Отец земной и Отец Небесный

Сергей Шаргунов. Попович. М., «АСТ: Редакция Елены Шубиной», 2026. 604 стр.

 

Издательская аннотация совершенно верно отражает фабулу романа.

«Сын священника Лука Артоболевский учится в одиннадцатом классе, готовится к поступлению на филфак, читает Сартра, влюблён в одноклассницу и чувствует, что неотвратимо взрослеет. Строгие правила в семье, соблюдение всех постов и канонов идут вразрез с его желаниями. Он пытается понять — во что и для чего верит, и так ли безгрешны те, кто наставляет его. А в церкви тем временем появляется странный монах, который учит мальчишку сомнительным вещам и зовёт сбежать из дома — туда, где настоящая жизнь.

Роман воспитания превращается в роман приключенческий, книга о вере и неверии — в увлекательную одиссею».

От книги действительно невозможно оторваться. Все персонажи совершенно живые, а мучения главного героя Луки настолько естественны, что не ощутить эмоциональную близость к нему тоже почти невозможно.

Начиная со сцены утреннего пробуждения

«Пластмассовый щелчок — резкий, как выстрел.

Клавиша упрямая, но палец отца упрямее.

Свет яростно залил комнату, не давая темени ни малейшей надежды укрыться под кровать, или забиться в уголок, или притаиться в складке одеяла.

— Рота, подъём! — в отцовском зычном голосе плеснулась весёлая власть».

С первых же строк через тонко подобранный словарь все действия отца превращаются в знаки подавления: выстрел, упрямее, яростно, ни малейшей надежды, «рота, подъём!»…

Это что, казарма? Нет, это отцовская «веселая власть». Хорошо, конечно, что веселая, а не мрачная, но, с другой стороны, ничто так не раздражает пессимистов, как напористый оптимизм.

На который Лука — подумайте, каково с таким именем общаться с пацанами — отвечает пока что лишь внутренним сарказмом.

«„Первый возглас, репетирует…ˮ — подумал Лука, не шевелясь».

Репетирует предстоящее богослужение. Применительно к которому концертное слово «репетирует» тоже снижающее.

А вот младший братишка всем доволен.

«Тимоша вскочил, как будто и не спал.

— Доброе утро, — пискляво-ласковое, и мальчик зашмякал пятками по полу. — С праздником!»

Пискляво, зашмякал — снова слова, выдающие неприязнь.

Неприязнь бунтаря к конформисту. Или, если хотите, натуры дисгармоничной к натуре гармоничной. По Байрону, Каин убил Авеля именно за это, за благодушное приятие несправедливого мира.

В каких же декорациях разыгрывается драма «поповича»?

«На стенах — иконы, а в правом углу над кроватью Луки — деревянное распятие и вечно горящая лампадка.

У брата над изголовьем кнопкой приколот его детский рисунок: огромный жёлтый солнечный круг с красными буквами „ХВˮ испускает во все стороны красные молниевидные лучи-стрелы, на которые наколоты коричневые рогатые и хвостатые фигурки бесов, замершие в мучительных изломах и изгибах.

Это Тимоша нарисовал в подарок родителям, однажды на Пасху.

Лука в детстве тоже много такого рисовал…

Он открыл глаза и, продолжая потягиваться, с вялой улыбочкой слабо махнул отцу, не торопясь вылезать из-под одеяла, силой воли утихомиривая неизбежную утреннюю проклятую тугую тяжесть.

Лишь бы прыткий братик не подскочил и не сорвал покров…»

С этого кошмара — с утренней подростковой эрекции. Если бы байроновский Авель покусился на что-то подобное, он бы не дожил до принесения жертвы, но сделался бы ею сам. К счастью, Тимоше на этот раз не до того.

«Братик был занят: автоматично, как будто делая зарядку, крестился и кланялся, касаясь рукой пола, и негромко творил утреннее правило».

Как будто делая зарядку — снова снижение.

«„Угаси разжение восстания телесногоˮ, — мысленно попросил Лука, зависая в облаке молитвенной фразы, и это сразу помогло».

Все-таки и практическая польза есть, но использование молитвы против подросткового утреннего «восстания» с его проклятой тугой тяжестью тоже довольно иронично. Зато упоминание этой тугой тяжести тоже сигнал, что автор не собирается избегать «низменной», телесной стороны жизненных испытаний.

А маленький «Авель» между тем еще и ябедничает.

«— Он опять всю ночь читал. — Тимоша принял тот же насмешливый тон. — Я в три проснулся, специально на часы посмотрел, он ещё не спал… Говорю: „Лука, ты утром не встанешьˮ».

Байроновский Каин этого бы так не оставил, но Луке не до того.

«Лука услышал, как приближается отец. Сейчас нагнётся, поцелует, щекоча мокрой бородкой, или начнёт слегка тормошить под хихиканье брата».

Тормошение под хихиканье кого угодно способно вывести из терпения, но Лука проявляет поистине ангельскую кротость.

«Он нехотя сел на кровати, с закрытыми глазами потянулся.

Он тянул руки вперёд со сжатыми кулаками, словно упираясь в невидимую стену.

Он знал всё, что сейчас увидит, открыв глаза.

Увидит, как улыбается отец, бодрый и прямой, русые, сырые, зачёсанные назад волосы, хвостик, перехваченный резинкой: ни одного седого волоска, хотя ему скоро пятьдесят. Длинное тело одето в чёрный подрясник с узкими рукавами; улыбаясь, он поводит плечами, как будто ему тесно».

Отец умеет водить машину, но на службу во избежание каких-то искушений его отвозит Надя, «бледно-прозрачная блондиночка, миловидная вредина».

«Охранница Каддафи — называл её про себя Лука, где-то вычитавший, что ливийского правителя охраняли боевые девственницы».

Да, в отцовском мире настораживающе многое вызывает сарказм у нового Каина, хотя, в отличие от байроновского Каина, совсем не агрессивный, а скорее депрессивный.

«Надя была родом из Обнинска, там жили её родители, с которыми, как слышал Лука, она почти не общалась: они были нецерковными, переживали, что потеряли дочь и у неё нет личной жизни».

А как же заповедь насчет почитания отца и матери? Но воцерковленной дочери не до пустяков, у нее очень напряженная личная жизнь.

«Когда-то Надя училась в Гнесинке, пришла петь в хор, быстро втянулась и решила посвятить всю себя батюшке».

Батюшке, заметьте, не Господу, у Луки, чьими глазами мы видим мир, нет случайных обмолвок, он всегда бьет в точку.

«Лука не знал, сколько ей точно лет — могло быть тридцать, могло быть больше, — но выглядела она по-дюймовочьи юно и со временем не менялась, только подсыхала, черты её заострялись, и в этой законсервированной детскости он подозревал какую-то патологию».

Лука так зорок и скептичен, что ему больше подошло бы имя Фома.

«В Москве Надя обитала в одной из комнат храмового дома причта. Когда Артоболевские переезжали на дачу, жила с ними.

В жизни Луки одновременно с матерью постоянно присутствовала и мачеха. Лука знал и чувствовал, что она не любит маму, и это взаимно, но ещё больше Надя не терпела других прихожанок. На самом деле мачех было несколько. За внимание отца Андрея и возможность опекать его быт боролись и соперничали. Ещё недавно ближайшей помощницей была Зина, которая потом обиделась на что-то и ушла из прихода.

С Зиной братьям приходилось нелегко, но Надя не жаловала их ещё больше, то обидно поучая, то подкалывая, то закладывая из-за любой провинности. Они платили ей тем же и, если у неё случался какой-то раздор с отцом, умело раздували ссору, стараясь вывести её из себя».

Высокие, высокие отношения… Не мудрено, что Лука сомневается в подлинности веры своих наставников, ибо чего-чего, а особой любви к ближнему у них не заметно, уж точно не больше, чем у внецерковной публики.

А что он видит в храме?

«Лука задумчиво следовал за отцом по кровавому, тёмному от сырости ковру, протянутому из открытых дверей храма до самой улицы. Ковёр для архиерея.

С порога их окружил строгий, глубоко въевшийся душноватый аромат, как будто эти лоснящиеся стены были не из мрамора, а из смёрзшегося ладана».

«По кровавому», «душноватый»… Снова слова-сигналы неуюта. Хотя день торжественный — ждут архиерея. Но пока наличествуют только «сопровождающие его лица».

«Архиерея ещё не было, а они уже прибыли и облачились: несколько иподьяконов, дьякон и командующий парадом — горбоносый протоиерей с длинными волосами. „Архиерейская сволочьˮ, — называл их папа шутливо за глаза. Так в старину говорили про тех, кого волок за собой архиерей.

Эти люди источали высокомерие и силу. Особенно Луке не понравился долговязый иподьякон, лет на пять его старше — тонкие губы, аккуратный пробор, — который секундно глянул на него и презрительно сморгнул».

Комментарии, как говорится, излишни.

Но это все, так сказать, суета, а вот таинство исповеди — это уже свято, это, по православной энциклопедии, баня, смывающая духовную грязь.

«Обычно до начала службы сыновья исповедовались отцу, который был им ещё и отцом духовным. Тимоша отчитался, как обычно, кратко и шёпотом, на ухо папе, низко склонившему голову. Лука стал плести чепуху, что-то пустое — гордыня, долгоспание… — в который раз желая сказать другое, мучительно важное, но не говоря. Он скрыл грех. Опять обманул отца. И отошёл, притворно беззаботный».

О каком же страшном, неназываемом грехе, о каком соблазне идет речь?  О том соблазне, о котором в мои отроческие годы нам не пришло бы в голову даже помечтать (к нам и фотографии-то залетали лишь каким-то чудом), но который к одноклассникам Луки, к их удовольствию, стучится из каждого гаджета, — речь, разумеется, идет о видеопорнухе. Сцена первого «падения» в ванной с участием голой негритянки и некой резиновой штуковины решена Шаргуновым точно, жестко и бесстрашно (как, впрочем, написан и весь роман).

Родители обо всем догадываются, но вместо того чтобы деликатно не заметить или разрядить напряжение шуткой, как это делает появившийся в церкви странный монах, они реагируют патетически.

«Следом за видео пришли сны…

Мама (она отвечала за стирку его белья) буднично сказала:

— Очень сложно во время созревания сохранить чистоту. — Она звучала книжно и доверительно просто. — Но очень важно для твоего здоровья. И для тела, и для души. Ты ведь понимаешь, о чём я? — и заглянула ему в глаза.

Лука покраснел и понял по её взгляду, что она получила ответ».

Он так подавлен своей «нечистотой», что не смеет даже мысленно протестовать, задать хотя бы самому себе вопрос: а что, собственно, нечистого в том, чтобы избавить себя и от физических терзаний, и от неотступных мыслей о том, что почему-то объявлено грехом.

«Через несколько дней на исповеди в алтаре, когда он с привычным усердием перебрал обычные безобидные грехи, отец спросил: „Больше ты ничего не хочешь мне сказать?ˮ — и выжидательно замолчал.

— Я тоже был в твоём возрасте. — Папа постарался напустить на себя добродушие и даже улыбнулся.

Лука по всему видел, что добродушие притворно, за ним скрывалось что-то неприятное и неловкое для них двоих.

— От юности моея мнози борют мя страсти… — задушевно, тихим распевом напомнил батюшка.

Лука подумал, что надо бы отпираться и прикинуться непонимающим, но не решился. Он почти не смотрел на отца и кивал на его паузы. Мутная недосказанность. Подлая растянутость времени. Отец терпеливо и приветливо говорил, что всякий грех должен быть назван по имени. Без этого не существует таинства. Нужна добрая воля назвать грех. По имени. Каждый грех должен быть назван по имени.

И вот из бесконечной пытки наконец родилось нечто жалкое и мультипликационное, промямленное как сквозь воду, умалявшее всё до размеров детской провинности: „Пипку трогалˮ».

Господь милосердный, где ты был, когда твой служитель под пыткой вынудил умного гордого юношу прикинуться младенцем-несмышленышем! Пипку трогал… Кажется, я сейчас заплачу.

«Но тотчас Лука увидел эту выдавленную из себя фразу кометой, яростно чиркнувшей по огромному ночному небосводу. Ему показалось, что он сейчас провалится, — мраморные плиты завибрировали под ногами, как пол лифта.

Почему же стало так стыдно? В конце концов, чего такого? Это же родной папа, создавший его своим семенем. Наверное, Лука слишком хорошо чувствовал напряжённость отца и то, как для него болезненно постыдна эта тема. Было видно: отец сдерживал строгость, чтобы оставаться по-прежнему добродушным. Он снова говорил про страсти и искушения, про падшую природу человека и что-то проницательное про интернет. Лука кивал, не в состоянии вникать в произносимое, и только запомнил отчётливое, повторённое с убеждённостью: „Насмарку. Всё идёт насмаркуˮ».

Что насмарку? Что «все»? Какая вселенская катастрофа стрясется от того, что пацан «потрогал пипку»? Ведь он этим признанием еще далеко не положил конец (фу, неуместный каламбур!) своим мукам.

«И ещё, прежде чем завершить, отец попросил невыносимо ласково:

— Пообещай, что больше этого не повторится.

— Хорошо, — сказал Лука, веря, что так и будет, и с тем облегчением, какого раньше не испытывал, склонил голову под епитрахилью и облобызал крест и Евангелие.

Так он попал в заложники обещания и обрёк себя на борьбу».

Борьбу заведомо безнадежную, ибо, удерживаясь от греховных поступков, он обрекал себя на греховные фантазии.

«Он лежал в темноте, заломив руки за голову, и не гасил возбуждение, а, наоборот, раздувал с той силой, с какой только мог его мозг — яркими выдуманными роликами. И всё же всё происходило само по себе, в невесомости, что позволило на новой исповеди отделаться беззаботным признанием: „Нечистые помыслыˮ.

Но через какое-то время случился срыв, прежний, самый настоящий, и Лука на исповеди с натугой повторил мультяшную фразочку.

— Как? — Лицо отца отразило обиду и изумление. — Ты же обещал!

Лука понял, что третий раз каяться в том же станет кошмаром. А в четвёртый? Иногда он исповедался другому священнику, служившему в их храме.

Но, представив себя говорящим про такое с чужим дядей, который всегда ему умиляется, он понял: нет, ни за что…

Он не желал позориться и одновременно не знал, как остановить и победить стихию плоти».

Насколько же ему было бы легче, если бы кто-то умный и авторитетный сказал ему ясно и просто: никак, есть заботы куда поважнее. На что-то подобное своим циничным юморком намекнул прибившийся к храму странный монах, но он оказался и уголовником, и, скорее всего, клеветником, обвинившим отца Луки в сожительстве с прихожанкой и доведении ее до самоубийства. Но это отдельная сюжетная (остросюжетная) ветвь остросюжетного романа, а пока Луке пришлось искать мудрые уроки в интернете.

«Лука вычитал в интернете, что греческим словом „малакияˮ (ласковый, нежный, слабый) в русской церкви извечно нарекают самоосквернение. С отвращением представляя гладкую и влажную рыбью молоку, он отыскал особую „молитву для малакийцаˮ. Он начал читать её и креститься, пока не дошёл до следующих слов: „Если не устою я перед этой блудолюбивой мерзостью, так лучше убей меня волею своейˮ. От таких слов повеяло исступлённым членовредительством, притягиванием испепеляющей молнии… Такие страшные слова смертника мог сочинить современный ревнитель благочестия, а мог и кто-нибудь из древних. Лука испугался перекреститься и поскорее закрыл страницу, чтобы к этой молитве больше не возвращаться.

Он навестил православный форум „Скажи нет рукоблудию!ˮ, но ничего из того, что предлагали там для усмирения похоти, не вдохновило — наматывать на руки чётки, мыться в плавках, избегать одиночества, бить поклоны при всяком непотребном помысле, даже есть пищу, снижающую либидо.

Смертью тоже пугали: библейский Онан изливал семя на землю, а это равно убиению нерождённых младенцев, за что Господь его умертвил».

Бессмысленная и беспощадная борьба с «этим делом», как всегда, приводит к тому, что «это дело» перемещается с периферии мироздания в его центр, Лука даже начинает охоту за обрывками письменных исповедей, случайно избежавших сожжения на сковороде, они его особенно возбуждают, признания несчастных, тщетно претендующих на святость, понимаемую как бесплотность. И Лука узнает, что даже «боевую девственницу», к ее отчаянию, преследуют эротические сны с участием его отца.

«Бывало, оставшись один, он соединял на полу мелкие кусочки и уставлялся в какое-нибудь порочное слово. Бывало, проносил чьи-то откровения под свитером в туалет и там наслаждался».

А наслаждаться дружбой с одноклассниками, первыми влюбленностями у него никак не получается. Детство и отрочество он провел на домашнем образовании, вне детского коллектива, и, когда через мольбы и унижения ему удается выбраться на предвыпускную вечеринку, у него не получается хотя бы имитировать непринужденность и дружелюбие, и Леся, в которую он влюблен, кокетничает с другими. Все кончается, опять-таки из-за неумения пить, унизительным конфузом, а с точки зрения родителей — непростительным моральным падением: солгал, не пришел ночевать, явился грязным! Какой ужас!

Отцовский ригоризм разрушает все. Раскрепощенная Леся, первой побудившая Луку к поцелуям, приходит к нему домой, и они увлекаются до того, что гостья оказывается без кофточки, правда, в строгом бюстгальтере. За этим увлекательным занятием и застает их отец и, разумеется, мечет громы и молнии и изгоняет грешницу из-под священнического священного крова, а Лука, раздавленный своей греховностью, не решается за нее вступиться. И она не прощает этого предательства — блокирует его телефон. Да еще и начинает крутить с другом Луки, которого его праведный отец тоже сумел огорошить, разорвав принадлежащую ему «святотатственную» книгу Лотреамона (Сартра все-таки помиловал, зато, вступаясь за отца, его казнил сам Лука).

Напряжение нарастает с каждой страницей, и в конце концов Лука наносит отцу тяжкое оскорбление и получает за него пощечину. За которую мстит совсем уже кощунственно — не хочу, как теперь выражаются, спойлерить, это нужно прочесть — и, похитив бабушкины сбережения, пускается в странствия в поисках приюта, словно дубовый листок, оторвавшийся от ветки родимой.

Его путешествия и приключения переполнены интересными событиями и еще более интересными персонажами, изображенными ярко, точно и, я бы сказал, безжалостно: повествователь не польстил даже тем, кто ему симпатичен. И самым могучим и колоритным предстает сибирский поп, который постоянно колесит по тайге с проповедническими и благотворительными целями. При этом он настолько простодушен, что верит, будто во время причастия вино действительно претворяется в кровь, с гемоглобином. И настолько, мягко говоря, антидогматичен, что «блудодействует» с молодой прихожанкой и совершенно не парится по этому поводу. А парится только в бане язвительной крапивой.

Верующие у Шаргунова не выглядят лучше неверующих, есть и прямо приблатненные. Автор не страшится назвать каждый грех по имени, и прежде всего — грех безжалостного догматизма.

Этот роман едва ли не самое сильное литературное впечатление последних лет. Мощный идейный и психологический конфликт представлен в точнейших земных образах. Это и есть «реализм в высшем смысле» — абсолютно достоверный синтез бытового и символического. Чему помогает не то чтобы аскетичная, но честная до целомудренности стилистика: все ярко и зримо, но нет ни малейшей попытки что-то приподнять или укрупнить красивостями метафор и гипербол. Масштаб романа создается масштабом страсти, что и определяет реальный масштаб прозы. Экзистенциальная драма, написанная в стилистике отличного очерка, — это, мне кажется, еще и новое слово в области формы.

Ничего специально не педалируя, Сергей Шаргунов показал, как требование невозможной для смертного чистоты приводит одних прекрасных людей к жестокости подавления, а других к жестокости бунта. Когда-то в романе «Заземление» я вывел бунтовщика-ультрафрейдиста, который хочет «заземлить», свести к животному все высокое в человеке. И противостоит ему тоже священник, которого я постарался сделать предельно обаятельным. Мне, безбожнику^[1], казалось, что о тех, кто мне идейно чужд, я должен собрать все лучшее, чтобы не скатиться в пропагандистское очернительство. У Шаргунова, насколько я понимаю, не было оснований для такой перестраховки. Он впечатляюще показал, сколь опасен фанатизм именно в самых честных.

И побеждается этот фанатизм не духовным прозрением, но старой доброй родительской и сыновней любовью. И временный хэппи-энд изображен так же точно, без малейшей примеси сентиментальности, доброму мы верим столь же безоговорочно, как прежде верили злому.

Лука даже возвращается в церковь, но, похоже, прежде всего для того, чтобы больше не огорчать отца.

Впрочем, если Бог есть любовь, то это поступок вполне логичный. А вот когда земной отец мнит себя отцом небесным — из этого вряд ли получится что-то хорошее.