнем жизнь с чистого листа.

А через несколько дней наступит новый год, и он будет совсем-совсем другой. Будет много хорошего.

И что самое главное — Марфе исполнится два года.

 

 

Побег

 

Николаю — в ту пору, когда тебе было семь лет.

 

Мелькают станции и полустанки, перелески и дачные поселки.

Коля едет с дедушкой в деревню.

В электричке тесно от сумок, мешков и рюкзаков. Худенькая старушка везет гору пустых ящиков. Осенью она сложит в них яблоки и будет по одному ящику увозить в город.

Целый год Коля не был в деревне, но многое ему прекрасно помнится.

Помнится тесный дворик с колодцем, сараем и жасмином, огород с клубникой, бочка с водой, серый котенок и горластые петухи. Помнятся лягушки и лягушата. После жаркого дня они прыгали по дорожке, где расплескалась вода из лейки.

Интересно, все ли там, в деревне, на месте? Все ли в порядке? Когда Коля был маленький, он ходил с дедушкой по деревенской улице, держа в руках бабушкину скалку. Возвращаясь в дом, докладывал: «На селе —порядок».

И вот приехали Коля с дедушкой в деревню. Встретили их бабушка и котенок. Бабушка, как и в прошлом году, поцеловала Колю в макушку и прижала к животу. Она ничуть не изменилась.

А вот дедушка и котенок постарели. Дедушка отрастил белую бороду, а котенок превратился в кота. Пока дедушка разбирал свой рюкзак, Коля потянулся погладить коту брюхо. Кот махнул лапой и вместо того, чтобы пожать гостю руку, поцарапал ее от плеча до локтя.

Коля не ожидал такого. Ведь когда кот был котенком, он подставлял Коле свой живот и урчал от удовольствия. А теперь дерется. Коля растерянно разглядывал свою руку.

Дедушка сказал: «Пустяки!», но на всякий случай принес зеленку, и Коля, морщась, сам помазал царапину.

Коля не плакал. Коля вообще не плачет с тех пор, как мама и папа увезли его в Ереван. На Востоке все мужчины такие. Даже если коты ранят их своими когтями, похожими на кривые сабли янычаров, они сжимают зубы и терпят.

Как говорил один хороший человек с Кавказа в фильме про войну: «Мужчины не плачут, они огорчаются».

И вот Коля огорчился. Он затаил на кота обиду.

После обеда Коля взял веник, загнал кота в чулан и закрыл его на крючок. «Посиди, подумай о своем поведении, а я поработаю», — веско сказал Коля.

Он открыл свою тетрадь с изобретениями. Половина тетради уже была заполнена чертежами причудливых устройств. Каждое из них могло бы осчастливить человечество, но пока человечество было занято разными глупостями. Никто, кроме дедушки, не интересовался Колиными разработками.

«Что ж, — вздыхал Коля, — такова судьба всех великих ученых…» Он махнул рукой на человечество. «Пусть живут, как хотят», — подумал Коля и решил изобрести что-нибудь полезное для бабушки.

Когда Коля упрямится или спорит по пустякам, бабушка укоризненно говорит: «Какой же ты, Колюша, вредный!..»

Коля протестует: «Я не вредный! Я — полезный!»

И вот пришла пора делом доказать свою полезность.

Коля взял карандаш и, вспомнив, как нещадно колется крыжовник, легко, в один присест, нарисовал ягодоснималку. Коля не стал усложнять конструкцию, чтобы бабушка поняла, как ей пользоваться.

Ягодоснималка быстро соберет все ягоды в огороде, но что с ними делать дальше? Конечно же, варить варенье. И Коля нарисовал вареньеварилку.

Он увидел в раскрытое окно, как бабушка развешивает во дворе белье. На улице жарко, и бабушка поминутно вздыхает.

Коля пришел на помощь — нарисовал развешиватель и выглаживатель белья. На сердце у него стало весело.

Тут вошел дедушка и спросил: «А где у нас кот?»

Коля ответил прямо и честно: «Я запер его в чулане».

— Зачем? — удивился дедушка. — Лучше бы поиграл с ним.

— Кот оцарапал меня, — строго сказал Коля, — пусть отвечает за свои поступки.

— Ну не со зла же поцарапал. Нечаянно. Прости его.

Коля набычился, сведя брови и даже глаза к переносице. Мол, быть по сему и точка.

Дедушка знал, что внук никогда не меняет однажды принятого решению, поэтому пожал плечами и, улыбнувшись чему-то своему, ушел.

А улыбнулся дедушка своему воспоминанию.

Он вспомнил, как семь лет назад, в марте, Колю везли домой из роддома по хмурому и слякотному городу, а спящий младенец — крохотный, закутанный — всех смешил. Своей мимикой он удивительным образом пародировал Пьера Ришара в роли Франсуа Пийона. Он то хитро улыбался во сне, то будто устремлялся за кем-то — так бегали его глаза под закрытыми веками; а то хмурился во сне, сводя еле приметные бровки — совсем как сегодня.

Тем временем у Коли мелькнула мысль: а не пора ли и для дедушки что-то изобрести? Он призадумался и нарисовал особенные очки с двумя кнопками на дужках. Коля написал в уголке название своего изобретения: «Очки, чтобы видеть тех, кого любишь».

Теперь, когда Коля уедет в Ереван, дедушка сможет надеть эти очки и увидеть внука, где бы он ни был — в школе, дома, во дворе или на озере Севан.

Вдруг Коля вспомнил про кота. Им овладело беспокойство, он отложил карандаш и захлопнул тетрадь.

Сердце говорило Коле, что кот искупил вину и ему пора дать свободу. Вот и дедушка просил за него.

Но характер Колин гнул свое. Очень твердый это был характер — как спрессованный лед Антарктиды. Коля сам иногда побаивался своего характера и к семи годам уже немало натерпелся от него.

И все-таки пригрело солнышко: сердце растопило лед, зазвенели ручьи добрых мыслей и благих пожеланий.

Коля составил план. Этот план и сердцу давал дорогу, и характер оставался при своих твердых принципах.

План укладывался в одно слово — побег.

Коля не освобождал кота из темницы, как о том просило сердце, а устраивал коту побег. Конечно, об участии Коли в побеге кота никто, кроме самого беглеца, не должен был знать.

Коле мгновенно представилась картина: благодарный кот лижет ему поцарапанную руку и тем самым приносит свои извинения. После этого Коля великодушно прощает кота и берется за его воспитание. Кот безропотно выполняет Колины команды «Сидеть!», «Голос!», «Лежать!», а, может, даже и «Взять!»

Коля побежал к чулану, подпрыгивая от нетерпения. Отбросил железный крючок и распахнул дверь.

Кот дремал на сундуке, очевидно, уже не помышляя о свободе.

Коля взял его сонного на руки, поднял к высокому окошку и стал подпихивать: «Давай, давай, шевелись. Беги, пока дедушка тебя не поймал...»

Кот тыкался головой и так, и эдак, Коля толкал его сзади, но на окне была сетка, которую заговорщики не сразу заметили. Кот упирался в сетку и взволнованно трепетал. Коля тоже нервничал.

«Эх, беда, все приходится самому делать...» — проворчал Коля, одной рукой придерживая кота, а другой раздирая сетку.

В конце концов кот сообразил, что к чему, и стал протискиваться в образовавшуюся дырку. Но проще верблюду пролезть в игольное ушко, чем коту в маленькую, с Колин кулачок, дырку.

Наконец кот поднатужился, Коля поднажал, и сетка окончательно порвалась. Кот мягко, как кулек с помидорами, шлепнулся на террасу.

Коля решил чуть прийти в себя и выдержать паузу. Он пошел на кухню и выпил целую кружку воды.

Тем временем кот, оказавшись на террасе, выглянул в огород и растерялся — так много нахлынуло на него странных запахов, звуков и туманных воспоминаний.

Кот в глубокой задумчивости сел под хромым столом, на котором сушился чеснок.

Кот, хоть и был обижен на Колю, верил в то, что мальчик не даст ему пропасть. Не для того Коля устраивал ему побег, чтобы кот погиб от голода или от зубов бродячих собак.

Тут же, на террасе, стояло широкое и глубоко продавленное кресло. Кот решил подождать Колю за креслом. Он сделал это исключительно из педагогических соображений. «Пусть, не увидев меня, немного поволнуется, — размышлял кот о мальчике, — будет знать, как гонять меня веником и запирать в чулане...»

Запах кресла показался коту не просто знакомым, а родным. Далекое кошачье детство воскресло перед ним. Кот взволнованно обнюхал спинку кресла, его дряблую, обвисшую местами, обивку, и с удовольствием прислушался к шелесту чесночной ботвы, валявшейся на полу. Кот тихонько шерудил лапами ботву, и этот шелест напоминал ему мышей.

В прошлом году, когда кот еще был котенком, мыши так же шуршали под этим самым креслом. Тогда оно стояло в доме, в том углу большой комнаты, которая граничит с сенками. Мыши приходили ночью из сенок и таскали подсолнечные семечки из хрустящего пакета, который упал и рассыпался за креслом.

Пакет не сам упал. Упасть ему помог котенок. Он из детского любопытства толкнул его лапой и тем самым обеспечил мышей на всю зиму вкусным и полезным десертом.

С тем же любопытством котенок пробирался по ночам в комнату, неслышно проскальзывал к старому креслу, чтобы понаблюдать за мышами. Он забирался на спинку кресла, склонялся над щелью между креслом и стеной и смотрел на мышей.

Так люди приходят в театр и смотрят на артистов. А приличным зрителям не придет в голову хватать артистов посреди спектакля и тащить их к себе на обед. Есть, конечно, люди, которые гоняются за артистами, чтобы взять у них автограф, ну так это другое дело.

Все эти воспоминания совершенно вытеснили из головы кота мысли о Коле.

Коля же ни на секунду не забывал о коте.

И вот наступила решающая минута. Коля побежал по дому, хлопая себя по бокам, как курица крыльями: «Кот сбежал! Нету кота!..»

В мальчишеском крике панические нотки подозрительно сочетались с бурлящей радостью. Но тогда этого никто не заметил.

Весь дом содрогнулся. Три сороки, сидевшие до того в тени на сарае, всполошились и затрещали: «Кот сбежал! Нету кота!..»

— Как нету? — испугался дедушка и заглянул в чулан.

Дедушка жалобно позвал: «Кис, кис...» Это не помогло. Кот исчез.

Коля с азартным наслаждением и грацией медвежонка прыгал вокруг дедушки, а потом выкрикнул: «Дедушка, вперед, за мной! Я найду кота!»

Дедушка обреченно прошептал: «Да где ж его теперь искать. Пропадет кот. Он ведь домашний, на улице никогда не был. Постой…»

Но где там! — Коля распахнул двери и бросился на двор, дедушка за ним.

Коле было и страшно, и радостно. В животе что-то весело щекоталось, как будто он раскачался на качелях высоко-высоко.

Мальчик думал, что кот будет ждать его на террасе на самом видном месте. А кота не было.

Получалось, что кот не усвоил полученный урок и заключение в чулане было напрасным.

Коля нахмурился. Брови сбежались к переносице.

А кот просто ностальгировал, сидя за креслом. Он осторожно выглянул из своего убежища. Коля приметил его, снова восторженно завопил и запрыгал.

Крики, прыжки и отчаянная жестикуляция Коли напугали кота, и он спрятался подальше и поглубже среди разной рухляди, доживавшей свой век на террасе.

Коля схватил сачок для ловли бабочек, но дотянуться сачком до кота не получалось.

Наконец появился дедушка. Кот поспешил отдаться в его руки. Кот привык к дедушке. Они даже радио слушали вместе.

К вечеру отношения кота и Коли заметно восстановились.

Коля, выкупавшись и послушав сказку, никак не мог уснуть. Воспоминания о происшествии с котом будоражили его. Три раза выбегал он из комнаты и тащил к себе кота, который только этого и ждал под дверью. Впрочем, панибратства кот не любил и через несколько минут общения с Колей уходил к дедушке.

По утрам Коля предлагал коту размяться, и они вместе бегали по дому, чуть не сшибая с ног бабушку, которая обычно несла в руках что-то горячее, мокрое или сыпучее.

Однажды кот отказался играть и спрятался от Коли на верхней ступеньке лестницы, которая вела на чердак. Коля по своему обычаю схватил веник и полез за котом.

Дедушка остановил Колю и отобрал у него веник: «Не трогай кота. Он ничего плохого тебе не сделал».

— А чего он дразнится? — вспыхнул Коля.

— Как это — дразнится?

— Он мне зверскую рожу показал.

— Что значит зверскую?

Тут Коля скорчил такую рожу, что дедушка вздрогнул. Рожа и правда была зверская.

— Давайте я вам лучше почитаю, — предложил дедушка.

Коля и кот сели на диван по разные стороны от дедушки и стали слушать книгу Ганса Фаллады «Верный ежик».

А лето за окнами неслось под горку.

Оказалось, что Коле пора улетать в Ереван. За ним в деревню должна была приехать мама.

Начались сборы. Бабушка хлопотала о том, чтобы Коля не забыл трусы, футболки и зубную щетку. Дедушка подарил ему бейсболку от южного солнца и новую тетрадь для изобретений. Все эти важные вещи надо было аккуратно уложить в рюкзак.

Но какие вещи важные, а без каких можно обойтись — по этому поводу у Коли было свое и, как всегда, твердое мнение. Он вытряс из рюкзака все, что там было, и стал укладывать в рюкзак кота.

Рюкзак был небольшой, и коту, чтобы туда поместиться, надо было бы сложиться в три раза. Но кот не хотел и в два раза складываться. Он вообще не собирался в дорогу, хоть и родился на станции «Турист».

Опасаясь вновь поцарапать Колю, кот пытался выскользнуть из его крепких рук на манер рыбы — корчился, вывертывался, бил хвостом.

Хорошо, что пришел дедушка. Кот умоляюще протянул к нему лапы, и дедушка спас его от рюкзака.

Коля насупился: «Раз нельзя взять кота, я возьму тебя. Ты будешь жить с нами в Ереване».

— Интересная идея, — восхитился дедушка, — я подумаю.

И дедушка начал думать. Мысли его полетели на юг. «А что, если и в самом деле махнуть, — размышлял дедушка, — тряхнуть стариной?.. Сбежать от рутины… Вырваться из замкнутого круга... Расправить крылья…»

Но крылья дедушкиных мыслей тут же обмякли и потянулись обратно, на север. «Все-таки родина, и я прожил здесь большую жизнь, — рассуждал дедушка про себя, — шестьдесят лет — не кот наплакал. Привык и к плохому, и к хорошему. А за границей… Нет-нет! — поздно, Роза, пить нарзан…»

В назначенный час Коля с дедушкой вышли с вещами во двор. В окно на них смотрел кот.

Коля с дедушкой поминутно выглядывали за калитку и смотрели в сторону автобусной остановки, не идет ли мама.

Коля предложил: «Давай, кто первый увидит маму, тому будет обнимашка?»

— Давай.

Дедушка первый увидел свою младшую дочку. Она шла в синем платье и была очень красивой.

— Посмотри, кто идет, — сказал дедушка Коле.

— Мама! — воскликнул Коля и бросился навстречу,

Скоро они уехали. В суете Коля забыл, что пари выиграл дедушка и ему положена дополнительная обнимашка.

— Ну, ничего, — сказал дедушка бабушке, когда они остались одни, — чтобы не забыть, я на календаре запишу. Вот вернется Коля, и мы обнимемся. Первый раз — просто так, а потом я скажу: «А ведь в прошлом году я выиграл у тебя обнимашку!» и мы еще раз обнимемся.

 

 

Кит

 

Все девочки любят шкатулки.

Марфа углядела на полке самую большую шкатулку и, конечно, мы достали ее из шкафа и стали смотреть.

Шкатулка эта старинная, деревянная, сделанная сто лет назад в какой-то артели, где владели тонкой резьбой и разными столярными хитростями.

В шкатулке пять отсеков. В центральном когда-то хранились открытки, а сейчас там живут ракушки. В угловых отсеках — уральские камни, янтарь с Балтики, обкатанные морем стекла, галька причудливой формы... Для меня все это память о дальних морских путешествиях и путешественниках.

Самые красивые и диковинные раковины мне подарил когда-то мой дядя Эраст — он ходил по морям и океанам штурманом дальнего плавания. Был на всех континентах, даже в Антарктиде. Последние годы преподавал в Одесской мореходке.

Марфа ничего этого пока не знает. Потом я ей, конечно, расскажу про дядю Эраста, покажу настоящую морскую карту с его пометками глубин.  А пока я подношу ей к уху самую большую раковину и говорю: «Слышишь там: ш-ш-ш?.. Это море шумит...»

— А-а-а, понятно.

«Понятно» — любимое слово у Марфы. Что ни скажешь — все ей понятно.

Она сама берет раковину и прижимает к уху.

«Шумит?» — спрашиваю.

— Шумит.

Мы закрываем шкатулку и рассматриваем ее крышку— там вырезан Кремль, Спасская башня...

Через несколько дней Марфа вспоминает про шкатулку, мы вновь перебираем ракушки.

Марфа вынимает самую большую раковину, приставляет ее к моему уху и с возбуждением первооткрывателя горячо повторяет: «Там кит! Там кит!..»

Я не сразу понимаю, о чем речь, вслушиваюсь в знакомый шум раковины и повторяю свое: «Там — море... Там море...» Ну не объяснять же малышке, что в ушах у нас шумит наша кровь.

Марфа с досадой настаивает: «Там кит!»

Я толкую: «Понимаешь, кит очень большой, он как наш дом. Кит не может влезть в такую маленькую раковину. Посмотри, какая ма-а-аленькая тут дырочка...»

Марфа на несколько секунд умолкает, глядит на меня с беспокойством. Потом забирает у меня раковину и потрясая ей перед моим носом, повторяет: «Там — кит! Там — кит!..»

Кажется, будто она только что увидела за бортом кита и удивляется, почему же я-то его не вижу.

Наконец до меня доходит: ну, конечно, раз море, то значит — кит! Чтобы кита было слышно в раковине, ему совсем не обязательно туда залезать. Он — часть морской стихии. И если море шумит, то можно в этом шуме и кита расслышать.

Странно, что до меня не сразу дошла эта простая истина.

Я тут же поспешил согласиться с Марфой, она вздохнула с облегчением, мы закрыли шкатулку и пошли пускать паровозик. По поводу железной дороги у нас полное взаимопонимание.

 

 

Сачок с облаками

 

А ведь так бывает только летними вечерами: хочется идти, куда глаза глядят. Вечера долгие, и уйти можно далеко, за горизонт. Но мы так далеко не ходим. С нами малышка Марфа, а ей надо укладываться вовремя — вместе с солнцем.

Вот и в тот вечер мы кружили по нашим деревенским окрестностям, нюхали цветы, которые с любопытством выглядывали из палисадников. Иногда из-под ворот и калиток к нам выходили кошки и коты, а мы их считали — такой у нас обычай. Если за день мы видали всего трех котов, то и день получался на троечку. Четыре кота позволяли считать день вполне приличным. Пять встреченных за день котов знаменовали отличный денек.

Но вообще-то мы искали котят. В прежние годы они встречались на каждом шагу. Ступить было некуда от котят.

Нынче котята не то, чтобы перевелись, но стали редкостью.

Так мы шли, принюхиваясь к цветам и выглядывая котят.

Марфа ехала в коляске и держала в руках сачок. Это был старый деревенский сачок, много он повидал на своем веку бабочек, стрекоз, лягушек и мальков.

И вот теперь он ехал в коляске, вспоминая былое и уже не собираясь никого ловить. Тем более что накануне он лишился ручки. Ручка отвалилась после того, как сачок попал к Марфе. Осталась лишь сетка на обруче. Что можно поймать сачком без ручки? Только самого себя, если напялить сачок на голову.

Марфа была взрослым человеком двух лет и трех месяцев. Она не собиралась заниматься глупостями и ловить сама себя.

Пролетающих мимо коляски бабочек и мух Марфе тоже не хотелось ловить. На всех насекомых она смотрела свысока — они казались ей бестолковыми, не способными к общению. Ну о чем, скажите, можно поболтать с бражником или хрущиком?

Вдруг Марфа увидела облако, похожее на кошачью лапу. Лапа тянулась к нам с неба, но дотягивалась только до верхушек сосен.

Тем временем подул ветер, и кошачья лапа обратилась в трех облачных мышат. Но и мышата недолго были мышатами. Они сцепились в один клубок, а около облачного клубка засновали ласточки. Они раздергали его на длинные войлочные пряди.

И тут на небе стал расти город. Облачные башни громоздились одна за другой. Заходящее солнце играло на стенах величественного замка. Мы вслух восхищались работой небесного зодчего, но тот отнесся к своему творению критически — развалил замок и разбросал множество мелких облаков по небу как игрушки по детской комнате.

Марфе такой беспорядок не понравился, и она потянулась сачком к небу, чтобы наловить облаков и разложить их дома по коробкам.

Старый сачок никогда за свою долгую жизнь не ловил облака. Он растерялся. Своим широко открытым ртом он хватал воздух, пытаясь поймать низко плывущие облака, но те лишь смеялись над ним.

А ведь зря смеялись.

С полным сачком облаков вернулась Марфа домой. Мы их потом всю зиму разбирали.