Геометрия пространств между мирами

Павел Носачев. Очарование тайны: эзотеризм и массовая культура. М., «Новое литературное обозрение», 2024. 456 стр. (Серия «Studia religiosa»).

Весьма интересная и информативная — это можно сказать уже сразу, не таясь, — книга, которая вводит в научный и массовый оборот дотоле сокрытые темы (конечно, мы же имеем дело с тайными учениями!) и чуть ли не на/зачинает новое научное направление в наших широтах.

Новое, потому что справедливо вполне констатирует Павел Носачев в предисловии некоторый межеумочный статус подобного рода исследований: «Еще одним мотивом для написания книги послужил наблюдаемый кризис религиоведения как дисциплины. Мы, разумеется, не думаем, что о религии сейчас мало пишут, это вовсе не так. Проблема, на наш взгляд, в том, что современное религиоведение — дисциплина несамостоятельная, ибо в ней отсутствует предмет исследования как таковой. Например, модная и, без сомнения, успешная социология религии является в первую очередь социологией, а уже потом религией. Она изучает общество, а религию — как его производную. Тоже и с психологией религии». Достойные религиоведческие работы днем с фонарем Диогена найти еще (воз)можно, а вот книги по эзотерике… С ними такое дело, что пишут их скорее изнутри, инсайдеры (В. Видеманн, А. Ровнер, мемуары Г. Джемаля, мемуары об Е. Головине и др.) или же восторженные адепты, лишенные, скажем так, критической дистанции, а это несколько другое дело. Про нынешний строго научный подход сказал выше автор. Итого — экзальтация (все еще) поклонников Блаватской и Штейнера (заметно лучше, если Гурджиева) или же постмодернистская ирония по поводу. Золотая, как из тигля алхимиков, середина? Вот, пожалуй, в этой книге, где глубокое погружение в тему сопровождается внимательным и со-чувственным с ней отношением.

Книга посвящена своеобразной эзотерической линии, проходившей — как это видится автору, мы потом хотели бы поговорить об этом подробнее — через культуру нового и новейшего времени. Конкретно, через литературу, музыку и кино. Вопрос необъятный? В том же предисловии автор не то что задает рамки (сейчас вопрос стоит скорее о расширении поля исследования, скажу уже от себя, просто освоении материала, структурировать его время придет сильно позже), но пытается нащупать должный регистр для самого разговора. Эзотерика скорее не равна религии, а является чем-то другим, хотя и очень близким, соположенным: «Мы не выделяем ее в особую сферу человеческой жизни, равноправную с религией, наукой или искусством. На наш взгляд, эзотерика существует как тип религии, возникший из того, что можно назвать религиозным чувством, хотя, наверное, более современным было бы говорить о религиозном опыте или некоем внутреннем личном опыте, составляющем основу любой религии для человека как личности. Чтобы понять, в чем кроется специфика эзотерики по сравнению с другими религиозными проявлениями, нужно ввести еще одно допущение». О допущении читатель прочтет сам, как и мнения Жижека, Джеймисона, Эко и других — это не столь важно сейчас (интереснее было бы прочесть хоть одну научную работу без Жижека и Беньямина^[1], но сейчас это очевидно невозможно, хотя я отвлекся). Любопытнее, на мой взгляд, приводимая Носачевым концепция оккультуры британского социолога Кристофера Партриджа — она, как мне кажется, дает определенную волю исследуемым объектам (а у Партриджа все очень пестро и многолико, от ангелов, магии и Кроули до викканства, эко-духовности и НЛО), оставляет за ними право на самостоятельность, а за нами — на незашоренный и заинтересованный взгляд.

Так или иначе, книга представляет погружение в эти темы, начинает этот разговор. «История связи эзотеризма и художественной литературы началась не сегодня. Эзотеризм как цельное и вместе с тем синкретичное явление, укорененное в западной культуре как минимум с эпохи Возрождения, не мог не проявлять себя в сочинениях поэтов и писателей. Но так как перед нами стоит достаточно скромная задача — выявить связи эзотеризма и современной культуры, то здесь позволим себе ограничиться рассмотрением одной темы, предшествовавшей появлению нового типа эзотерического мировоззрения, который стал господствовать в XIX — XXI веках. В 1614 году в немецком городе Касселе свет увидело анонимное сочинение „Fama Fraternitatis, или Откровение Братства Высокочтимого Ордена R. C.”, спустя год также без указания авторства появился еще один документ „Confessio Fraternitatis, или Исповедание достохвального Барства всечтимого Розового Креста, составленное для уведомления всех ученых мужей Европы”». И, так сказать, понеслось.

При этом надо не забывать, «в XVI — XVIII веках из-за плавного нарастания доминирования рационализма оно вытесняется в подполье, маргинализируясь в сознании просвещенных кругов, но обретает отчетливый оттенок запретного и таинственного, что уже тогда создает ему ауру привлекательности, а впоследствии лишь упрочит его символический капитал». Именно так, а эзотеризм стал собственно эзотеризмом, в своем velvet underground.

Обращались же к нему, стучась в подвальную дверь и сдувая пыль с гримуаров, по разным поводам, с разной мотивацией. Началось с тех самых трактатов и слухов (или нет) о розенкрейцерах. Граждан Бодлера, Лотреамона, Гюисманса влекло и просто ужасное-оригинальное-запретное-трансгрессивное, и были у них свои мотивы (забавные факты приводятся о том, как Гюисманс рвался описать сатанинскую оргию, провести, так сказать, журналистское, писательское расследование, в результате отписался на основе выдуманного одним персонажем, но сделал это так живо, красочно и зловеще, что все последующие поколения еще долго апеллировали к ярким сценам с его страниц, стало это своего рода нормативом, чуть ли не сатанистам волей-неволей пришлось так свои тризны и проводить).

А затем появилось целое направление. Или если говорим о том же Майринке, скажем, то отдельные персонажи, которые в это направление можно ли постфактум поместить или нет, но вот почему они появились — это очень интересная и большая тема, и говорить тут только стандартное о том, что господствующий примерно с Просвещения/Французской революции рационализм подавил иные взгляды, а Первая мировая подчеркнула элемент внерационального, не поддающегося анализу имеющимся цивилизационным когнитивным и ценностным аппаратом, который, к слову, был успешно потравлен газами и пожеван в мясорубке всеевропейской бойни, — справедливо, но все же, по ощущениям, недостаточно. Не хватает для пояснения того, что «этот иррациональный ужас, пронизывающий все бытие человека, ужас, не имеющий источника в знакомом материальном мире, ужас, через который приоткрывается инобытие, именно он стал определяющей категорией новой литературы, через которую эзотеризм и вошел в современную культуру».

И здесь лучше перечислить персоналии, о которых речь. Артур Мейчен и Элджернон Блэквуд, Густав Майринк и Стефан Грабинский («машинист призрачных поездов, медиумист заблудших душ, геометр пространства между мирами», по одному меткому замечанию), Лавкрафт, потом вот вдруг сразу Реза Негарестани с его «Циклонопедией», а там уж и кино. Всеми давно иссмотренный и изученный Дэвид Линч и игравший с оккультными темами либертен Кеннет Энгер^[2]. И даже более того — Майя Дерен, режиссер независимого документального кино, хореограф, этнограф, едва ли не первой открывшая, представившая вудуизм, подруга Бретона, Кейджа, Дюшана, подруга-врагиня Анаис Нин и просто очень интересный персонаж… Степень вовлеченности которого (которой) в оккультные дела и, главное, отрефлексированности этого лично для меня проходит под знаком явственного вопроса, но не суть, вспомнили, напомнили, и уже большое спасибо.

Надо сказать и о том, как все это Носачев подает. О том же мега, архикультувом Лавкрафте кратко довольно, благо всем известно, без биографии, а по опорным пунктам. О Мейчене, Блэквуде и даже о Майринке подробнее, с биографическим очерком.

Надо отдать должное, блестящих — редких или известных, но тем не менее — фактов и фактоидов будет в этой книге изрядно. О том же Майринке — «…у незнакомого с Майринком читателя может сложиться образ нелюдимого мизантропа, непрестанно пребывающего в хандре. Наверно, ничего более далекого от истины нельзя представить. Отменный фехтовальщик, заядлый спорт смен, гребец, выигравший тридцать две регаты, банкир, владевший первым автомобилем в Праге, экстравагантный денди и примерный семьянин, отец двоих детей — и это далеко не все, что можно сказать о внешней жизни Густава Майринка». Впрочем, «у него был террариум с двумя африканскими мышами, которым он дал имена персонажей из Метерлинка, настоящая исповедальня, откопанная Бог весть где, фотографии мадам Блаватской, скульптура призрака, исчезающего в стене, и много других вещей, которым было не место в доме банкира» (это из приведенных мемуаров знакомца). А еще ведь принял буддизм и умер в позе лотоса.

Бог, черт или ангел западного окна с Майринком, о других героях этой книги тоже сказано много занятного и ценного. Как маг всея нового времени Кроули и сатанист с тем же статусом Лавей черпали — до сих, вот степень погружения, прорыва или же «инициации»! — из Блейка, а посмертная слава Майринка началась с переводов и публикации его Эволой. О том, что эстетика Гигера, известная «широким массам» по фильму «Чужой», росла не только из Лавкрафта, но и из труда одного из самых известных магов XIX века — «Догмата и ритуала высшей магии» Альфонса Луи Константа (1800 — 1875), более известного как Элифас Леви. Сам же крестный отец всех ужасов новейшего времени Лавкрафт «на дух не переносил существование какого-либо инобытия и уж тем более не мог помыслить возможность духовного мира». А тем не менее описал древний, принципиально нечеловеческий (те самые Древние и прочий бестиарий) ужас Вселенной^[3]. Отсюда, кстати, и еще аспект его популярности — у тех современных философов (отсюда и привет Негарестани^[4]), кто, в духе радикальной экологии или нет, провозглашает, возвещает о том, что человек — лишь один из акторов нашего мира, совсем не самый главный, а лишь один из целого ряда, выделение, выведение которого на главные роли сужает, затмевает точный взгляд на мир вокруг нас^[5]. Одним же из продвигателей переводов и концептуализации Лавкрафта в нашей стране стал Головин — это как раз к тому распространенному, увы, суждению, что начитался он в закрытых, но доступных ему фондах алхимиков, сделал себе имидж, а сам был, дескать, алкоголиком, трикстером и максимум инфлюэнсером на московских кухнях. Он же оставил — до всех новомодных западных философов, заметим, «до того, как это стало мейнстримом», очень проницательные суждения о пророке из Провиденса: «С метафизической точки зрения и Густав Майринк, и Ганс Гейнц Эверс вполне традиционные авторы, так как, несмотря на необычайную сюжетную и психологическую разветвленность, они в принципе признают идеи сотворенности мира и аристотелевского целого, то есть первичность креативной мифологемы. У Лавкрафта все обстоит иначе. По его мнению, человек вынужден признать вселенную организмом или механизмом, дабы утвердить свой наивный антропоцентризм, хотя ни малейших оснований для этого нет. В безличном мировом хаосе „черная пневма” динамизирует объекты энергией распада и диссолюции — это, в свою очередь, провоцирует модус вивенди — убийство и пожирание».

Так почему же, кстати говоря, в книге так много о Лавкрафте, но ничего о том же Эверсе (которого — уж коли речь в книге о констелляциях оккультизма и популярной культуры — у нас переводили и раньше, а сейчас начали издавать чуть ли не в формате собрания сочинений)? Почему Головин цитируется многажды (да, спасибо, конечно, эти прекрасные тексты не грех перечитать), а из Южинского кружка даже не упомянут никто более? Или?.. Из уже переведенного списка персоналий ответ напрашивается сам по себе— а мы еще не рассматривали раздел музыки, где примерно та же картина, один из самых образованных людей нашей рок-сцены, тончайший музыкант и действительно человек, прекрасно знающий труды что Генона и Головина, что средневековых мистиков, Сергей Калугин там соседствует с группой Army of Lovers (да, ее создатель Александр Бард выпускает философские опусы, но в текстах его поп-проектов следы чего-то оккультного и глубокого найти, воля ваша, никак нельзя, они и созданы не для этого, а для «завирусения» в хит-парадах). Итого, понятно, что перед нами — скорее сборник эссе, собрание текстов о тех персонажах, которые просто симпатичны и близки самому Павлу Носачеву. Хорошо, что автор это не скрывает и, будто подслушав, вступает в разговор: «Понятно, что на многие высказанные здесь обобщения можно возразить, хотя бы предположив, что в книге был подобран специальный материал, иллюстрирующий концепцию автора. Это отчасти справедливо, но любой автор для любого исследования вынужден подбирать подходящий материал. Обосновать, что выводы, представленные в нашей книге, сомнительны, можно, лишь аналогичным образом проанализировав альтернативный материал, приводящий к иным выводам». Пока же этого не сделано, отошлем попутно к другому тайноводственному трактату автора — «„Отреченное знание”: Изучение маргинальной религиозности в XX и начале XXI века. Историко-аналитическое исследование», выходившему в прошлом году и касавшемуся другого — а в пределе почти того же — круга персоналий, от Элиаде и Йейтса до тех же Юнга и Эко.

Но все же об этом самом выборе персонажей, прочерченной линии идей. Повторю, что какие-либо придирки тут невозможны по определению — и автору так видится, и самих подпольных эзотериков квалифицировать и раскладывать по ячейкам дело не самое простое. К сожалению, дело еще и в том, что сам процесс раскладывания иногда прихрамывает. Так, в утверждениях вроде следующих, воля ваша, логики я вижу не очень много. «В том, что Калугин самобытный российский музыкант, а не продолжение западных трендов на русской почве, легко убедиться, проведя нехитрый эксперимент: прослушать одну из классических баллад Ника Кейва <…> Аутентично скопировав манеру и стилистику австралийского певца, Калугин не просто спел, как Кейв, он ретранслировал идею Кейва в российский культурный контекст, тем самым раскодировав и перекодировав ее» (что же значительного в кавере, тем более что Калугин, повторю, уж действительно более чем оригинален, а упоминаемая его песня «Лазарь» отнюдь не сводится в своих смыслах к перепевке). «Возрождение языческого мировоззрения — общемировой процесс, не осталась в стороне от него и Россия. Правда, за счет того, что английская культура викки слишком отлична от русской и не имеет с Россией никаких исторических пересечений, у нас центральной темой стало возвращение к древнеславянским верованиям, которые значительно ближе северному, норвежскому и немецкому вариантам. Именно поэтому таких ярких исполнительниц, работающих с архетипами богини, и философствующих бардов у нас мало, но зато фолк-рок репрезентирует языческую религиозность достаточно полно» (причина отсутствия ярких исполнительниц и философствующих бардов мне не совсем ясна). Или же мы встречаем ремарки вроде того, что апелляция в эзотерических практиках к сексуальной энергии свидетельствует об ученичестве у Кроули, — простите, но сексуальное использовал примерно каждый второй «великий посвященный», от первобытных магов до, скажем, Вильгельма Райха.

На этом фоне уже и какие-то формальные моменты на грани простых ляпов рискуют смотреться несколько иначе. Например, автор утверждает, что о Лавее он с читателем уже поговорил, но никакой главы или подглавки ему не посвящено. Dead can Dance упорно пишется так, хотя надо Dead Сan Dance, а русская группа «Сварга» почему-то везде идет без кавычек. Говоря о Current 93 и Дженезисе Пи-Орридже, автор ссылается на книгу Дэвида Кинана в ее оригинальном англоязычном издании — можно было бы хотя бы в сноске указать, что она уже несколько лет как доступна на русском языке^[6]. «Nigredo» — не первый альбом того же Калугина, до этого были альбомы 1989 года «Путь» и «Moscou». И, наконец, вводная частица «так» столь частотна в книге, что при очередной с ней встречей уже вздрагиваешь.

Прошу прощение за занудство и придирки, но, возможно, это как-то пригодится автору, который, на нашу удачу, взялся за картографирование тех смутных и загадочных ландшафтов, что наблюдают из окна пассажиры «призрачных поездов».