СТИХИ
Геннадий Русаков. «Горько засквозили дерева»
Апрельский номер открывается лирико-философскими стихотворениями старейшего русского поэта, в которых лирический герой автора подводит итоги собственной жизни, стараясь вникнуть в ее непостижимый смысл. Его хочется поймать и осязать в звуках, красках, ощущениях. Это вспышки-воспоминания: люди, впечатления, любовь и войны. Это самоирония и размышления о главных ценностях бытия.
<…>
Мне себя уже давно не жалко:
старики – расходный матерьял:
нас не держит времени держалка...
А зачем?.. Я сам не устоял:
тронь меня – я падаю поленом,
мне уже бомбежки не страшны:
я и так попахиваю тленом,
не добравшись до своей войны.
Юрий Казарин. «Седая вода»
Стихи, в которых переплетается человеческая душа и природа – живая, дышащая, исполненная Божественной благодати и щедро дарящая эту благодать и мудрость тому, кто готов учиться видеть чудо и любить каждое мгновение дарованной Господом жизни. Автор – поэт и филолог, заведуеющий отделом поэзии журнала «Урал». В «Новом мире» не печатался без малого двадцать лет.
Рождение ангела длится
дольше и дальше полета его:
у ангела не лицо, а лица,
являющие новое вещество;
у ангела ягель растет – как заживает порез
на ладошке, не знающей вес
тундры и ягеля – лес
сновидений, – и вечности снова в обрез;
ниже тундры поднимается сон
ангела, ягеля и слезы
из-под земли и с пяти сторон:
с десяти – в глазах стрекозы.
Анна Гедымин. «Джоконда»
Апрельская подборка стихотворений Анны Гедымин – тихий и очень искренний разговор о самом личном и дорогом: о любви и Боге, о детстве (еще живущем в душе), о смерти (какая же она получается здесь живая!) и продолжении близких в воспоминаниях, фотографиях и вещах. Наконец – о себе настоящей, и о внутренней свободе жить, творить, любить, помнить, умирать и снова жить.
Многословна в быту,
Тяжела на подъем,
Чаще одна
Там, где прежде вдвоем.
А из радостей жизни,
Что тоже доступны не всем, –
Вислоухий котенок
И, редко, бассейн.
А еще были дети,
Много было детей, –
Результат мимолетных,
Но плодотворных страстей.
От любви остаются,
Подобные спискам желаний во время оно,
Бесконечные перечни
Смолкнувших телефонов.
<…>
Варвара Заборцева. «Ветер поутих»
Нежные, прозрачные стихи с атмосферой самой настоящей весны – почти незаметно рождающейся из снежного февраля и взрывающейся паводком, оживанием мира и отрицанием смерти («Мы придем к тебе – с яблонями, // Станем выше расти»), ощущением детства и дома. Изящные поэтические картинки, в которых перемежаются пейзажи; почти фотографические фрагменты воспоминаний, пропитанных мелодикой народных песен и сказок.
Добрым дедом завещанное,
Истощенное в трещинах, но
Поле помнит обещанное:
Мы придем по весне.
И теперь я прошу: отпусти,
Нам с сестрой помоги расцвести,
Дождь придет, и на полной горсти
Будет наш белый сад.
<…>
Андрей Анпилов. «Мерцающий дом»
«Где сокровище ваше, там и сердце ваше». Сокровища, о которых говорит Андрей Анпилов, просты и незатейливы: хранение детской искренности и душевной чистоты, человеческая доброта, милосердие к ближнему (будь то зверь или человек – все живое), совестливость, любовь к родной стране и непоколебимая (опять же как в детстве) вера в чудеса. Поздравляем Андрея Дмитриевича с юбилеем!
Удалось придержать перед кем-нибудь дверь,
Пропустить возле кассы вперед
Незнакомца, улыбку вернуть – верь не верь,
Сердце тихая радость берет.
Уж такая она – из вещей небольших,
Невеликой земной чепухи,
Никому не заметной, а чувствешь – жив,
Словно сами сложились стихи.
Получается песенка, чистый пустяк,
В тихом небе мерцающий дом
Из того, что уступишь, отдашь просто так
И мгновенно забудешь потом.
ПРОЗА
Сергей Брайдис. «Таблицы Брайдиса»
Повесть
Автобиографическая повесть, охватывающая детство и юность в «географические» периоды – Ленинград, Воронеж, Грузиново, Одесса. Это не столько рассказы о себе, сколько о городах, ситуациях и главное – о людях и впечатлениях, с ними связанных.
Жила-была девочка. Не помню, как ее звали. Все у нее было хорошо, ее папа работал на прокатном стане. Девочка показала Алику рисунок, на котором был изображен ее отец за работой. Отец был небольшого роста, ладный и стройный, в спецовке и черных очках. Он стоял, широко расставив ноги, около своего стана и зорко смотрел, как из отверстия выскакивают огненные змеи. Змея выскакивала, грозя обвить прокатчика своими кольцами, но он ловко перехватывал ее огромными клещами и направлял в следующее отверстие. Случилось так, что у девочки умерла мама. Алик был поражен до глубины души тем, что наши врачи не спасли совсем не старую женщину. В этом было что-то дореволюционное, старомодное, темное, необъяснимое. Папа обнял девочку, погладил по голове и сказал, что они остались одни и теперь она хозяйка в доме. Девочке было трудно вести хозяйство и воспитывать малолетнего брата, она засыпала над домашними заданиями и стала плохо учиться. И тогда некоторые одноклассники захотели исключить ее из пионеров, но молодая и красивая учительница не позволила им это сделать. Она сказала, что настоящие друзья не бросают в беде, а приходят на помощь.
Сергей Шаргунов. «Ёлочка»
Рассказ
«Фамилия – крепкая ракушка, а улитке подошло бы нежное имя ела». еле, елочке – девяносто семь лет. ела – настоящая энциклопедия прошлого – до мельчайших подробностей. ела – кладезь воспоминаний о ставших уже легендарными советских писателях. О страшном тридцать седьмом. О муже – только определениями, но точными, четкими, как фотографии. Бабушка-девочка, женщина-эпоха, отмеряющая время тросточкой и своими слабыми шажками.
Она помнит, кто что ел, какая мебель стояла в комнатах, какую присказку выкрикнул мальчик, потом попавший под трамвай, и я, завидуя ее памятливости, жалею, что почти все уйдет вместе с ней – нужна целая бригада исследователей, чтобы выслушивать, записывать, снабжать справками, выстраивать хронологически, вычленять уникальное. Ее память имеет множество разветвлений – от крупных веток идут те, что потоньше, дальше во множестве совсем хрупкие веточки, и даже иголки – для нее все важно, на любой мелочи она может задерживаться бесконечно, как бы не сознавая, сколько времени проходит, и обидчиво повышая голос, если ее перебить.
Олег Ермаков. «Урод»
Фрагмент романа «Предчувствие сказки»
«Урод» Сергейка «Орех» сослан в «Бельскую Сибирь» и вместе с новыми знакомыми отправляется в путешествие по реке в заповедную «страну Янтарию» – загадочную Ригу, практически край обетованный. С детства Орех мечтает найти Ее – свою Елену Прекрасную, свою Прекрасную Даму – и верует, что в «стране Янтарии» обретет подлинное счастье – как в волшебных сказках да на ярких лубках. Неспешное повествование уже само звучит подобно сказке или балладе в прозе – живой певучий русский язык с его лиризмом и просторечным народным юмором – одновременно и очень органично.
Скоро послышался колокольный перезвон.
А тут неподалеку в дубах цокали белки, посвистывали птицы... Вот иволга принялась выводить мелодию на своей дудочке, светящуюся янтарем. А сама она зажелтела средь листвы золотой грудью. Орех увидал и обрадовался, – известно, ежели заметил эту сторожкую птицу – жди удачи. Да не верил он всяким приметам, россказням, – все бабьи пересуды, девичьи надежды, ребячьи заморочки. Не верил-то не верил, а вот же обрадовался, схватив золотой тот блик птичьей грудки. И как будто блик в его грудь соскользнул и там теперь теплился, покачивался такой лодочкой у сердца.
И он с усмешкой вопрошал: «А что ты мне сулишь? Птица?.. Сули Елену... Встречу с ней. Возможно ль то?.. А почему и нет? Вона как оно все складывается. Сибирь – не Сибирь, а Бельский край, откудова бежит речка Обша.. хлебная речка... Да и Межа хлебная, выходит. А прибегают эти речки на янтарный брег, где и сидит моя царевна... как в сказке...»
Никита Старцев. «О тоске»
Рассказ
Щемяще-трогательная история «маленького человека» – практически собрата гоголевского Акакия Акакиевича – но уже о любви и тоске по ней – непрерывной через всю жизнь – до самоотдачи, граничащей с юродством. Шутка ли – увидеть в глазах случайно встреченной женщины сходство с покойной, но до сих пор горячо обожаемой женой, и решиться «раздать все имение», не задумываясь ни на минуту? Впрочем, может быть, именно это и есть та самая истинная, безусловная любовь – или стремление исцелить незаживающую рану от ее потери?
Если решите спросить Трëпкина, чтó инженер с почти сорокалетним стажем забыл на посту охранника, разумного ответа вы, конечно, не получите. Так, одни отговорки. Настоящую причину Трëпкин не говорит даже братцу. А дело, по моим наблюдениям, вот в чем: такая неспешная работа позволяет многие часы, дни и месяцы с диким, почти шиитским удовольствием жечь себя тем, как можно было бы изменить прошлое, знай вдовец о скорой кончине своей жены. Попрошу заметить, это была первая и единственная женщина в его жизни!
Вот и сейчас Трëпкин с виду старательно продолжает пополнять самодельный дневничок-альманах, а на самом деле раскаленным прутиком по сотне раз пройденной колее на сердце выписывает, как идет он по улице, проваливается в канализационный люк, чтобы очутиться в прошлом, да со своим альманашком в нагрудном кармане. Как вроде бы возвращается к прежней жизни, но не совсем: заработанные денежки не тратит куда попало, а ставит на исходы спортивных событий, чтобы заработать немыслимые суммы на лечение своей Гиты. А после спасенную перевезти на дачку в Карелии, где дом в два этажа, спроектированный самим же Трëпкиным, да остальное – мир голый, не прикрытый автомобильным чадом. «Оставшиеся накопления отдам. Кому нужнее отдам, кому требуется!», чуть не плачет охранник над альманашком: «Только шанс дайте».
НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ
Рой Кэмпбелл. «Христос в школьной форме» и другие стихи
Подборка переводов шести стихотворений южноафриканского поэта Роя Кэмпбелла с краткой биографией в предисловии переводчика Субхата Афлатуни. Для русского читателя имя Роя Кэмпбелла не на слуху, хотя изредка его все же переводили. Неоднозначное поведение поэта – точно в противовес ведущим «трендам» мира, дружба с Клайвом Льюисом и Джоном Толкином, довольно плодовитое (и, как нередко в таких случаях бывает, не всегда равноценное) творчество – и все же пусть небольшое количество, но неоспоримых поэтических шедевров, достойных внимания читателей.
Месса на рассвете
Спустил я парус, сети подсушил,
где берег белый весь в платанах был,
на чьих ветвях, от взглядов скрывшись прочь,
звучали соловьи и день и ночь.
Хоть было серым все, любая вещь, -
струила лодка, как невеста, свет,
и серебром блестел в корзинах лещ;
ломило спину, взгляд был полуслеп.
Но дети, ждавшие меня давно,
несли мне снедь; и никогда вино
столь красным не было, и белым – хлеб.
КОНТЕКСТ
Анна Аликевич. «Что скрывает ложь: финансовые и деловые отношения Николая Клюева и Сергея Есенина»
Истории общения (и разобщения) двух, как сейчас сказали бы, литературных «звезд» той эпохи, особенности их переписки, развития их деловых отношений, отражающих характеры и нюансы личности (не самые приятные) каждого из поэтов.
Если оставить лирику и говорить о фактах, о деловой подоплеке, инициатором встречи на этот раз выступил Клюев, написавший Есенину слезливое письмо о своей погибели из Питера в начале октября 1923 года. Послание было лицемерным, впрочем, не первым письмом такого рода к Есенину, однако у Сергея Александровича имелись намерения по поводу Клюева. Он лелеет два проекта – журнал «Россияне» и крестьянское сообщество поэтов вкупе с издательской артелью при литгруппе «Круг». Нужны единомышленники, разбирающиеся в литпроцессе.
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Александр Жолковский. «Маленький шедевр: советский анекдот о кормлении слона»
Александр Жолковский одновременнос иронией и восхищением анализирует не только «слоновьи» анекдоты и явление образа слона в «низких» литературных жанрах, но и в целом антисоветские и вообще остросоциальные шутки советского времени.
Я очередной раз залюбовался им, а залюбовавшись, задумался, чем же он так необычайно хорош. Разгадка не заставила себя ждать, обрадовав своей неслыханной простотой. Мне показалось, что решение лежит настолько близко, что годится в задачки по поэтике для аспирантов-филологов, да и для продвинутых студентов. Но наскоро проведенные мной опросы уважаемых коллег показали, что я ошибаюсь, – забываю, что известное известно немногим, что простота нужнее людям, но сложное понятней им, что все не так однозначно и, вообще, что теоремы надо доказывать. Я еще раз мысленно прощупал намеченную мной структуру анекдота и укрепился в ней, увидев, сколь органично ее главный словесный ход согласован с другими уровнями текста. Оставалось описать эти совершенства, по большей части элементарные, а в совокупности образующие уникальный художественный ансамбль – толстовский лабиринт сцеплений. Но по ходу описания, как всегда, выяснилось, что совершенств этих гораздо больше, чем изначально представлялось, и добросовестный разбор простенькой вроде бы миниатюры оказался не простым и не коротким.
РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ
Александр Марков, Светлана Мартьянова. «Искусство встречного бытия, или О жизни с избытком»
Рецензия на книгу Анны Шмаиной-Великановой «Жертва. Милость. Поэзия»
Перед читателем собрание бесед, размышлений, записей устных докладов и ответов на актуальные богословские вопросы о церковности, личности, мученичестве. При этом автор книги не считает себя ученым: ее метод включает в себя не просто изучение библейского текста, но и объединяет его анализ с поэзией и рассуждением о человеческих судьбах.
Александр Чанцев. «ИИ и традиция»
О двух книгах современных философов: Александра Форда в соавторстве с Джеком Парнеллом и Юка Хуэя. Первая работа – «о том мире, что заступил на смену миру подлинному и настоящему, о мире вокруг нас», попытка развернуто и аргументированно ответить на вопросы, почему же разрушается современная европейская культура, кто виноват в этом распаде и что скрывает «о дивный новый мир» прогресса для человека на самом деле. Юк Хуэй, в свою очередь, обращается к проблеме ИИ и «мыслящей машины», при этом отталкиваясь от философии Канта (как написал Александр Чанцев, «тот самый случай апгрейда для... философии Канта») и задаваясь логичными вопросами о возможностях искусственного интеллекта в настоящем и дальнейшем и будущей жизни человека в контексте ИИ.
СЕРИАЛЫ С ИРИНОЙ СВЕТЛОВОЙ
Такие милые люди
«Ибо снаружи вы как гробы украшенные, а внутри исполненные всякого зловония» – не многие ли семьи выглядят прилично и процветающе, а загляни в изнанку – это уже не трещины, а чудовищная гниль. Семья – не как опора, а как напряжение и угнетение – эта тема сейчас набирает обороты во многих фильмах и книгах. Апрельский обзор Ирины Светловой касается сериалов «Лучшая сестра», «Во всем виновата она» и «Черный кролик» – о внешне благополучных семьях, под мнимым уютом которых скрываются неразрешенные конфликты, интриги и драмы – порою даже криминальные. Особняком на этом фоне стоит сериал с удивительной Николь Кидман «Девять совсем незнакомых людей», где в едином пространстве встречаются совершенно разные люди – каждый со своими «тараканами», причудами и демонами, а объединяет их (или кукловодит) некая Маша Дмитриченко – загадочная женщина, ставящая своеобразные психологические эксперименты.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ
КНИГИ
Составитель отмечает книгу «Сделано в СССР. Материализация нового мира» – о «советизации» и «социализации» самых различных вещей эпохи: «Этот сборник показывает, как материальные объекты и инфраструктуры становились посредниками между государством, обществом и повседневностью». Отмечаются и некоторые другие издания.
ПЕРИОДИКА
Составитель отмечает интересные, в основном литературоведческие материалы из онлайн- и печатных СМИ, в числе которых – «Вопросы литературы», «Prosodia», «Кольцо А», «Знамя», «Лиterraтура», «Звезда», «Формаслов», «Сноб», «Textura» и др.
Например:
Ирина Роднянская. О читательских событиях 2025 года. – «Textura», 2026, 7 февраля.
Среди прочего: «Подхватываю новое у всегда отслеживаемых мною имен. В нынешнем [2025] году это „документальная повесть” Олега Ермакова „Позывной для странника” в № 6 „Нового мира” об одиноком вторжении в среднерусскую глубь – на Валдайскую возвышенность, откуда стекают три великие наши реки. Особая черта О. Ермакова как рассказчика от первого лица – способность завораживать свободой ассоциаций и мнимыми отступлениями от темы: куда ни перебросит нас его прихоть – все к месту и в лад. Здесь посреди ландшафтного и исторического упора вдруг возникает красноречивая хвала Н. А. Римскому-Корсакову. Я, читатель, торжествую, ведь столь же и мною любим этот композитор, с неоправданной чрезмерностью оттесненный мировым именем Петра Ильича Чайковского. Спасибо за него создателю афганских рассказов, „Знака зверя” и воссоздателю в слове родной Смоленщины».