Золотой час

Анастасия Даничева написала рассказ не клерикальный и не антиклерикальный — церковная жизнь в нем фон, на котором яснее проявляется несчастье больной девушки, пытающейся опереться на первого встречного, потому что никого другого жизнь ей не предлагает. Это психологически точная, правдивая и горькая история об одиночестве человека в болезни, о смятенности юной души — и она тем сильнее на нас действует, что написана совсем молодым автором.

   Леонид Юзефович

 

 

Матрона Московская — в очереди произносят Московская через «а». Такой говор. Людей много, длинным хвостом тянутся вглубь территории монастыря. Приглушенные разговоры, разноцветные платки и рыжие белки на деревьях. Лиза насчитала уже две штуки.

— Даже в рай — очередь, — говорит он.

Лиза осторожно улыбается, языком — по сухим губам. Помаду стерла при входе в монастырь — на запястье блестящий розовый след.

Солнце закатное весеннее мягкими лучами по лбам мажет. Смиренное солнце, прощается с людьми, уходит на ночь. У Господина Щ. глаза серьезные — к Богу сам пришел, к Богу человека привел. Солнце закатное весеннее целует его напоследок в бритую щеку — он рукой прикрывается смущенно.

— Золотой час, — говорит он.

Гвоздики красные и белые с кружевными лепестками — пахнут свежо-любовно. Это к мощам приложить. Это не свидание, даже если очень похоже, и есть вся необходимая атрибутика, включая хождение рядом, нога к ноге, и цветы в руках. Это положить на мощи, такова традиция — Лиза знает. Идут люди через входной турникет, много людей, все с цветами, как на парад идут.

— Нечетное число цветов, потому что к Матроне положено как к живой, — говорит он.

На платье грубый охранник заставил сверху платок повязать. «Короткое платье», — сказал грубый охранник. Дурацкий старый платок из общей корзины дурацких старых платков. Лиза чувствует себя громоздко-смешно. Мнет в руках зеленые стебли гвоздик. Хрупкие. Одно резкое движение — и сломаются.

— План максимум сегодня сделаем.

К мощам — приложиться обязательно, но большая очередь.

К главной иконе — приложиться обязательно, но большая очередь.

— Извините, — кивает женщине в красном платке, где в ткани платка прячется лик святого, — мы за вами будем, мы за вами место займем, если что, просто отойдем ненадолго, хорошо, спасибо вам, и вас с праздником, да.

Господин Щ. широкими шагами идет. Очередь занял — молодец. Тень по растаявшему снегу скользит, за ним не поспевает. Вперед, вперед! Колокола звенят. Твердо, каждым ударом в ритм его шагов: шаг — удар, шаг — удар. Лиза чувствует, как медный гул проходит сквозь нее, вибрирует в груди и горле.

Лиза послушно идет следом, смотрит на его спину. У Господина Щ. на черном пальто, на спине ниточка, мелочь какая-то нелепая, и Лиза думает о том, что нужно убрать ее пальцами, обязательно нужно прикоснуться и убрать. Но если взять пальцы, сложить вместе и убрать, то выйдет как-то лично, до перебора лично. Пальцами подцепить ворсинку, изъян на чистом черном пальто. Обязательно нужно.

«Господин Щ. Ну же, поговорите со мной. Очередь на полтора часа, не меньше. Господин Щ, почему не ресторан, не кафе, не парк, не кино, почему Покровский монастырь и очередь на полтора часа, не меньше. Господин Щ., поговорите со мной».

И Господин Щ. замедляет шаг. Наклоняется, говорит будто по секрету:

— Знаешь, я думаю, что этот мир — начальная ступень. Один из самых первых уровней.

Как просто. И Боже, который существует или не существует, и все это совсем не важно, какие у Господина Щ. изумительные глаза и рот.

А потом он снова открывает свои увлеченные губы и говорит, говорит. Про следующие уровни, про множество обителей, про отсутствие времени. Говорит, пока вся, стоящая у стены, очередь не косится одним подозрительным глазом, тогда потише говорит.

— Все думают: вот, дошел до рая — все, приехали. Блаженство. А нет. Лестница дальше идет.

Он смущенно замолкает, и Лиза ловит себя на странной мысли, что он повторяет это не столько для нее, сколько для себя.

Лиза тоже знает много умных слов, такие как: эгрегоры, карма и ноосфера (прости господи). Так что — выкусите, не удивили совсем. Вот недавно узнала слово «парастезии» — так себе слово оказалось. А еще Лиза знает, что тридцатого числа у нее запись на повторное мрт с контрастом (слишком много букв «р»), и умные слова почему-то говорить совсем не хочется.

Лиза только не знает, зачем ее привели сюда.

Болезненная волна приходит резко, она чувствует ее приближение за полсекунды: онемение накатывает откуда-то из-под колен, поднимается вверх, мышцы становятся ватными, чужими. Плечом — опереться на стену. Сделать вид, что поправляешь сумку. Растереть запястье. Господин Щ. замолкает, обрывается на полуслове. Кажется, он смотрит сочувственно. Кажется, он даже все видит.

— Там скамейка есть, у входа, — говорит тихо. — Дойдешь?

Лиза слышит чей-то глухой, надрывный кашель. Лиза слышит шелест страниц: мужчина в очереди читает акафист. Лиза слышит быстрый стук своего сердца. Лиза кивает, глядя в стену.

А потом при входе в храм Господин Щ. придерживает ей дверь, и от этого жеста то ли простой вежливости, то ли сострадания-сочувствия, Лизе хочется обиженно расплакаться прямо здесь, в толпе. Лиза ненавидит все уязвимости мира. Особенно свои.

В храме он другой. Плечи — ровная спина, лицо — мягче, светлее, как у человека, который пришел домой. Полумрак и тишина. Тысячи свечей, тихий треск. Свет бьет из окон, золотой свет. Монахини в черном — тенями вдоль стен.

Наклон головы, шепот совсем рядом. Господин Щ. в сторону иконы кивает. В его темных глазах весь храм отражается, весь Бог. Свечи белыми огнями горят. Святитель, имя мелкой строчкой — не расшифровать. Лиза читает по слогам.

— Это Лука Крымский, врач, тебе к нему обязательно.

Лиза ненавидит это слово «обязательно». Лиза ненавидит, что ей надо к Луке Крымскому, который, наверное, человек очень хороший, еще и святой, но врач, снова врач. Аккуратно, боясь задеть подсвечник. Боясь задеть рукавом куртки огонь свечей. Подходит. Жарко.

В мысли врезается женский монотонный голос — псалтырь читают. Господин Щ. молча рядом стоит. И хочется поговорить, спросить какую-то глупость, несомненно, глупость, пусть даже про уровни-лестницы, а он молчит. Снова ушел в себя. Смотрит прямо-свято на алтарь. План максимум же.

Доколе, Господи, забудеши мя до конца?

Ноги болят, правую жжет сильно-сильно. Лиза обхватывает себя руками. Стоять ровно, строго-ровно, при нем — не прихрамывать.

Доколе отвращаеши лице Твое от мене?

Около алтаря икона Спасителя, Лиза отчетливо ловит взгляд на себе. Его.

Доколе положу советы в души моей, болезни в сердце моем день и нощь?

На носочках медленно, успокаивающе раскачиваться вперед, назад. Ступени, уровни, лестницы.

Призри, услыши мя, Господи Боже мой, просвети очи мои, да не когда усну в смерть.

Дыхание, успокоить дыхание по привычной схеме. Вдох на четыре секунды, задержка дыхания, выдох.

Да не когда речет враг мой: укрепихся на него.

Лиза глаза прикрывает. Вдох.

Мам!

За мягкую руку держать надоело. Платок большой, на лоб сползает. Людей много. Мама впереди — не потерять бы.

Мам!

Ноги свисают с деревянной лавки. Болтать ими, стучать ими. Скучно. По сторонам головой — налево-направо. На лавке старушки сидят, в платок лица-морщины завернули, одна прорезь рта шепчет: «Господи, помилуй».

Мам! Пойдем уже домой. Я папину газету с телепрограммой видела, там написано, что по каналу Дисней мультсериал в семнадцать тридцать, мам, опоздаем же. По пути еще давай купим рулет, длинный лимонный, вкусный рулет в картонной упаковке, и съедим вдвоем, пока папа на работе.

Мам! Пойдем домой.

«Это Сергий Радонежский, приложись, он по учебе помогает».

Глаза смотрят сверху вниз с высоты строго-строго. У всех строгие. В самый низ деревянной рамы — лбом ткнуться, выше не достать, даже если на носочках. В горле — сладость дыма. Священник ходит, пахнет сильно ла-да-ном. Свечка не втыкается никак в подсвечник, мнется воском в руке. Падает.

Мам! Почему все такие строгие на иконах?

Мам! Почему у того дяденьки руки трясутся?

Мам! Правда, что в храм не приходят здоровые и здоровые о Боге не думают?

Выдох. Лиза — глаза открывает, руки в карманы. Руки в карманы нельзя. Об этом тут же говорит незнакомый старичок рядом — головой неодобрительно качает. Лиза — руки из карманов, по швам.

Господин Щ. крестится, на его лице усталость. Поворачивает голову на Лизу — ободряюще улыбается. Кивает.

Мам! Почему этот юра з. меня так ненавидит, почему бог не запретит ему портить мои вещи, учебники, тетради, школьную форму, которую мы на последние деньги купили в августе на выхинском рынке, которую ты ночью подшивала перед самым первым сентября при свете салатовой кухонной лампы? юра з. на перемене ручкой шариковой, ярко-синей, исчертил всю страницу по двенадцатому уроку математики, мама, а бог не запретил ему.

Господин Щ.! Почему так ноет-крутит тело, почему тягостно-мучительно пробираться через поле-жизнь? Вы ведь верите, действительно верите. В Бога верите и немного в меня верите. Если любит, то почему любовь у Него колючая, странная? Молчите, Господин Щ., сами не знаете. Я найду вас, Господин Щ., найду потом и все равно спрошу. Не спрячетесь ни на одном из своих уровней.

Выйти из храма. Вернуться в очередь к иконе на улице. Ветер обжигает лицо, морозно-хорошо. В голове тишина храма. Красный платок женщины — запомнила. Солнце, уходящее ясное солнце — последним лучом по коже, ласково, соучастно. Пахнет сладкими женскими духами и сыростью весны.

Очередь подходит. Осторожно подняться на четыре ступеньки. Матрона Московская. Позади — его взгляд. Впереди — ее взгляд. Лиза делает глубокий вздох. Лиза медленно поднимает глаза на икону.

Солнца уже нет. Лишь узкая, как лезвие, полоска света на горизонте.

«Золотой час кончился», — думает она.

И больше не думает ни о чем.