Птенец

*  *  *

 

                                         Александру Трунину

 

Столицею упился, как москит,

Хоть мегаполис сумасбродный спит,

Невольно пробуждаюсь с первым светом —

Всецело день царит над ночью летом,

Бездумен ум, и сердце не болит.

И в этот час «хозяйки тишины»^[1],

Приблуда и поэт со стороны,

Вхожу в стихи калужского поэта:

В них в сквере солнцем лавочка прогрета

И улицы прохладно-зелены.

Покой во всём, на всём такой покой,

Что хочется сюда переселиться,

Век доживать, как жаль, что я не птица

Из перелётных, друг счастливый мой.

 

 

Птенец

 

В тот год травы не трогала коса,

Дожди как будто небо наклонили,

Но если бы постричь покатый бок,

От остановки, через поле, слева,

Глаз различил бы узенький мысок,

Приподнятый на палец глазомером.

Мы шли к нему тропою — я и дочь,

Ещё в полях не проскакал кузнечик

В зелёных латах, в лужах на мели

Дремали головастики, лишь пчёлка

Будила нераскрывшийся цветок;

Грозил ожогом трубочник, полынь

Удерживала мокрые прицелы

Натянутых прозрачных паутин.

Следы пробуксовавших задних шин —

Улика незаконного вторженья.

О, миг вхожденья в лес, как я любил,

Как я люблю его: кустов сплетенье,

Моложеватый, стройный ряд стволов,

Затем переходящий в редколесье

И в утолщенье годовых колец;

Весны рубец, священные сосуды,

К листве растущей восходящий сок.

Я знал, что глубже небольшая топь,

За ней мосток, а за мостком посадки…

Я знал один там дивный уголок,

А воздух тошнотворно-сладкий

Тащился от осок,

Свидетельствуя верность направленья,

Так шли мы, обгоняя освещенье,

И сотрясался мелко кузовок.

Ещё немного, и весёлый луг

Впустил бы первых нас в своё владенье.

Чесотка, зуд, волненье мокрых губ

И обострённое на поиск зренье —

Всё предвещало ягоду, просвет

Манил лучом и смальтой, ускорялся

Нетерпеливый шаг:

— Птенец! Птенец! —

Услышал я, — сюда, скорее…

Торчащий клювик, голый пигостиль,

Сцепление нетвёрдых, тонких пальцев,

Сомкнувшихся вкруг тельца, изнутри —

Ладошки детской нежность состраданья,

А в пясти хищной — радость обладанья:

— Смотри — птенец, смотри.

А если хорь, гадюка, ласка, ёж?

— Нет-нет, он мой, он весь дрожит.

— Поищем

Гнездо в последний раз за той сосной,

Оставим всё как есть.

Но без оглядки

 

Коса летела, повторяя:

— Мой!

Он мой, он мой!

Елань, мосток, посадки,

Тропинка, поле, остановка, пруд…

Толчок, единым махом три ступеньки,

Гнездо-панама, голубой лоскут,

Песочница, политая из лейки.

Желток, червяк, понятие «уют»,

Заложенное в девочках с рожденья,

Восторженное бдение подруг,

Головок озабоченных склоненье.

.................................

Пространен день в июне, ночь кратка

И глубока, почти без сновидений.

Проснёшься — облака несут дожди,

Как привиденья, исчезают тени,

Вновь появляясь, завязи желты,

К окошку тянет рыльце смуглый пестик;

Верёвка вжалась в мякоть бересты,

Удерживая флот белья на рейде.

И я проснулся: скрежет по стеклу

Когтей скребущих, словно стеклорезом,

Порхание неуловимых крыл,

Как веера отмашка под навесом,

Перелетание от центра рамы вбок —

Всё это, как звонок, меня встряхнуло.

Тут дочь вскочила с тем же, с чем легла:

С оборванным «птенец» на полуслове.

(Под вечер скажет слог, на нём уснёт,

Чтобы докончить утром окончанье.)

Пте-нец…

Я знал почти что наперёд:

Он обречён, он мёртв, он мёртв в панаме,

От ужаса отгородясь крылом.

Жилище заходило ходуном,

Смешался плач ребёнка

С криком птицы,

И со стены посыпались страницы,

Прощаясь с отрывным календарём.

Как мог я усомниться и не знать,

Что в мире есть единственные нити,

По ним летит, ползёт, приходит мать

За километры, годы, по наитью;

Что не потерян ни один из нас,

Пока живёт таинственная связь,

Что неразрывна нити сердцевина

С рождения, до смерти, до конца;

Что дышит золотая пуповина

Внутри утробы и внутри яйца.

И сколько лет мне помнить о вине,

Пусть не чудовищной,

Но грешен, грешен, грешен,

 

И птичья трель ведёт огонь по мне,

Из всех гнездовий, изо всех скворечен.

 

 

Дачное

 

1

 

Утро, июль, из Москвы подошла электричка,

Створки раскрылись упругие, словно горох

С задних вагонов рассыпался: дачников смычка

Или у спуска с платформы переполох.

Ну наконец-то неспешно толпа растянулась,

Свежие лужи (наверное, ночью шёл дождь),

И заскучавшая было дорога очнулась

От семенящих подошв и от тяжести нош.

Здравствуйте, милые сердцу берёзки и ёлки,

Даже крапива — любимая взору трава,

Таволги рослой дурманящие метёлки,

Кажется, мёд — а вдохнёшь, заболит голова.

Люди, рассеявшись, в тень ускользают с пригрева,

Звеньями плотная цепь поредела давно;

Вянет рассада, и мне, как обычно, налево,

Вправо — на Дворики, прямо же — на Землино́.

 

2

 

Что мне рассада, коль ждёт меня дева-селёдка,

Пиво прохладное, радость разлуки с женой.

Дева-селёдка со вздёрнутым носом, как лодка,

В луковых серьгах, глазастая, с ржавой щекой.

Как в Третьяковке на натюрморте Машкова.

С элем ирландским расположившись в саду,

С пеной, осевшей до бортиков, с кружкой литровой,

К нежным икринкам и к спинке её припаду.

Воли шесть соток, а счастье, как видно, в покое —

Пушкин. И я повторю… никого мне не надь.

Даже тебя, моя радость, припомню былое,

Дуну на пену, ещё погожу умирать.

 

 

*  *  *

 

За год (гулял прошедшим летом,

да и дойти — подать рукой),

блестя излукой парапета,

вознёсся город за рекой.

Жильё в нём, верно, золотое,

пока же с Кунцевских высот,

вплавляясь в стёкла новостроя,

нещадно режет глаз восход.

А был в цветении черешен

тот берег некогда ничей,

я там ловил в левобережье,

назад лет тридцать, карасей.

Всё явственнее ощущались

из недр подземные толчки,

от дней былинных тех остались

солнцезащитные очки.

Да, это рвался к жизни город,

как из расщелины росток,

в чертоги уходила флора,

и фауной скулил щенок.

Гуляю, жалобится крачка,

что жизнь любезна, но кратка…

И тень, как верная собачка,

за мной бежит без поводка.