Мы думали, тут возрождали мир

Зачарованные усадьбы

 

Мы летели, шли, ехали поездом, автомобилем, все по часам, суета. И наконец нас привезли под высокие сосны и оставили среди них в одиночестве. И когда стихло, мы услышали скрип стволов наверху. Слишком резкая остановка, душа еще в пути, она оторвалась от тела, нужно подождать, когда она вернется. А в это время птица перелетает под хвойным куполом. А он ходит от ветра — там, высоко. Посмотри, говорю, наконец, красота, говорю, какая. А воздух, ты говоришь, а воздух. Да, отвечаю, и ты отвечаешь: да.

 

В какой-то момент от сосны отделяется человек в куртке с капюшоном, произносит: здравствуйте, как вы устроились, вам удобно? Хозяйка передавала, чтобы вы приходили, как только устроитесь. Скажите, а где здесь ближайший магазин? Довольно далеко, а что вам нужно? Купить бы воды и что-нибудь еще. Вы не беспокойтесь, вы же гости, мы привезем вам воду. Ни о чем не беспокойтесь. Когда будете готовы, наберите, и я вас проведу. Куда проведу? Исчезает.

 

Этот лес уже содержится где-то внутри меня. Это остатки трехлетнего человека, которого просто вынули из этого леса и посадили жить среди шумной южной степи. Но теперь я вспоминаю эту тишь. Я вспоминаю страх от неопознанного хруста в лесу. Страх от того, что кто-то вдруг появится.  И нежелание, чтоб кто-то появился. Лес — доступная утроба. Когда русский человек пугается, он не бежит в степь и не кричит, он уходит в лес и исчезает. Солнце, небо, жизнь — все это больше не здесь, это над кронами, далеко. Мы никогда их более не увидим, разве что на мгновенье. Наш мир отныне лежит у нас на плечах, давит и защищает.  Я вспоминаю, каково это — быть русским человеком, собирать грибы. Я забыл их названия.

 

Показалась река, и мы восхитились: река!  Мы никогда не видели рек в лесу, этих заросших лесом берегов. Мы живем на открытом месте.  Я родился где-то в этих местах, но я не знаю этого мира. Но что-то внутри запомнило саму атмосферу в лесу. Мы встречаем лубочное дерево березу. Удивительно, что они действительно настолько грустные, с этими обмякшими шеями и кистями рук. Одинокая печальная берeза среди рыжих сосен, которые тянут к ним кривые колючие члены. Веселое солнце вечером сбоку заходит в лес, рыжие стволы вспыхивают и светят в сумерках под кронами. Еще одна порция картин из букваря русской культуры. 

 

Этот человек, он появился снова, мы расспрашивали его о том, кто он и чем занимается, как давно здесь. Он рассказывал, и нам казалось, что он такой же, как мы. Но в нем уже было что-то, что навсегда отделяло его от нас — или нас от него? Я слушал его и почему-то думал, что всему, что он говорит, уже нельзя верить. Не потому, что он врет. Он недоговаривает. Наше различие в том, что он в результате оказался здесь. А мы здесь просто гости. Это пока непонятно, это была еще недодуманная мысль. Но ощущение появилось раньше, чем мысль.  

 

Мы вышли к сказочным строеньям с соломенными крышами. Они сообщали, что скоро начнется усадьба. Но еще не сейчас. Бывшие помещения для прислуги, каретный сарай, конюшня, гостевой домик в прусском стиле, мастерская, детский домик, адмиралтейство (!), летний театр. Людей нет, но тайно или явно, везде тут кто-то живет. Жизнь совершается, но ее совершенно не видно. Сотрудники, экскурсоводы, гости, сильно задержавшиеся гости, приживалки, мы. Везде, кроме главного дома, шикарной усадьбы. В ней никто не смеет жить. В нее покупают билеты.

 

Если долго идти с проводником, а потом позвонить, чтобы встретили, в одном из строений можно будет найти человека. Мы знаем этого человека, но мы никогда не видели его в этом пространстве. Я смотрю на него и сразу вижу его зачарованность. Найдено нужное слово. Мы разговариваем, но он не здесь. Мы обсуждаем новости, общих знакомых, какие-то «дела», но он как будто ждет, когда сможет вернуться в исходное состояние. Оно пробивается сквозь него тем, что, кого бы мы не упомянули, он никого не хочет видеть. Для каждого он находит неприятное слово. Я на это смеюсь, но все понимаю. Он не говорит прямо — он терпит. Терпит, зная, что уже очень скоро он сможет больше не играть человека. Как будто нет ничего более бессмысленного и безнадежного, чем играть человека здесь. Если бы я ушел прямо сейчас, он испытал бы облегчение. Хотя это он нас пригласил. Мне становится не по себе.

 

Эти лесные тихие люди. Ощущение тихого омута,  в котором бродить может все, что угодно.  У них для людей только и остается, что минутное усилие в момент встречи на тропинке. А после нее можно снова скрыться в деревьях, вернуться в естественное состояние небытия. И когда ты смотришь на этого человека в упор с южной своей непосредственностью, ты просто видишь, как он не вывозит. Ему немедленно надо за дерево. Они все, когда с ними говоришь, в это время высматривают, за каким деревом они сейчас скроются. Он ответит тебе потом, в спину. Или не ответит, потому что в конце концов что ты такое по сравнению со стихией, которую представляет он.

 

А потом мы видим хозяйку. Она громко радуется и целует нас, от нее пахнет вином. Мы давние знакомые, но впервые видим ее в ее естественной среде. Здесь от нее расходятся энергетические волны, внутри которых нет ни следа зачарованности. Когда на зачарованного человека набегает ее волна, он приходит в себя, концентрируется, говорит по делу. Он получает задание, выходит из ее круга и пропадает. Когда  он вернется, он вспомнит, что он забыл.

 

Хозяйку можно узнать по тому месту за большим столом, где никогда не кончается вино и где в итоге оказываются все гости. Все не помещаются никогда. Есть те, кто оказался там незаслуженно, есть незаслуженно оставшиеся у окна. Они не уходят, а ждут. Их не зовут, поскольку тут все демократично. Но они не подходят — не смеют. Медленно совершается в сердце отравляющая борьба: нужно ли сметь? в каких именно случаях?

 

Каждый вечер за завтраком, обедом и ужином в разном количестве и составе в хозяйском доме собирается большая семья. За завтраком, обедом и ужином большая семья принимает в себя совершенно чужих людей. Их слишком много.  У каждого члена семьи есть доступ, а член семьи тот, кто имеет доступ к столу. Давать доступ к столу — это главная роль хозяйки. Ее главное дело в жизни. Но семье объяснить это сложно. Семья начинает прикидываться приглашенными. Непонятно, зачем так обижать человека, который так устает. Они делают это постоянно. А потом являются перед очи с неожиданными и обидными в сущности заявлениями. Доступ к столу, в самый центр семьи, вызывает восторг у случайных гостей.

 

И вдруг до меня дошло: Россия, которую я знаю только по букварям, по-прежнему живет усадьбами, изображенными в них. С их усталыми барынями с пошатнувшейся нервной системой, с кругами фаворитов, приживалок и нахлебников, со смиренными улыбающимися крепостными, которые мечтают только об одном — не попадаться на глаза как можно дольше, пользуясь хозяйским добром. И на кого ни глянь, сразу видишь, где он среди расходящихся кругов. Корневая система русской культуры. Здесь живет прошлое и почти не живут люди. Корни как будто отделены от разросшегося древа.

 

Усадьбы как место бегства. От заводских проходных, от духоты губернских администраций, от гнилого запаха гостиниц, от вечно перерытых водоканалом городских улиц. Что только с ними не делали за последний век, а они все равно стоят. Наливаются новой кровью. Их жгли, чтоб уничтожить возможность сюда вернуться. Их унижали, их оставляли гнить. А они вставали,  как грибы из корневищ, на тех же фундаментах.

 

Нужно просто увидеть эту сеть на карте центральной России. Михайловское, Петровское, Спасское, Ясная Поляна, Никольское, Поленово, Тарханы, Болдино, Львовка, Овстуг, Шахматово — только начни. Дачи больших фамилий, спускающиеся по карте до уровня Белгородской области. Кое-где обнаруживаются руины. Новодел усадьбы Веневитиновых в Воронежской области. Но это обманывать не должно. Грибница всегда дает рост. Возможно, там все из стекла и металла, но устроено все точно так же. Южнее Воронежа — почти ничего. У этой культуры достаточно четкие границы.

 

А нас со всей очевидностью произвела не эта среда. Мы сидим и смотрим, как жизнь вокруг стола устраивается по принципам, которые нам лишь предстоит понять. На Дону никогда не было ни усадеб, ни крепостного права. Мы смотрим прямо, своими руками добываем пропитание и любим ездить в Тулу со своим самоваром. Мы не засиживаемся за столом, чтобы не втянуться ненароком в чужую историю.

 

Этих людей нет в социальных сетях. Они не хотят на холодный свет публичности. Они выныривают ненадолго из жужжащего зноя, а потом снова уходят туда. Исчезнуть в любой момент — их главная привилегия. Уйти в пространство своей смерти и отдохнуть в ней. Никто не способен им запретить это. Им комфортно там, где их не видят люди. Находясь там, они стараются уничтожить себя побыстрее, чтоб жизнь завершилась на правильной ноте. Они ведут нездоровый образ жизни. Но живут до обидного долго — все-таки свежий воздух, отсутствие лишнего стресса.

 

Эта медлительность мышления. Царственное зависание. Записи в дневник. Про золотисто подсвеченную рябь облачков. Важно. Выписанная в тетрадку цитата из письма Розанова Флоренскому. Потому что действительно тот, кто способен увидеть хороший пейзаж, никогда свою родину не предаст. Но в каком-то смысле это уже не жилец.

 

Работодатель бессилен; хозяин не может дозвониться и приходит в бешенство; но он остынет и обязательно простит, потому что ушедший вернется. От неугодного здесь не так-то легко избавиться, неумелому мало кто дышит в спину. Хозяйка тайно хотела б, чтоб верхом хозяйства был выбор людей. Чтобы тех, кто привык удаляться в лес, тратя не дни ее, а века, можно было бы отпускать спокойно и проявлять царское великодушие к ищущим дела. Но таких производит не эта среда.

 

Хозяин часто покидает такие места первым. Только и разговоров, что про соседние проданные поля. Что хозяев никто не видел, никто не знает. Старая история с выродившейся сердцевиной. Поля зарастают быльем и подлеском. Подставные заглядывают порой: не пользует ли кто их земли. Генетические крепостные привыкли ждать возвращения барина, надеяться и любить тех, кто не помнит их имен. Рассказы о старинной уютной усадьбе, которую ее хозяин посещал лишь дважды в жизни. Эта долгая жизнь без хозяев со знанием, что они существуют. Однако, как это ни странно, однажды хозяева возвращаются.

 

Туристы теперь их народ. Другого народа нет. Все остальные — привратники и экскурсоводы. Молодой человек дворянских кровей с европейским образованием старается этого не забывать, принимая гостей, которые заплатили  за билет на экскурсию. Он — наследник. Ему самому страшно об этом подумать.  В социальных сетях он зарегистрирован под молодежным псевдонимом. Это гости его фамилии. А молодой человек всего лишь проводник фамилии. У него перед ней вечные обязательства, которых нам не понять. У этих усадеб есть прошлое, которого никогда не будет у нас.

 

Сегодня здесь ждут значительное лицо. Выписаны лучшие повара, в родовое гнездо нельзя заходить до восьми вечера. Но в восемь все собираются, потому что лицо не приехало. Рядом со мной на столе сельдь, вымоченная в молоке. Хозяйку со злым юмором упрекают, что мы вынуждены питаться объедками с барского стола. Сегодня дети детей привели друзей. Молодежь не парится. Юный именитый режиссер взял гитару, запел дурным голосом. Хозяйка подпевает. Я тоже выпил и почувствовал, что могу не сдержаться и показать, насколько я хорош. Жена на меня посмотрела и сказала: пойдем — это не наша война, мой милый. И я согласился. Мы сумели не влезть в чужую историю.

 

Кажется, что свободный человек довольно быстро развязал бы здесь все узлы, если бы кто-нибудь этого здесь захотел, сумел бы не застрять ни в одном из кругов родовых пятен. Но он и лишил бы место его обаяния, ленной сказочности, превратил бы в контору или завод с налаженной трудовой дисциплиной. Но при этом с завистью смотришь на преданность в глазах зачарованных. Такую преданность, которой никогда не приходилось видеть. Она поначалу кажется чудом, потом от нее начинает подташнивать, потом она снова кажется чудом.

 

На родовом кладбище мы видим старика. Он ищет могилу. Издалека приехал на могилу. Старик разматывает проволоку на дверях в крипту, спускается по ступеням. Он будто бы принимает работы. Так, побелено, так, восковые ромашки. Ива на входе в ограду. Посмотрел — и поехал дальше. Объезжает могилы. А могил много. Многие трудно найти. Не важно, как жил, важно, как похоронен. Это сначала трудно понять. Вспоминаем о классике, а старик откликается:  «Я был на его могиле». Что он делал на его могиле?

 

Энергия одного человека. Есть такой миф. Что бывают такие люди, которые пробуждают, заверчивают, берут в руки, движут недвижимое, развеивают чары пространства. Иногда они появляются. Они узнаваемы. Наивные труженики. Посмотрим на них. Сходим на их могилы.  И обязательно подступает тревога, что эта усадьба —  последняя. Что сюда уже никто не вернется. Что крыша обвалится, и бесконечный неумолимый дождь на глазах растворит все, что здесь пытались сохранить.

 

Что-то случилось в кровообращении культуры. Постоянные тромбы и пересохшие вены. Ощущение закупорки. Это не то, что утешает на старости лет. Сам-то уже старик, но еще помнит, куда должна была течь кровь. Возможно, что это последняя перекличка. Она происходит на сельских кладбищах. Что он еще может? Проверить, в порядке ли могила. Нужно немного выпить. Что с нами будет, если этот человек уйдет? Что будет с русской культурой? Храни тебя Господи, милостивый государь.

 

 

Мы думали, тут возрождали мир

 

1

 

Мимо Рима не пройти. Стоит немного задержаться, вдыхая гниловатый воздух с энергией бывшего центра мира. Провести разыскания, распутать клубки образов, поразбирать капустный качан, чтобы подумать, что делать с маленькой кочерыжкой. Но важные вопросы все-таки существуют. В раздолбанном Риме где-то живет вдохновляющая надежда, порождающая титанов. Раб, вырывающийся из камня, расписал капеллу. Это он возводил собор для пришедшего в негодность общества. Но прежде, чем они умирают, приходят солдаты и описывают имущество —  в империи будет сохраннее. 

 

Останутся на фото объятия незрелых розоватых тел с фигурами из мрамора и гипса. Они как будто стремятся походить друг на друга. Иллюзия, что дальше некуда. Что никто никуда не идет. Движение — лишь для того, чтобы прийти сюда,  а остальное только смена позы в луче придуманного света.

 

Источник мифа создан встречным движением рук уже пробудившегося от небытия Адама и его Творца, стремящегося поставить точку, после которой творенье заживет само. Где-то тут это касание состоялось. А дальше — читаем Вергилия. Единые законы, стандарт образования, дороги, валюта, канализация. Круче империи только пришествие Христа, только Царствие Небесное.  От собора Святого Петра протянуты каменные руки, как бы обымающие мир.

 

По специальным коридорам, на потолках которых изображено чуть более ясное небо, чем оно есть, медленно гуляют люди золотого миллиарда. Иногда здесь можно наблюдать за жизнью делающих ничего. Кажется, что они обеспечены уже за то, что умеют правильно подобрать оправу к своему овалу.

 

Перекусывая на площади, где горел Бруно, затерянный в толчее желающих выбрать места поудачней, я думаю о том, что именно держат эти колонны, которые мы можем видеть даже в самых невинных местах. Ведь колонны столь мощны, что могли бы держать целый город, а может быть — и небосвод. Но небосвод держать не надо. Что же они держат? Видимо, власть. Но и власти больше нет. Рим соскочил с иглы мировой славы. Разве что — власть над воображеньем. В нем, опираясь на столб света или мрака, стоит предвечный Пантеон. Вечером я видел крысу, которая скрывалась в его камни.

 

Основная тема, я думаю, все-таки подлинность: то есть она пребывает сейчас во мне или появится только позже и во мраморе? Формы подобны навязанной воле, которая давит, пробуждая желания и вкус. Неофит выдает себя попыткой понять. Оглянись вокруг. Судя по всему, это быстро пройдет. Попытка понять. Возможно, будет иногда возвращаться. Не хочется думать, что это пройдет. Хочется думать, что пребывание в одном пространстве с совершенством меняет тебя навсегда. Рядом с совершенством просто больше нельзя, как раньше. Думающих так тут называли «варвар».

 

Все это было лишь затем, чтобы мы засыпали среди закусок. Бюсты смотрят, как мы разогреваемся поначалу, а потом постепенно лишаемся сил. Воплощение роскоши —  пустующая вилла и душа, в которой пустота. Особая разновидность лишнего человека, формирующаяся исключительно в отборной компании. А потом мы толпою с кудахтаньем и смешками пойдем по ночному, уже черно-белому Риму, в поисках новой затеи. Говорят, что количество развлечений приближается к бесконечности. Так что быстро все это не закончится.

 

Интерес римлян к экзотике был настолько велик, что некоторые виды животных исчезли с лица земли. Диалог культур свершался в основном на арене Колизея. Все главное дает периферия. Охотники, рабы и бестии всех континентов. Кровь как повод для знакомства. Недолго поблистать им довелось лишь здесь.

 

Улица как учение о потворстве своим желаньям. Город как порядок подчинения безумному порядку. Грех отменен величием. Смешные прихожане. Есть вариант блистать в своем пороке. Достаточно взглянуть, каких уродов среди прочих сохраняет мрамор. Пробитый череп исполина, который просто открыл рот — и вся империя в него вошла. И входит до сих пор.

 

2

 

Все эти термы, фонтаны, фасады, сады и фигуры — выставлены напоказ. Там, на показе, другая жизнь. Возможно, что это не совсем даже жизнь, но отличить очень сложно. Ведь в ней участвуют дома, в которых мы располагаемся, кафе, в которых перекусываем, улицы, на которые выходим, кованые ручки дверей, к которым мы при этом прикасаемся, — не говоря уже о поверхностях, по которым скользит наш взгляд.  В пространстве показа так сладко и ярко. Здесь так много мертвых и живых собеседников, настолько незначительна разница между ними. И настолько насыщено расписание дня, что, возможно, более никогда не придется встретиться с пугающей потаенной жизнью, в темноте которой люди обретают фантазии о существовании души или дрожат от страха. Однако мы-то хорошо знаем, что эта отошедшая на задний план жизнь, — она есть, и она выжидает, и она накажет того, кто вдруг позволил себе отнестись к ней легкомысленно. Она где-то за этими выставленными достижениями ненародного хозяйства. Можно остановиться где-то в узких переулках Пьяцца Маттеи, присесть в какой-то момент на корточки и выпустить свою потаенность, будто мышку, чтобы она немного прогулялась, подышала, так сказать, примерила на себя новые декорации. Мышка бежит и уже через несколько мгновений начинает отбрасывать крупную тень человека в шляпе. 

 

3

 

Внутренний монолог Рафаэля. Повернись ко мне, стоящий во тьме, глядящий то грязью, то камнем. Дай рассмотреть тебя, дай пролить свет на твое лицо. Которое должно быть где-то внутри этой темной жижи. Очертаний его я не знаю пока —  и скорблю оттого. Сколько веков еще будешь ты частью скалы или замазкой, которой диктатор скрепляет каменные блоки своего исполинского портрета. Выступи — и я попробую сделать так,  что ты его переживешь.

 

Река — подсознание города. Я не знаю более мутной реки, чем Тибр. Трудно представить ее обитателей. Любая чума начинает отсюда.

 

По развалинам форума ходят козы. Только что прибывший Рафаэль думает, с чего начать. Говорят, в Колизей сейчас не сунешься, если есть, что терять. Там обосновались лихие люди. Из груды мрамора, каковой, собственно, и являлся весь город, к нему тянулась мраморная рука совершенного изваяния, которое он уже достроил в своем воображении. Античность хотела наружу, она находила его везде.

 

Сюда свозили все, даже землю Голгофы: несколько кораблей. Потому Базилика Святого креста находится как бы в Иерусалиме. А сцены его разграбления не покидали подмостков много театральных сезонов. Трибуны наслаждались свежей смертью. На награбленное можно только веселиться. Но что ни делай, уже не избавиться от ощущения, что запустение и разруха сопровождают каждый шаг.

 

На самом деле что-то произошло внутри человека. Древность наконец обрела образ, имя и мраморную плоть. Трудно поверить в то, что прошлое еще вчера не вычленялось из нашего настоящего.  А теперь мы решили его назвать Античность.  И началось Возрождение.

 

Но мы думали, тут возрождали мир, на самом деле — только Рим.

 

4

 

После встречи с Римом я закрылся в своем доме, своем городе — и более не выезжал. Мне никуда больше не хотелось. Во мне поселилось ощущение, что я видел все, но еще не до конца понял, что именно. А потом пришла зараза. Страны закрылись. Каждый остался при своем и принялся охранять это свое от иноземцев, которые подозревались в том, что могли начать чихать в любой момент, рискуя быть застреленными на месте полицией нравов. А потом некоторые языки обнажили свой первородный грех перед другими языками. И знание своих границ стало главным знанием в мире. Смешны и наивны стали мысли о том, что судьба человечества едина, что человек способен постигать разные свои стороны, вглядываясь в другие культуры, их историю, искусство — все эти расписные горшки, кинжалы и стихи. Нет, теперь стало наглядно то, что у нас не может быть ничего общего, что от другого надо держать оборону, что другого надо встречать в средствах химзащиты, обрабатывать специальным раствором, а когда он уйдет и в воздухе еще будет висеть запах ее духов, в пространстве, которое занимал другой, будет необходимо провести дезинфекцию. А если не поможет — бомбардировку. Открытость другому смертельно опасна. А из-под искусства выбита табуретка. И оно немедленно воспарило в области зарождения и растворения конспирологических версий и спекуляций. Ну а я остался со своей варварской наивностью. В своем Ростове-на-Дону. Успокаивая себя тем, что нужно иметь некоторую смелость, чтобы не только быть, но и оставаться неофитом. Я сделал этот выбор до того, как в Риме был введен комендантский час. Я закрылся, поскольку так много узнал о себе на улицах Рима, глядя на фонтаны, фасады, фантомы, платаны и форумы, что на время смог себе признаться: мне более чем достаточно. Дело в умении улиц создать конкуренцию между живыми и мраморными, плотью и бронзой, смертным и бессмертным. Это все же не то бессмертие, которого я ищу, хотя, возможно, я искал именно его, когда ехал в Рим. Искал власти, которую дает искусство статуе, стоящей в нише и переигрывающей живых.  В этой сладостной конкуренции живого и мертвого, в которой они то и дело меняются местами, можно сгинуть навеки. Все это — и даже Рим — просто пена, которая остается от нашей борьбы с неизвестностью в темноте. Где-то в месте, где происходит эта борьба, я и хотел бы себя видеть, поскольку там я не кажусь себе беглецом в места, где с каждым шагом можно примерить новую маску, изготовленную мастером, — примерять до ощущения собственной призрачности, примерять уже маску на маску на маску на маску… Мне повезло, я сумел соскочить. Точка касания Господом человека, после которого тот оживает, в конечном счете — везде.

 

5

 

Рим, ответ тебе стоит неподалеку — во Флоренции. Вырезан он теми же руками, которые ты позже нанял. Около палаццо Веккио, устремив свой взор в сторону извечного врага, стоит Давид с пращою, голый и семиметровый. Пастушок, который просто боговдохновлен. Единственное, чего боится земная власть.

 

Рим грабили еще при живом Микеланджело. Как сразу это все сходит на нет. Как быстро пустеют улицы. Кто-нибудь слышал о героической обороне Рима? Нет, его только грабят. Кто тебя защищает? Что тебя защищает?..

 

Повстречав однажды Леонардо, окруженного отрытыми ртами, Рафаэль остановился, чтобы послушать. Он просто слушал, как Леонардо читает вслух произведения их общих знакомых. Он слышит, как тот расставляет акценты. Гений — это начало, способное брать отовсюду, выжимать сок даже из камня. А это был не камень, это был Леонардо… Просто стоять и слушать. Смотреть.